- -
- 100%
- +
На заключительном третьем инструктаже мы все держали в руках Кольты модели 1911 года. Я был убеждён, что делаю это особенно. Я хотел в это верить, и верил, потому что не знал наверняка. Тренировочная операция проходила в нидерландском лесу танцующих деревьев. Тогда я не знал этого. Лес был сух и тих. Солнце висело над горизонтом неподвижно, кряжистые переплетенные тени не двигались. Ветра не было, но ветви раскачивались над нашими головами. В качестве куратора с нами шёл кинолог. Он мог воссоздать собачью свору и наделить ее нужными инстинктами. «Я собрал для вас настоящих монстров, ребята. – Самодовольно заявил он. – Там есть тибетские мастифы весом по сто пятьдесят килограмм. Они не жрали уже шесть дней. Точнее, эти звери чувствуют себя так. Ещё я создал бойцовских ротвейлеров, каждому из которых неизвестный живодер отрезал уши. Теперь ротвейлеры свирепы от боли и хотят мести. Ещё там есть пакистанские бульдоги. Они вообще сложно поддаются дрессировке и контролю, поскольку в ходе селекции основной упор делался на развитие агрессии в отношении соперника в бою. То есть, они и так долбанные психи, но я добавил им злые ошейники с электрошоком. Гремучая смесь. В будущем нам предстоит побороться с куда более кровожадными и изощрёнными тварями, насколько я понимаю. Поэтому сейчас будем считать псов разминкой. Итак, ваша задача – выследить их всех и ликвидировать. Всего шестнадцать штук. Вы можете работать группами или по одиночке. Через час встречаемся здесь и проведём первый подсчёт. Погнали!»
Мы разошлись. В нескольких метрах от меня – параллельно – шёл Аль Пачино. Он не был похож на того Пачино, которого зритель привык видеть на экране. Этот Пачино был сжат, почти скукожен, резок и неуклюж. Между древесными стволами шептались сумеречные сливочные блики. Близкое и обыденное солнце не двигалось. Я ступал осторожно, но не чувствовал ног. Лес представлял воплощение первородной природной красоты и вместилище искусственной опасности. Лес был противоречив и таинственен. Некоторые деревья тянулись к небу до бесконечности. Я пожалел, что не смогу вынести отсюда фотографий и пытался запомнить все, что вижу, чтобы потом перенести на бумагу. Мне трудно было сконцентрироваться на задаче, потому что эстетическое наслаждение преобладало над боевым настроем.
Но благоговение быстро улетучилось, когда в шепотливых зудящих зарослях заклокотал глубокий рокот. Я поднял пистолет. Не моргал. Не делал резких вдохов. Аль Пачино остановился и скукожился ещё сильнее. Все вокруг напряглось и как будто затянулось зыбкой дымкой. Это Пачино материализовал свой страх. Скорее всего, против воли. Но мне не было страшно. Там нет ничего, чего привычно бояться в реальном мире. Там нет боли и смерти. Я называю его реальным только для того, чтобы не путаться. Ноги вели меня прямо в сторону утробного рычания. Хищник искал еды и крови. Он был космат и огромен – прямо за диким облезлым кустарником. Угрюм и голоден – в нескольких метрах от меня. Тяжёл и силён – прямо у меня на мушке. Я выстрелил. Потом – как только оскалившийся зверь посмотрел в мою сторону – ещё и ещё раз. Эхо бросилось в стороны. Пачино дрожал, но его маска была невозмутима. Я подошёл к мёртвому мастифу. От него пахло душным теплом и мокрой шерстью. На месте глаз зияли два бордовых мясистых кровоточащих отверстия. Щелкнуло и задрожало ещё несколько выстрелов справа. Раздался ликующий боевой клич. Кому-то нравилось происходящее.
Я осмотрел тушу. Огромная косматая голова была сплошь покрыта густой шерстью, которая скрывала пулевые отверстия. Я не попал бы в глаза зверя даже если бы имел опыт в стрельбе просто потому, что не смог бы разглядеть его глаз. Я не мог обьяснить себе произошедшее. Случайность? Плоды усердного изучения оружия? Я не мог найти ответа. Его дал Аль Пачино. Он перестал дрожать, подошёл к моей жертве, осмотрел ее с вдумчивым посапыванием и сказал: «Я слышал о таком. Это называется Проекционная Метаморфоза. Когда ты стрелял, то чувствовал то же, что чувствовал бы, если бы смотрел прямо в глаза такой псине, да? Ты как бы направлял в эти глаза всю свою концентрацию и сосредоточенность. Точно? Страх и внимание. А вместе с ними – и пули. Да. Я – теоретик. Я пришёл сюда наблюдать и изучать». Пачино пробудил во мне грандиозную, неведомую ранее силу – или, по крайней мере, ее ощущение. Он даровал мне триумф первой крови. Я поверил в собственное могущество. Тогда я не заметил этого, но теперь помню. Мы двинулись дальше. Лесной массив оживал. Защебетали птицы. Заросли папоротника приподняли раскидистые листья выше. Лес чувствовал меня.
Я спустился с косогора и среди густых задымленных светом зарослей увидел нечто неприродного происхождения. Это была перевёрнутая бригантина. Она лежала дном вверх – заросшая и ветхая, как сам мир. Я оглянулся. Аль Пачино рядом не было. Не у кого было спросить, что это за хреновина и что она делает посреди леса в Нидерландах. Я обошёл судно вокруг и сквозь щели заметил внутри свет. Желтый и пляшущий – свет от костра. Любопытство брало верх. Невозможно было идти дальше, не изучив объект. «Моя задача – ликвидировать угрозу, но имею ли я право пребывать в неведении, если действительно заинтересован в своём деле?» Это был риторический вопрос. Поиск мотивации, чтобы проникнуть внутрь. Я не имел права оставаться в равнодушном неведении, как и любой другой человек, заинтересованный в своём деле. И я начал подрывать лаз. Но сырые борта вросли глубоко в жирную бурую землю. То ли по привычной физической инерции, то ли из-за усердия, я стал глубоко дышать. Вокруг раздался бешеный и захлёбывающийся лай. Они учуяли меня. Я прислушался. Помимо лая до моих ушей доносился глухой, пульсирующий, пропадающий сам в себе звук. Это были сердцебиения псов.
Охотник или жертва? Я мог зажмурить глаза и закричать – чтобы выбраться. Чтобы проснуться. Но ничего кроме поражения это действие не значило. Более того, я не знал, смогу ли я вернуться к перевёрнутой бригантине. Будет ли она здесь, если я смогу вернуться. Лай приближался. Сердцебиения ускорялись. Я не сразу понял, что на самом деле не слышу их, а ощущаю. Кожей. Дыханием. Своей плотью. Самим своим существом. У меня были данные, с которыми можно было работать. Я стал дышать медленнее и расфокусировал зрение – так, как делал это, чтобы увидеть изображение в автостереограмме. Я разделил гул слышимых сердцебиений по интенсивности и глубине. Их было семь. Я распознал примерное расположение источников лая. Я представил, как бьются эти семь свирепых сердец. Как они сжимаются и разжимаются внутри семи плевральных полостей. Как пульсируют стенки. Я поднял Кольт модели 1911 года и выстрелил по одному разу в семи разных направлениях. Но мои манипуляции не сработали. В следующие несколько секунд я увидел несколько пар разверзнутых челюстей и очнулся.
Они разорвали меня. Грустная правда, настигающая любого, кто берет на себя слишком много. Мой триумф охотника сменился раздавливающим унынием жертвы. Справедливость восторжествовала. Факт – великолепное явление. Его можно пытаться оспорить, приукрасить, отрицать. Можно оправдывать или сомневаться в нем. Но он не перестаёт быть фактом. Ничто не может его изменить. Я сидел на кресле в одном из филиалов турагентства и слушал белый шум, смешанный с птичьим щебетом, скрипом качающихся древесных стволов и хрустким звуком шагов, неторопливо ступающих по гравийной тропке. Моя слабость и неопытность остались лежать растерзанными у борта перевёрнутой бригантины. Вернулись ли остальные? Сумели ли они побороть врага? Был ли кто-то, кто потерпел поражение раньше меня? Что бы сказала на это мисс Элис? Я вынул наушники и вышел в холл. Суетливая администраторша встретила меня покорным ликованием. Я до сих пор не понимаю, чему она так радовалась.
– Как вы себя чувствуете, Рэй?
– Нормально.
– Ну это ненадолго.
В ее глазах блеснуло злорадство.
По дороге домой я ответил на звонок с незнакомого номера. Это была мисс Элис о’Райли. Я узнал ее еще до того, как она представилась. Я бы узнал ее среди тысячи. Мисс Элис сообщила, что получила срочное сообщение о моей способности к Проекционным Метаморфозам. Аль Пачино доложил ей. Она ждала меня на первую боевую операцию через три дня. Как раз на ту операцию, где мне удалось поговорить с ней тет-а-тет во второй раз. В течение этих трёх дней я ездил по офисам турагентства, в которое приходил на погружение сам. Я пытался напасть на неуловимый след Пачино, но не мог найти даже тех, кто что-нибудь знал о бюро «Антифиар». Как наивно. Как предсказуемо. Стюарт рвался встретиться со мной, но я не мог. Не мог ни встретиться, ни объяснить, почему не могу встретиться. Моя сварливая пресная жизнь одарила меня не только сотней вопросов, но и тем, во что сложно было поверить. Я хотел верить, верил, но не знал наверняка. Может быть, на нас просто испытывали лекарство от депрессии и проверяли побочные эффекты? На самом деле, примерно с этого все и начиналось.
Бюро «Антифиар» появилось благодаря экспериментальному препарату, который должен был блокировать сновидения. Чтобы люди перестали видеть кошмары. Когда все началось, фармакологические компании ощетинились и воспряли духом. Им даже не пришлось изобретать болезнь, чтобы начать новый виток развития. Каждая из них – от гигантов вроде Химтека до скромных предприятий под руководством индивидуальных предпринимателей – развернули все резервы, которые были в их распоряжении. Людей кормили прекрасными обещаниями, маркетинговые отделы разрабатывали новые рекламные стратегии, государства давали чудовищные ссуды на разработки и эксперименты. Весь мир готовился к огромному эволюционному шагу. К спасению не только от эпидемии кошмаров, но и от неполноценного сна. От лунатизма. От нарколепсии. Общество восторгалось раздутой красотой перспектив, но продолжало вымирать. Многие садились на наркоту просто чтобы дождаться научного прорыва. Картели процветали. Психотропные и стимулирующие вещества наводнили бесчинствующий мир. Ходили слухи, что производители не справляются со спросом, а бароны не успевают отмывать деньги, потому что экономика приобрела односторонний характер. Капиталы потекли по другому руслу.
Люди хотели спать.
Никого больше не интересовали автомобили, одежда, мебель и электроника. Никто не хотел делать ремонты. Закатывать вечеринки. Делать маникюр и лазерную эпиляцию.
Люди хотели спать.
Врачи и социальные службы с трудом отбивались от потоков угнетенных страдальцев, ищущих способа поспать хотя бы пару часов. Больницы были переполнены слетевшими с катушек бедолагами. Санитары падали замертво от переутомления и стресса. На их место приходили новые – те, кто совсем недавно открыл для себя психостимуляторы и ещё не успел познать горечь последствий этого открытия.
Расцвёл полицейский произвол.
Умерших вывозили в самосвалах и сжигали в огромных зловонных котлованах, потому что мест на кладбищах не хватало. За полгода мир изменился до неузнаваемости, но этого невозможно было ощутить в полной мере, наблюдая за изменениями в реальном времени. Жизнь вне сна стала гораздо труднее, печальнее и ужаснее, чем все то, что людям приходилось видеть, когда они засыпали. Общество ждало благословения от фармакологии с воздетыми руками. Лицо общества было отчаянно и перекошено идолопоклоннической надеждой на избавление от недуга. Кто-то начинал осознавать реальные ценности. Кто-то зарабатывал деньги на чужой беде. Некоторые верили, что именно они смогут остановить творящийся ужас. Иные полагали, что творящийся ужас – это заговор власть имущих. Но реальные ценности всегда были реальными ценностями. Деньги, заработанные на беде, тратились на то, чтобы не обращать внимания на эту беду. Творящийся ужас стал самостоятельным защищённым механизмом, а заговоры не раскрывались.
Все шло своим чередом.
Я верил, что природа или высшая сила или что бы то ни было, что живет с нами рука об руку, узрело необходимость в коррективах. Я не знал этого наверняка. По той ли причине, что кошмары обошли меня стороной, или потому, что я всегда хотел делать нечто важное, я откликнулся на приглашение в бюро «Антифиар». Возможно, меня подстегнул обыкновенный стадный инстинкт, и мне хотелось причаститься социума хотя бы таким способом. А может быть, я ощущал себя неприкосновенным для Всемирного страха и предполагал, что этот иммунитет может не только ограждать меня, но и помочь другим. Каковой бы ни была причина, следствием стал я сам.
Глава 2. Подножие айсберга
«Закройте глаза. Представляйте». Мисс Элис о’Райли читала с листа: «Свет был приглушен и мокр от дождя. Веранда скрипела половицами под тяжёлыми охотничьими сапогами Джерри. Он ходил туда-сюда – то помешивал угли в ржавой жаровне, то выглядывал из-под навеса на темное небо. Пахло чуть подгоревшим, но сырым горячим мясом. В доме, к которому прилегала хрусткая веранда, никто не жил уже с десяток лет, поэтому Джерри не волновался, что его бессознательный ритуал кого-то побеспокоит. Или кто-то побеспокоит его бессознательный ритуал.
В углу, около косой двери лежал здоровенный чёрный пёс, следил за шагами хозяина и поводил бровями – увесистыми, как пирамиды. Иногда пёс поглядывал на жаровню и раздувал большущий мокрый нос, но не поднимал головы с лап. Дождь бился по крыше, клеклой траве, заросшей плиточной кладке тропинки, ведущей к иссохшему бассейну, похожему на огромную пустую глазницу земли. На ее дне дождевые капли собирались в грязную шумную лужу и отражали небо, с которого упали.
С сапогов Джерри, подсыхая, опадали куски глины. Это была лесная, пахнущая мхом и сухой хвоей глина – вязкая и тугая, как патока. На лопате, стоявшей около пса, была та же глина. Тремя часами ранее, выкапывая длинную прямоугольную яму, Джерри был готов ко всему – к облаве, преследователям, диким кабанам, задубевшей почве, но только не к тому, что ожидало его под слоем дёрна. Ещё один труп. В кузове пикапа лежало одно мертвое тело – то, от которого Джерри должен был избавиться. Завёрнутое в пестрые складчатые гобеленовые шторы. Лёгкое и, наверное, даже хрупкое. Язык лопаты наткнулся на второе. Подгнившее, грязное, пожёванное плотоядной мразью, но ещё достаточно целое для того, чтобы понять, что это – тело. Джерри раскопал его целиком. Он снял слой маслянистого дерна рядом с обнаруженным пластилинистым трупом и провёл ингумацию с тем телом, которое привёз с собой. Деревья клонились под ветром, терлись стволами, щёлкали синими ветками. Вокруг было то, что обычно называют желанной тишиной – отсутсвие надоевших звуков. Только здоровенный чёрный пёс ворчал вокруг пикапа.
По дороге обратно он сидел на пассажирском сидении и безучастно хмыкал в темноту. Его звали Рой. Пёс редко откликался на эту кличку. Джерри полагал, что Рою не нравится собственное имя, так как нельзя было назвать пса глупым, невоспитанным или неусидчивым. Нельзя было найти иной причины, по которой Рой не откликался на свою кличку или откликался, но с большим трудом и неохотой. У Роя был характер – и Джерри любил его за это. А ещё Рой обладал пугающей интуицией – чуял опасность или успех заблаговременно, как будто у опасности или успеха был запах. Рой был спокоен и умиротворён с того момента, как Джерри погрузил труп в кузов пикапа и проделывал все последующие манипуляции. Джерри так привык полагаться на своего своенравного компаньона, что не знал, как будет жить без него, когда того не станет. Кончина Роя – единственное, что пугало Джерри в жизни. И, желая заботой отсрочить этот момент, Джерри положил перед псом мощный лоснящийся кусок мяса, а себе взял кусок поменьше.
Дождь был таким сильным, что к утру наполнил бассейн. Откройте глаза».
Это были наши вводные данные. Группа из девяти оперативников, отобранных из нескольких десятков проходивших инструктажи, сидела вокруг большого квадратного стола. В каждой кобуре – Кольт модели 1911 года. На каждом лице – маска. Через несколько мест от меня сидела та, кто был в маске Авраама Линкольна на первом инструктаже. На этот раз ее лицо было скрыто под лицом Джейкоба Миллера. Он был ветераном Гражданской войны в США. В перестрелке он получил пулю прямо в лоб, и сослуживцы оставили его тело на поле боя. Но Джейкоб не погиб. Он очнулся среди мертвецов и сам нагнал свой отряд. Он прожил ещё пятьдесят четыре года. Через несколько лет после того боя из раны Миллера выпал кусок свинца. Через несколько лет ещё один. Отверстие от пули всю жизнь красовалось прямо между его бровей. На маске оно тоже было. Человек, создававший маски для оперативников был настоящим гением истории и визуализации. Меня и «дырявую башку» назначили напарниками в операции «Альфа». Было ли это совпадением, или координаторы были осведомлены о моей заинтересованности, я не знаю до сих пор.
Но факт остаётся фактом.
Закончив представлять вводные данные, мисс Элис о’Райли подозвала меня. Она сказала: «Я хочу пожелать Вам удачи, Рэй. Мы все находимся в начале пути, и не можем утверждать, что удача нам не понадобится. Но прежде, чем Вы отправитесь, я хочу задать Вам вопрос». У меня дрожали руки. Потел лоб. Передо мной стояла царица, за которую нам предстояло пролить кровь. Да, мне нравилось так думать. Мне до сих пор нравится, что тогда я думал именно так. «Если все пройдёт удачно, – ее голос, ее мимика, ее вкрадчивая сила, – Вы готовы будете отказаться от своей карьеры? У нас очень много работы». На самом деле, ей не было интересно, брошу ли я свою работу, чтобы посвещать бюро «Антифиар» большую часть своего времени. Она хотела, чтобы так было. Она манипулировала мной и, наверняка, не только мной. Мисс Элис о’Райли знала о своём даре, и не стеснялась пользоваться им. Может быть, она догадывалась, что и я знаю о нем. Я смотрел ей в глаза и видел в них огонь – огонь веры в дело. Жизненосный и бушующий. Она хотела, чтобы я сказал «да». Она алкала преданности бойцов, потому что знала, что без нас она – никто. Я был падким на ее чары, но, разумеется, не хотел показать этого. Времена, когда мужчину ценили за искренность остались далеко позади. Теперь эта искренность должна быть предсказуемой и определенной.
Мы находились в специально спроектированном внутри сна помещении. Пока остальные готовились к выходу в область операции, я и мисс о’Райли стояли настолько близко друг к другу, что я мог коснуться ее дыханием. Она вовлекла меня в игру не между начальником и подчиненным, но между мужчиной и женщиной, и я не мог позволить себе проиграть. Проиграв, я бы раскрыл перед ней все карты. Дал ей власть над собой. «Я посмотрю, как будут развиваться события, мисс о’Райли. Если бюро сможет предложить мне что-то важное, мне будет, о чем подумать. А сейчас давайте сконцентрируемся на задаче». Она была непреклонна. Она знала, что я принял ее вызов, и азарт пробежал мурашками по ее предплечьям. Мисс о’Райли мягко улыбнулась и кивнула. Наблюдая со стороны, можно было бы подумать, что таким образом она одобряет мою нацеленность на выполнение миссии. Но мы с ней знали, что это не так. Мы практически не общались словами. Слова были прикрытием. Профессиональным вербальным общением. На самом деле мы общались импульсами. В миру это называется пробежавшей искрой.
Перед нами открыли дверь – и мы вышли на ту самую террасу, где Джерри жарил мясо для себя и пса. Глубина эмоционального фона сна Джерри была поразительна. Его отношение к Рою и сам портрет пса не оставили равнодушным кинолога, который создавал для нас цели в третьем инструктаже. Кинолог пошёл с нами. В нашу задачу входило узнать, чей труп нашёл Джерри, и чей труп он закопал. Нужно было понять, откуда они взялись. Что они значили. Мы ещё не знали, с чем мы боремся, и как с этим бороться, поэтому приходилось действовать практически наощупь. Мы были первопроходцами.
В бассейне до сих пор стояла вода – та самая, что заполнила его до краев во сне Джерри. На половицах террасы лежала сухая глина. А в углу – около двери, из которой мы вышли – большой чёрный пёс по имени Рой. Он смотрел на нас – выходящих – как на декорации. Кинолог выступил вперёд оперативной группы и окликнул собаку по имени. Колыхнулась трава. По грязной маслянистой воде в бассейне прошла рябь. Над нами висело хмурое серое небо. Местами сквозь сплошную плоскость облаков пробивался оранжевый свет.
Пёс вздохнул. Кинолог подошёл к нему и сел на корточки. Протянул руку, чтобы дать зверю привыкнуть к себе. Оперативники разбрелись по территории в поисках информации. Они походили на грибников. Я стоял на террасе около жаровни, в которой Джерри жарил мясо, и держал ладонь на рукоятке Кольта. Рой не реагировал на предложенное кинологом знакомство. Будучи в обличии пса, псом Рой не являлся. Он отреагировал только когда кинолог обхватил рукой его нос и верхнюю челюсть, демонстрируя доминирование. Пёс дернулся в сторону и ухватил кинолога зубами за предплечье. Я уже убивал собак и знал, что делать, чтобы бить наверняка. Но кинолог сказал: «Ничего не делай». Рой разжал челюсти через несколько секунд. Он снова положил голову на лапы и поводил глазами по оперативникам, которые возвращались к террасе. Они ничего не нашли. Само собой, они ничего не нашли. Кинолог знал куда идти – и он повёл нас. Вверх по дороге, лежащей за домом, между непроглядными стенами сосен.
– Маршрут коридорный, – говорил он, – заблудиться будет невозможно.
– Далеко идти? – спросил Уинстон Черчилль, ковыляющий позади.
– Достаточно, – буркнул кинолог, – неплохо бы заиметь транспорт.
– Кто займётся?
– А кто-нибудь изучил какой-нибудь… не знаю… семейный минивэн?
– Жалко, что здесь не работает, как в Матрице. Кнопочку нажал – и программа прогрузилась.
– Ты совсем обленился, Морфеус. Кстати, ты Морфеус или Лоуренс Фишбёрн?
– Кто такой Лоуренс Фишбёрн?
– Пха-ха-х!..
Отряд дружно лопотал и подшучивал, шаркая подошвами о старый асфальт. Колорит персонажей превращал происходящее в сказку. А наша цель – в страшную сказку.
– Что ты видел? – спросил я у кинолога.
– Что?
– Ты что-то увидел, когда пёс укусил тебя.
– Откуда ты знаешь?
– У тебя глаза бегали, как у того, кто видит сон.
– Хм… хм… Да. Я всё видел. Где они были. Что делал Джерри.
– Думаю, что Джерри сам создал этого пса. – Сказал шагающий сбоку оперативник. Это был тот самый Аль Пачино из третьего инструктажа. Я узнал его голос. – Джерри облёк защитный механизм в привычную для самого Джерри форму. Но, как и говорила мисс о’Райли, если знать только то, как объект выглядит, он не будет функционировать должным образом. Функционал пса придумал сам Джерри. Неумышленно, разумеется. Сам он вообще не принимал участия в происходящем. Он просто наблюдал.
– Может, нам надо было убить пса?
– Не стоит. Пока мы должны только собирать информацию. Неизвестно, как отсутствие защитного механизма повлияет на сны Джерри.
Кинолог приподнял руку с разорванным рукавом и следом от укуса и усмехнулся. Рана не кровоточила. «Ничего личного, – сказал он, – просто бизнес». Кинолог был в маске Аль Капоне. Мы остановились у тропы, уходящей в лес.
Преодолев пару холмов по раскисшим колеям, мы вышли на маленькую поросшую опушку. Трава на ней была примята, в середине виднелась свежевскопанная земля. «Ну, – крикнул оперативник в маске Морфеуса, – кто будет копать?» Я подался вперёд. Инстинктивно, не представляя, что значит растревожить могилу. Поговаривают, что такое занятие во сне предзнаменовывает скорый развод. Вспомнив это, я улыбнулся. «Эй, храбрец! Держи лопату». Я принял инструмент от Джейкоба Миллера и аккуратно прощупал свежую почву. Затем раскидал ее в стороны, открыв свету большой гобеленовый свёрток. Моя напарница, скрытая под маской солдата Гражданской войны, стояла рядом со мной. Остальные держались в стороне. Мы с Джейкобом взяли свёрток с двух сторон и высвободили его из-под оставшейся земли, переложив на траву. «Эй, – раздался крик, – вы кто?» Весь отряд взялся за оружие. «Дышать ровно! Не моргать, – напомнил кинолог, – оружие в кобуре!» Он принял на себя роль командующего – и никто из нас не был против. Со стороны дороги в нашу сторону шел человек. Он двигался осторожно, всматривался, раздвигал ветви кустов руками и уклонялся от них, будто боялся, что они причинят ему боль.
Незнакомец шел, но не приближался. Земля под его ногами сдвигалась, как траволатор.
– По всей видимости, это гражданский, – сказал теоретик, – ему интересно узнать, кто мы, но его осторожность модерирует окружение, и не пускает.
– Значит, это просто человек, который уснул и попал сюда? – Спросила моя напарница.
– Похоже, что так.
– Значит… сейчас мы – его кошмар?
Ответа не последовало. Оперативная группа была озадачена внезапной инверсией своей роли. Мы пришли сюда затем, чтобы избавить людей от мучения, но сами стали его причиной. Бахнул выстрел, и гражданский тяжело осел наземь. Оперативник в маске Черчилля убрал Кольт в кобуру и сказал: «Сколько он там ещё елозил бы? Мы сюда не на прогулку пришли». Следующая пуля предназначалась ему самому. Решение взял на себя кинолог. Капоне, убивший Черчилля. Мы все знали, что кинолог поступил верно, и продолжили делать то, зачем пришли, не комментируя случившееся. Мы все боялись, и не предпринимали ничего лишнего. Мы развернули гобелен. Там было белое-белое, гладкое, почти фарфоровое тело девочки-подростка. Я присел рядом, чтобы лучше рассмотреть находку и увидел, что ее глянцевые веки дрожат. Моя напарница тоже видела это.