Четвертое отречение 2 (Люди огня)

Восьмигранная мечеть сияла золотым куполом поверх голубых изразцов стен: солнце на небесах.

На этот раз Эммануил не вошел внутрь. Остановился метрах в трех перед входом, повернулся к толпе, поднял руки:

– Ваше ожидание подошло к концу, ваши надежды сбылись. Больше не нужно молиться о приходе Машиаха65 утром и вечером, сетовать на задержку и кричать ад мосай (доколе). Ваши страдания кончились, ваши грехи прощены – я с вами! Вы все – дети мои!

– Осанна! – прогремело в толпе.

Его лицо было вдохновенным, как во Франции во время ядерной бомбардировки, как в Риме после воскресения. Я вспомнил Копье Лонгина и стекающую с острия кровь.

– Здесь будет Новый Храм, Новый Иерусалимский Храм, я построю храм имени Господа, чтобы пришли к нему все народы и познали, что Господь есть Бог, и нет Бога кроме него. Я построю, не разрушая.

Он распростер руки к небу и благословил народ:

– Благословен Господь, Который дал покой народу своему Израилю!66 Да будет с нами Господь Бог наш, как был он с отцами нашими, да не оставит нас, да не покинет больше вовек и не отвратит лицо свое от Израиля! Период рассеяния кончился! Время изгнания прошло! Геула!67 Освобождение!

Матвей подал ему чашу вина.

– И я пью эту чашу за Новый Храм. Чашу Мессии.

Я встал по правую руку. Напротив сияла на солнце Елеонская гора, юго-западный склон, покрытый камнями надгробий. Отсюда должно было начаться воскресение мертвых, чуть севернее у ее подножия шумели оливы Гефсиманского сада, а далеко на востоке у подножия желтых гор стояла Дварака, казавшаяся золотой в лучах заката – Небесный Иерусалим напротив земного.

Мы остановились в Президентском дворце. Слишком скромно для Господа, но в городе не нашлось более достойной резиденции. В дальнейшим предполагалось перестроить цитадель, где когда-то был дворец короля Иерусалимского.

Через четыре дня, пятнадцатого нисана, с восходом первой звезды в Гефсиманском саду должен был начаться пир, посвященный входу в Иерусалим. Точнее пасхальный седер.

Двухтысячелетние оливы сада напоминали чрезмерно разъевшихся старух. Толстенные узловатые стволы, похожие на оголенные сухожилия и круглые шапки серебристой листвы. Их трудно было назвать красивыми, скорее впечатляющими.

Дорожки между оливами покрыли алыми коврами и поставили столы.

Арье Рехтер, знакомый мне по предыдущему визиту в Иерусалим, консультировал меня по седеру, то бишь порядку празднования песаха.

– Маца, харосет, горькие травы, соленая вода, – перечислял он. – А красное вино? Каждый должен выпить по четыре кубка вина.

– Да, вино… – Эммануил тоже наблюдал за приготовлениями. – Поезжайте к Силоамскому источнику и привезите оттуда столько воды, сколько нужно вина.

Силоамский источник находился в «Городе Давида» – самой старой части Иерусалима. Мы с Арье спустились по каменной лестнице и прошли к купели. В подземной комнате с каменным сводом, напоминавшей камеру средневековой тюрьмы, вместо пола сияла вода, чистейшая и прозрачная.

– Ну и что? – недоверчиво спросил мой спутник.

Вода словно закипела, замутилась, у дна заклубилась красная тьма.

– Что это, кровь?

Я его понимал. Мне тоже так показалось. Я склонился к воде, зачерпнул в ладони, попробовал.

– Вода. Самая обыкновенная. Хорошая.

Наваждение прошло. Перед нами снова была вода источника.

– Ну и что? – повторил Арье.

– Увидим. Если Машиах говорит, что нужна вода отсюда – значит нужна. Думаю, цистерны хватит.

Я приспосабливался к местной культуре. «Господь» здесь лучше не произносить, «Эммануил» – слишком фамильярно, а «Машиах» в самый раз. Мессия.

Наступили сумерки. Приглашенные представители израильской элиты заняли свои места за столами. Мария встала рядом с Эммануилом, накинула на голову полупрозрачное покрывало и зажгла две пасхальные свечи.

– Иногда зажигают по свече на каждого ребенка в семье, – сказал Господь. – Вы все – дети мои!

Он взмахнул рукой, и по всему саду вспыхнули маленькие свечи: на столе, на оливах, в гирляндах над аллеями. Тысячи свечей!

Народ замер. По-моему, хотел зааплодировать, но Господь предупредил это неуместное действие жестом руки.

– Во время пира, который состоится через полтора года, после воскресения мертвых, мы с вами должны пить вино пятитысячелетней выдержки «яйн мешумар», приготовленное в первые шесть дней творения. Я хочу угостить вас им немного раньше – сегодня.

По кубкам разливали воду из Силоамского источника.

– Это вода из источника в городе Давида, та, которую выливали на жертвенник во время праздника Сукот68. Вода была сотворена в первый день творения. Но это вино по слову Господа. Лучшее вино, находившееся на хранении – «яйн мешумар»!

– «Яйн мешумар»? – недоверчиво шепнул Арье. – А манну небесную он нам не предложит?

– Подождем, – тихо сказал я. – В общем-то, я не удивлюсь.

Я вспоминал рассказ Матвея о превращении чая в глинтвейн. Господь всего лишь повторял старое чудо, но с гораздо большим размахом.

Арье Рехтер шептал у меня над ухом:

– В книге Исход есть четыре обещания, данных Богом Моисею: Он «выведет, избавит, спасет и примет к Себе» свой народ. Поэтому пьют четыре кубка.

Эммануил взял первый кубок. Вода в нем заклубилась багровой тьмой, как несколькими часами назад в Силоамской купели, но не вернулась в прежнее состояние, а стала равномерно красной. Я взглянул на свой бокал. С его содержимым творилось то же самое.

– Господь вывел вас из Египетского рабства и выведет к свободе и миру Нового Века. За Новый Век, Век Мессии!

Он поднял кубок, но не стал пить, помедлил, взял его двумя руками, опустил голову.

– Обычно в этот день вы вспоминали о «десяти казнях египетских», выливая по капле за каждую казнь в знак печали о страданиях египтян. Мой путь к вам, к сожалению, тоже не обошелся без крови. Эту первую каплю я выливаю за погибших во время Европейской войны и в Риме прошлой весной. Час нашей радости – не час злорадства.

Капля, красная, как кровь, странно медленно упала на скатерть.

Он выпил. Я тоже пригубил содержимое бокала. Вино. Больше всего похоже на хойриге69, но очень хорошее. Просто классное! Я вспомнил чашу, которую выпил, пройдя через огонь в Китае.

Попробовал мацу. Пресный хлеб, похожий на уменьшенный в десятки раз кусок шифера. Хрустит, как чипсы. Довольно вкусно. Хлебец и хлебец.

Напротив меня сидел старик с бородой и пейсами ортодоксального иудея и взглядом бессмертного из-под кустистых бровей. Во взгляде светился ум и искра веселья.

– Это рабби Акиба, – с придыханием представил Арье.

Я посмотрел на него вопросительно, я не знал, кто это. Арье даже покраснел от моего вопиющего невежества.

– Знаменитейший мудрец эпохи таннаев70, один из основателей каббалы, учитель, приведший к Бар Косибе двадцать четыре тысячи своих учеников.

Благодаря иезуитскому воспитанию «каббала» звучала для меня примерно также как «черная магия». Я содрогнулся.

Рабби Акиба заметил. От бессмертного трудно что-либо скрыть.

– Каббала – это просто техника медитации, молодой человек, благодаря которой ищущий может слиться с Эйн Соф, Бесконечным.

– Такой еврейский суфизм, – кивнул Арье.

Рабби Акиба поморщился:

– Да, они кое-что заимствовали. Так вот, энергия из Эйн Соф изливается в сефироты, первая из которых Кетер (венец) соответствует воле и смирению, черному и белому цвету и священному имени «Эхейе»…

Все, я понял, что сейчас меня начнут грузить сефиротами. Редкая муть! Набредал в интеррете – хватило.

– А, кто такой Бар Косиба? – я решился на этот вопрос, рискуя показаться полным неучем, лишь бы сменить тему.

– Царь Козива. Он называл себя «Бар Кохба71» («Сын Звезды»). Точнее я его так назвал. Я принял его за Машиаха и сказал: «Восходит звезда от Иакова и восстанет жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых72». Только, когда он потерпел поражение, стало ясно, что он не Машиах.

О Бар Кохбе я знал только то, что он очень не любил христиан, и что его убили римляне.

– Эммануил столь же более велик, чем царь Козива, сколь Мир огромнее Иерусалима, – сказал рабби Акиба. – Надеюсь, на этот раз я не ошибся.

Арье намазал на мацу некую коричневую массу и подал мне. Я посмотрел с подозрением.

– Харосет, – пояснил он. – Смесь фруктов, орехов, специй и вина.

Попробовал – кисло-сладкая гадость.

– Харосет символизирует глину, из которой евреи в египетском плену делали кирпичи, – пояснил Арье. – А его сладкий вкус – это вкус свободы.

Да, когда кулинарное искусство подменяют языком символов, хорошего вкуса ожидать не приходиться.

Эммануил поднял второй кубок и пролил вторую каплю вина за погибших в Китае.

Потом подали барашка.

– Нет храма – нет жертвы, – сказал Эммануил. – Поэтому веками на ваших праздничных столах ягненка заменяло яйцо и баранья кость. Храма уже не было. Теперь все иначе. Храма еще нет. Но он будет. Это мое обещание, и я его выполню.

Он поднял третий кубок. Упала капля за погибших в Японии.

Арье продолжал читать курс кулинарного символизма. Мы макали петрушку и салат (горечь рабства) в соленую воду (символ слез).

Эммануил поднял четвертый кубок, вылил каплю за погибших в Индии, чуть помедлил, поднял голову и улыбнулся:

– Я принимаю вас к себе!

Это было рискованное заявление, впрочем, к четвертому кубку народ уже не обращал внимания на такие мелочи, как претензии на боговоплощение.

Налили пятый кубок. Я вопросительно посмотрел на своего консультанта.

– Пятый кубок наливают, но не пьют, – пояснил Арье. – Его называют «Кубок Илии».

Эммануил улыбнулся:

– Теперь пьют.

Я вспомнил о старике, который чуть не заставил толпу убить нас на площади у Стены Плача год назад, и которого арестовали с нашей подачи. Где он? В тюрьме его не оказалось. Выпустили. Скорее всего скрывается где-нибудь в пустыне.

Господь вылил пятую каплю за убиенных мусульман. Отпил из кубка:

– Я провозглашаю Век Мессии!

Век Мессии должен был объявить Илия, но он не удостоил нас своим присутствием.

Мы шли по ночному Иерусалиму. Евреи отступили от многовековой традиции празднования песаха в качестве семейного праздника и высыпали на улицу. Везде были музыка и танцы. Мы шли через танцующую толпу. Белые одежды арабских евреев, шорты и майки европейцев, строгие костюмы выходцев из Ирана. Евреи похожие на китайцев и индусов. Даже с кружочком краски на лбу. А ведь наверняка какой-нибудь Самуэльсон, хотя полное впечатление, что, скажем, Чандрагупта. Я здесь видел то еще чудо: кошерный китайский ресторан.

Толпа расступалась. Господь улыбался, благословляя народ. За ним шли апостолы. Мы были, как ангелы на людском пиру… или, как призраки.

Утром на городских рынках и даже в части магазинов появилось разливное красное вино под названием «Силоамское». На прилавках, цистернах и бочонках красовались наклейки «кошерное73». Я усмехался.

Дело было в следующем. Слух о вчерашнем господнем чуде быстро распространился по городу (чему немало способствовало радио и телевизор), и к Силоамскому источнику выстроилась очередь. И не зря. Вода, взятая из купели, неизменно превращалась в вино. Торговцы воспользовались ажиотажем и быстро смекнули свою выгоду. Правда, большей частью их «Силоамское» было дешевым арабским вином, перелитым из бутылок, то есть примерно такой же степени кошерности, как свинина.

В эту ночь произошло еще одно событие, куда менее забавное. На стенах Купола Скалы появились глубокие трещины. Я подумал, что это неспроста и вспомнил разрушение Лубянки. Эммануилу было крайне не выгодно наличие мечети на храмовой горе. Его храм должен был стать только его храмом.

Купол Скалы пообещали отремонтировать, но было не до того. Начался счет дней до праздника Шавуот, дня дарования Торы, христианской Пятидесятницы.

Эммануил поторопился пихнуть в газеты свою родословную, доказывающую его происхождение от Давида, ибо в народе тихонько шептали, что он возможно вообще не еврей. Родословная Эммануила частично совпадала с изложенной в Евангелии от Матфея, только после Иосифа следовал некий Иаков, а после него здоровый кусок от начала христианской эры до наших дней. Интересно, что Али там тоже был, по линии отца, через один из браков. А еще, у основания родословного древа, тоже по отцовской линии затесался Хирам – царь Тирский, тот, что поставлял кедры для храма Соломона и Хирам – тирский медник, что участвовал в отделке храма. Оба! Родословная занимала газетный разворот мелким шрифтом.

В легендах о храме Хирам – скорее архитектор, а не ремесленник, художник, творец и частенько богоборец. Тот самый – человек огня!

Я подумал, не переборщил ли Господь со своими предками. Здесь у них здоровенные базы данных по этому поводу – проверить же можно. Но евреи молчали. Вероятно, никаким известным данным родословная не противоречила.

Примечания