Гипнос. Иллюстрированное Издание

Мне было холодно, но я не замечал этого. Я сказал, что мы были в каком-то музее.

– Второй инструктаж проходил в Западном здании Национальной галереи искусства, в Вашингтоне. В действительно существующем месте. Любой сон, который ты видишь происходит не на каких-то выдуманных локациях. Он происходит здесь. Прямо на нашей бренной планете Земля. Мхм-мда. Разница лишь в том, как при этом работает твой мозг. Что он видит. Что он может видеть. Когда происходит погружение, ты перестаёшь быть своим телом – так же, как и всё, что когда-либо тебя окружало, перестаёт быть материальным. Все становится энергией, обретшей знакомую форму. Точнее, все открывается таковым. Так же как Микеланджело мог превратить глыбу мрамора в скульптуру Давида, человек может превратить энергию в форму. Стены той галереи появились из-за того, что строители и архитекторы вкладывали в неё силы. Внимание. Знания. Сосредоточенность. С одной стороны, они ставили один камень на другой, а с другой – преобразовывали энергию.

Мне было неудобно стоять посреди зала и мешать людям работать. Надоело слушать излияния Шеффилда Биссела. Но он был воодушевлён, а я – вежлив.

– Энергия – это такой же ресурс, как мрамор, глина и цемент. Их добывают и превращают в прекрасные здания. Или в ужасные. Мда. То же самое происходит и с энергией, только ее не нужно добывать. Ей нужно управлять. Вот этот экран, – мистер Биссел снова указал на цифровую динамичную карту, – это карта мира снов. Мы сотрудничаем с институтом сейсмологии, чтобы получать данные о сейсмологическом фоне и кодировать частоты в слышимый белый шум. Тот самый, который звучит в твоих наушниках перед погружением. Пришлось потратить солидную сумму денег, чтобы обзавестись оборудованием, которое будет максимально точно воспроизводить эти шумы. Мда. Так же туда примешиваются геомагнитные помехи, создаваемые планетой в разных местах. Ещё мы включаем в звукозаписи звуки естественных обитателей – то есть животных, насекомых, или звуки окружения в случае, если место обжито людьми. Эти аудиодорожки нужны для того, чтобы настраивать мозг на определённые характеристики энергии, царящей в нужном месте. К этой карте привязаны все соответствующие данные. Ещё на ней видны очаги и эпицентры кошмаров, а так же их точечное расположение. Эта карта – вся моя жизнь. Да, у меня есть возможность отгрохать Цитадель Сна, благодаря моему ненаглядному папочке, но если бы такой возможности не было, я справился бы сам, один, в одной комнате, с одним компьютером. Возможно, когда-нибудь я так и сделаю. Прикрою эту лавочку к хренам и продолжу делать то, что должен – в затворничестве. А я должен помочь людям не сходить с ума от кошмаров. Сократить количество детских травм. У меня большая цель, но разве можно ставить перед собой маленькие цели? Ставить перед собой маленькие цели – значит не уважать себя. Я не буду ни о чем тебя просить, не буду приказывать, не буду рекомендовать. Ты знаешь, что здесь происходит, и знаешь, какую цель мы преследуем. Я приглашаю тебя стать частью бюро. Проекционной Метаморфозой не обладаю даже я, хоть и посвятил снам больше двадцати лет своей жизни. Через полчаса начнётся погружение и операция «Браво». У заказчика все в порядке со средствами и он боготворит свою пигалицу, которая мучается от кошмаров. Ты войдёшь в лифт и нажмёшь одну из кнопок – вверх или вниз.

По закону драматургии, передо мной должен был стоять острый терзающий выбор. Переломный момент истории и становления. Вся эта приевшаяся мишура, которая порядком надоела авторам, алчущим интриги и внимания циничного читателя или пресытившегося зрителя. Но у меня выбора не было. Безусловно, он существует, как явление, но никакой свободы действий это не предоставляет. Сделанный выбор – это характеристика личности. А личность однообразна.

Мистер Биссел вернулся в своей кабинет, а я, войдя в тяжеленный громыхающий лифт, нажал кнопку «Вниз».

«Закройте глаза. Представляйте». Мисс Элис о’Райли снова читала с листа: «В гостинице «Обливион Инн» играла старая музыка с голосами Дина Мартина, Джона Леннона, Марайи Кери и Бинга Кросби. Щеки горожан горели морозом, горячительными напитками, ожиданием волшебства. Вестибюль гостиницы был убран богато и со вкусом – будто хозяин австрийского поместья ждал на приём высокопоставленного чиновника, страдавшего нездоровой – возможно даже извращённой – страстью к атрибутам зимних праздников. Но ждал с исключительно корыстной целью.

Портье стояли у дверей в суконных ливреях с золочеными галунами и в белых перчатках – торжественные и стерильные, – но глаза их казались запотевшими. Администратор за стойкой сиял жемчужной улыбкой, безупречным маникюром, запонками с драгоценными камнями в рукавах рубашки из английского шелка, но у него дрожали руки. Метрдотель лично предлагал гостям приветственные напитки в идеально чистых хрустальных бокалах, кланялся с почтительной физиономией и приглаживал глянцевые, уложенные на выверенный пробор волосы, но вены на его висках готовы были лопнуть.

В зоне ожидания вестибюля на огромном бордовом диване с львиными ногами Трейси Дэйл рыдала уродливо, совсем не как в кино. Сопли с кровавыми прожилками текли ей в рот, волосы липли к щекам и опухшим векам, от макияжа осталась грязная мазня. Миссис Дэйл портила всем праздник. Портье, администратор и метрдотель бросали на неё редкие стервятнические взгляды. Они не знали, что с ней делать. Ей нельзя было помочь, потому что она отказывалась с кем-либо говорить. Нельзя было попросить покинуть вестибюль, нельзя было объяснить, насколько дурную роль она играет во всеобщем предпраздничном восторге. Они могли только бросать на неё моментальные стервятнические взгляды – в надежде, что следующий взгляд не найдёт ее на диване.

Напротив Трэйси Дэйл в кресле из того же гарнитура сидел Санта-Клаус. Он смотрел на неё неотрывно. У него была огромная пушистая борода, закрывающая половину туловища и вздутая тяжёлая копна волос, на которой красный бархатный колпак не в силах был удержаться и поэтому просто лежал сверху. Волосы и борода у Санты были чёрными, как экран выключенного телевизора. Зрачки Санты заполнили почти всю радужную оболочку и отражали всё. Гирлянды, мишуру, потолочные хрустальные сороколамповые люстры, надменную пузатую ёлку с бутафорскими подарками под ней, вращающиеся двери и белые перчатки портье. Санта видел периферическим зрением, как в окна бьется бешеный снег, как метель рвёт воздух, как зима превращает улицу в танец режущей мерзлоты.