- -
- 100%
- +
– Она не мертва, – сказал я.
– Встать в кольцо вокруг объекта, – скомандовал кинолог.
Теоретик подошёл с другой стороны и осмотрел тело. Он обнаружил как будто нацарапанные ногтями надписи на внутренних частях бёдер. Надписи гласили: «Не трогать». Вокруг было зябко и сыро. Пейзаж удручал унылыми грязными зарослями. Оперативники следили за обстановкой молча. Тело Черчилля быстро высыхало, утопало в дёрне и одновременно с этим обращалось в рассеивающийся туман.
– Что думаете?
– Жесть какая-то, бля…
– Эт, канеш, неприятно, но на кошмар не тянет, не?
– Ну его, чтоб мне пусто было…
– По всей видимости, – пробормотал теоретик, – у Джерри извращённые наклонности. Он пытался избавиться от них – вроде как закопать. А другой труп нашёл на том же месте, куда хотел закопать этот, потому что пытался избавиться уже не первый раз. Твою мать.
– Твою мать. Ты чо морочишь?
– Никакой мороки. Просто аллегории. Есть мысли получше?
– Ага. Валить отсюда.
– Значит, он сам и создал свой кошмар? – спросил сидящий рядом со мной Джейкоб Миллер.
– Это лишь теория, – сказал теоретик.
– Что будем делать? – спросил Морфеус.
– Свою работу, – ответил кинолог. – Мы должны ликвидировать объекты, хотя, если наша теория верна, то Джерри заслуживает мучений.
– А вдруг он и без того мучается? Он же пытался избавиться о наклонностей.
– Не нам решать. Это неважно. У нас есть задача. Мы должны… сжечь эту… – кинолог сглотнул и сжал губы, – и тот второй труп, который нашёл Джерри.
– Ты спятил? Она же живая.
– Может, остановимся на сборе информации?
– Да! Доложим, узнаем что делать и вернемся.
– Она не живая. Это – плод сознания Джерри.
Я смотрел на дрожащие веки фарфоровой девочки и не понимал, кто говорит.
– Мы не можем.
– Вы о чем вообще?
– А что ты предлагаешь?
– Понесём в штаб.
– Мы не можем вернуться в штаб. Выйти отсюда – можем. Но совсем.
– Да, в штаб мы не попадём.
– Если эта дверь на террасе впустила нас сюда, значит и обратно в штаб пустит.
– Мы не знаем техники.
– У нас есть задача!
Пока оперативная группа вела дискуссию, я предложил напарнице закончить дело. Она должна была раскопать второй труп, а я – сделать так, чтобы фарфоровые веки перестали дрожать. Она подумала пару секунд и кивнула. Поднялась на ноги и взяла в руки лопату. Я достал из кобуры Кольт модели 1911 года скользкой от мерзкой липкой влажности ладонью и приставил к белому глянцевому лбу. Я знал, что нахожусь во сне. Знал, что никаких дурных последствий мои действия за собой не повлекут. Знал, что здесь нет смерти. Я уговаривал себя нажать на курок, но у меня плохо получалось. Дуло упиралось в беззащитное хрупкое создание, которое не могло защищаться и не несло угроз. Мне было жаль это создание. Да, сон напугал Джерри, угнетал его, мучал его и продолжался слишком долго, но эта кукла с дрожащими веками не была тому виной. Виной был сам Джерри. Он и был причиной своих ночных кошмаров. Так думал наш теоретик, и я был согласен с ним. Но я пришёл не чтобы судить людей, а чтобы помочь им не потерять жизнь. Долг или милосердие? Принять решение мне помогла мисс Элис о’Райли. Я знал, чего бы хотела она.
Моя напарница отыскала второй труп. Мы перенесли к нему тело на гобелене и подожгли их. Морфеуса вырвало. Гарью не пахло, дыма не было. «На какую муть мы с вами подписались, ребята…». Мы драматизировали, потому что не были привычны. Не были хладнокровны, и принимали происходящее слишком близко к сердцу. Как будто общественное мнение все-таки существовало. Как будто коллективный разум отказывался принимать принятое коллективом решение. Но мы должны были действовать, потому что если действовать не стали бы мы, общество так и осталось бы стоять с воздетыми руками в ожидании подачки от фармакологических компаний до тех пор, пока не упало в бессилии.
Поэтому огонь горел.
Поэтому в обойме моего оружия не хватало одного патрона.
Поэтому я надломлял себя.
Поэтому я терял жизненную силу.
Поэтому я мёрз вечерами.
Причина и следствие.
Возможно, дело было в самоотверженности и желании помочь слабым. А может быть, я знал, что на этом пути можно стать не просто хорошим по отношению к другим. Не просто хорошим, а великим.
В третий раз я говорил с мисс Элис о’Райли в непринужденной обстановке. Она сама позвонила мне и пригласила на вечерний салат в бар «Красный слон». Там подавали хорошие нажористые пончики и невероятно густые молочные коктейли.
Мне было плевать на салаты, но я знал, ради чего туда можно было пойти. Мисс о’Райли опаздывала, а я презирал непунуктуальность. Но если через два дня будет насрать на то, что происходило позавчера, зачем переживать сейчас? Я откусил от одного из принесенных ладной официанткой пончика и почавкал. Было приторно и невкусно, в джеме чувствовалась химия, тесто зернилось, обсыпка пластмассово хрустела на зубах. Я повторил свой вопрос, заданный самому себе. Риторичность проглядывалась хорошо. «…зачем переживать сейчас?» Голова работала в верном направлении, но нутро отказывалось играть с ней в унисон. Успокоить себя я не мог. Никто не мог успокоить меня – даже вечер, бывший прекрасным в противовес пончику. Прохладно, ясно, свежо и чисто. Такой погода должна быть всегда, чтобы не обращать на себя внимания. Не раздражать. Такой она должна быть, чтобы творить гармонию. Такой она должна быть, чтобы созидать покой и комфорт. Но погода – та ещё мразь, поэтому она такой почти никогда не бывает. И поэтому о ней так любят говорить. Поэтому же за ней следят, ищут закономерности, пытаются предсказывать и контролировать. Была бы погода умницей, ей бы не уделяли столько внимания. Но погода – мразь. Я убеждался в этом в течение каждого года, год за годом. А в редкие дни, когда нужно бы наслаждаться природным благоволением, я ждал от погоды подлянки. Какого-нибудь мерзкого дождя, грустных низких туч, приползших ночью неведомо откуда, или бешеного ветра, опрокидывающего мусорки и наводящего срач в бурых дворах. Конечно, мои ожидания всегда оправдывались. И всегда будут оправдываться. Не через день, так через два. Хороший вечер не был моим выбором. А вот плохой пончик – был. От этого становилось скучно и совсем, совсем невкусно. «Красный слон» начал экономить. Продукт потерял качество.
Теперь я точно знал, с чего начать разговор. «Не советую пончик с клубничным джемом». Да, так и надо. Дать мисс о’Райли понять, что обстановка действительно непринужденная.
Но эту заготовку начала разговора пришлось применить иначе. В «Красный слон» зашла Ронда – я не видел ее уже давно. Она узнала меня от входа. И я как будто был готов. Легко, аккуратно и просто предупредить о пончиках. Никаких воспоминаний о прошлом, вроде «Помню, что в последнюю нашу встречу на тебя было больно смотреть». Она тоже помнила, но не хотела, чтобы об этом помнил кто-то ещё. А уж тем более не хотела того, чтобы ей бросали в лицо это напоминание. А вот предупредить о плохом выборе – это отличный вариант.
Смотреть на неё на этот раз оказалось не больно, но все равно неприятно. Тоскливо. Она казалась счастливой и тоскливее всего было именно оттого, что она казалась счастливой, но таковой не являлась. Опущенные плечи, неухоженные волосы, нервная походка, глаза, в которые не хотелось смотреть из-за их внутренней тесноты – все это громоздилось над фальшивой кукольной улыбкой. Улыбка Ронды была такой же пластмассовой, как обсыпка на пончике. Может быть, эта улыбка тоже хрустела на зубах.
– Я знаю, что на меня больно смотреть, – сказала Ронда.
Она села не напротив меня, а рядом со мной. Я потеснился. Другая официантка – замызганная мексиканка – принесла ламинированный замызганный листок меню.
– Не советую пончик с клубничным джемом.
– А что советуешь?
Ответа на этот вопрос я не приготовил и пожал плечами.
– Тогда я возьму пончик с клубничным джемом. С ним хотя бы все понятно.
Ронда оглядела меня. Ее улыбка стала чуть более естественной, чуть менее пластмассовой.
– Ты весь на взводе. Что такое?
– Не знаю.
– Ой, брось ты это.
– Не знаю. У меня нет причин нагонять таинственность.
– Нагонять таинственность, – она хихикнула. – Ты что, перечитал Уитмена? В общем-то, мне нужна помощь, – сказала она, – я не спала уже больше двухсот дней. С трудом отличаю, что происходит на самом деле, а что я придумываю. Точнее, не придумываю, а просто вижу.
– Вот так прямо в лоб?
– Хочешь сначала обменяться любезностями? Как ты живешь?
– Понял, ладно. Если так, то откуда ты знаешь, что я настоящий?
– Я все взвешиваю но совесть. Если мне совестно делать всякие пакости в обстоятельствах, в которых я нахожусь, значит, эти обстоятельства реальны. Хотя, реальны – это не совсем правильное слово. Да ничто здесь не будет правильным словом. В общем, не сон. Ты поможешь мне или нет? Я спать не могу, потому что вижу… или сама придумываю ужасные и отвратительные кошмары. Не могу это выдерживать. Никто из врачей не смог мне помочь. Ни препараты, ни ингаляции, ни травяные ванны. Алкоголь и наркотики тоже не работают.
Глаза Ронды мерцали, как бутылочное стекло. Улыбка была пластмассовая. Кожа матовела и тянулась на скулах, как резина. Вся физиономия будто состояла из материалов, сотворенных руками человека. Теперь уже я засомневался в настоящности Ронды. Над ней как будто поработал опытный таксидермист, заменивший несохранившиеся части тела настоящей девушки на искусственные. Ее психологический раскол дурно влиял и на внешность.
– Как ты здесь оказалась?
– Пришла пешком. Я живу недалеко.
– Пришла ко мне?
– Нет. Но я должна была быть здесь. Может быть, и из-за тебя. Это, ну, не хочу пока… Давай не…
– Не объясняй. Чем я могу тебе помочь? – Спросил я.
– Я не знаю. У меня почти не осталось связей с людьми. Ну, связей внутри меня. А ты почему-то там есть. Может быть, потому, что мне никогда не приходилось ничего тебе объяснять и ты просто по наитию делал все так, как я хотела. Нет, не как я хотела. Так, как было для меня лучше. Вот я и подумала, может, ты и в этот раз сможешь что-нибудь разглядеть. Я не знаю. Все это звучит чудовищно. Я не знаю. Все это звучит чудовищно.
– А о каких пакостях ты говорила?
– О каких пакостях я говорила?
– Ты сказала, что взвешиваешь все на совесть. И если тебе совестно творить пакости в обстоятельствах, в которых ты находишься, значит ты не спишь.
– Я знаю, что не сплю. Уже больше двухсот дней. А вот насчёт пакостей – это ерунда и чушь. Не могла я такого сказать.
Мне было интересно слушать ерунду и чушь, которую она несёт. Но в то же время мне было ее жаль. У Ронды ехала кукуха и отчаяние вынуждало ее просить помощи у кого угодно.
– Я не могу сделать ничего для тебя прямо сейчас, но я знаю, как тебе помочь. Посиди немного, съешь пончик. Ты очень вовремя оказалась здесь.
Ронда послушно взяла с моей тарелки десерт, ставший главным блюдом. Она забыла, что собиралась заказать пончик с клубничным джемом. Она могла забыть и то, где находится, учитывая, как белиберда творилась у неё в голове. Ронда жевала молча и отвлеченно. Ей было не до вкусовых ощущений и, тем более, не до того, чтобы делиться ими со мной.
Мисс о’Райли пришла скоро. Она появилась среди хмурого, красноватого от уличных вывесок интерьера торжественно. Осанка. Строгая одежда. Высокая причёска. Я хотел верить в то, что она опоздала, потому что готовилась к встрече со мной. Выбирала одежду и макияж. Духи. Хотела выглядеть неотразимо, но галантно, сногсшибательно, но сдержанно, притягательно, но достойно. Я хотел в это верить, но знал, что это было не так, потому что ей не нужно было думать об этом. Ронда повернулась ко мне. «Да что с тобой такое, Рэй? Ты вот-вот вон из кожи выпрыгнешь». Я посмотрел на неё и не смог ничего сказать. Она была права.
Мисс о’Райли поздоровалась и села напротив нас. Она заказала Кобб салат и амаретто. Я оценил ее выбор, но так, как оценил бы выбор незнакомки за соседним столом. Мне было наплевать на мисс о’Райли. Ронда нащупала живую жилу внутри меня и обнажила ее. Она что-то чувствовала. Она вскрыла меня без спроса и моего ведома.
– Представишь нас друг другу? – Спросила мисс о’Райли, сложив руки на столе.
– Это Ронда. Это мисс о’Райли.
– Можно просто Элис. Не принимайте на свой счёт, Ронда, но я рассчитывала поговорить с мистером Эдельвайзером наедине, и не ожидала Вас встретить.
– Я рассчитывала на то же самое, – ответила Ронда.
– Она оказалась здесь случайно, – сказал я, – а может и нет. В общем, у Ронды проблема, которой мы занимаемся.
– Почти у всего мира проблема, которой мы занимаемся, Рэй.
– Да, но мы можем направить ее к аналитикам.
– Что за аналитики? – взвизгнула Ронда. – Мне не нужны врачи!
– Нет, Ронда, мы не врачи. Мы – врачеватели, – сказала мисс о’Райли, – мы занимаемся сбором данных о снах. Что Вы видели, что чувствовали, чего хотели во сне. Затем анализируем их и даём рекомендации по терапии. В неё входит литература, кинематограф, музыка, изобразительное искусство, интеллектуальные упражнения. Все, что может благотворно влиять на эмоциональное состояние. Мы выстраиваем рекомендации так, чтобы комплекс мер противодействовал отрицательным впечатлениям и замещал дурные сны положительными мозговыми процессами. Восемьдесят семь процентов людей, обратившихся к нам, теперь спят спокойно.
Как же гладко она стелила.
– Так, подождите… – Ронда хмыкнула. – Рэй, ты не понял меня. Нет, нет, я не хочу спать спокойно. Это не та помощь, за которой я к тебе обратилась.
Она быстро встала и направилась в сторону выхода. Я не мог отпустить ее просто так, поэтому попросил мисс о’Райли извинить меня и пообещал вернуться через минуту.
– Ронда! Постой! Я был не прав, потому что думал об общей проблеме и не подумал, что твоя проблема может быть иной. Это моя ошибка. Оставь мне контакт, и мы обязательно погворим. Сейчас я не могу уделить тебе время, поскольку встреча с мисс о’Райли была запланирована заранее, и я не в праве прервать ее. Но я ни в коем случае не хочу оставить тебя без внимания.
Я был честен, дипломатичен и аккуратен, хотя на самом деле любопытство рвалось из меня, как лава из жерла вулкана. Почему Ронда – единственная в мире – не хотела спать спокойно? Что ей нужно? Как она узнала, что при появлении мисс о’Райли все внутри меня перевернулось?
Ронда оставила мне номер телефона. Она обмотала голову шерстяным платком, надела наушники и перешла на другую сторону улицы. Падал снег – крупный и плотный. Вечер сиял предпраздничными вывесками и гирляндами. Сугробоподобные машины ворчали вдоль тротуаров и жались друг к другу, точно искали тепла. Было хорошо, и я винил себя за то, что мне было хорошо.
Глава 3. За два дня до послезавтра
Вернувшись к мисс о’Райли, я застал ее за салатом. Она ела изящно и аристократично. На неё можно было любоваться, но субординация не позволяла мне такой фривольности. Я сел на своё место. Оно еще хранило тепло моей задницы. Тщательно прожевав, мисс Элис о’Райли сказала: «Рэй, мне нужно, чтобы ты выслушал меня очень внимательно. Бюро получило финансирование и официальный статус. Пока я, ты и твои напарники работали внутри сна, другие сотрудники работали здесь. Мы ждали отмашки, чтобы перейти на следующую стадию. После проведённой вами операции он позвонил в бюро и сказал, что его жизнь изменилась. Он благодарил за подобранную терапию, хотя мы с тобой знаем, что терапия – это иллюзия. То, что вы сделали, стало поворотным моментом в истории Джерри. Мы исправили его ошибку. Представь, какие ошибки мы способны исправлять! Это значит, что мы – предтечи нового витка эволюции. Не той, которую ждут здесь, но той, которая должна случиться внутри каждого из нас. Я хочу познакомить тебя с основателем бюро. Он ждёт нас. Но знай, что твоё согласие отсечёт отходные пути».
Мог ли я отказать ей?
Нет.
Но, на самом деле, вопрос был в другом: могу ли я отказать себе?
Я вспомнил Морфеуса, который был с нами на первой операции и Морфеуса, который предлагал синюю и красную таблетки мистеру Андерсену. В действительности у мистера Андерсена не было выбора. Ни один из ныне живущих, живших ранее и ожидающих жизни не выбрал бы неведение. Потому что человек стремится к истине. Он любознателен. Он жаждет новых открытий. Кем бы ни был человек, оказавшийся напротив Морфеуса, он бы не пожелал оставаться в заблуждении, потому что никто не хочет быть неправым. Разве что, конченый мудак. Это не вопрос этики, страха или желания. Это – основополагающий закон. Можно бесконечно утверждать, что в блаженном неведении жить проще, но нет человека, который бы желал упростить себе жизнь такой ценой. И если бы вопрос вставал ребром, и на него требовался незамедлительный ответ, от которого, скажем, зависела жизнь, решительно никто не выбрал бы неведение, слепоту и равнодушие. Ибо ради чего вставать по утрам с кровати, если не для того, чтобы искать своё место в этом огромном бушующем диком прекрасном непредсказуемом ужасающем мире?
Мы ехали на такси. Всю дорогу мисс Элис о’Райли молчала. Она была немного пьяна и умеренно сыта. В уголках ее губ проявлялось маслянистое удовольствие. Мы приехали к отелю «Караван» в одиннадцатом часу. Портье встретили нас улыбками и проводили взглядами.
Они смотрели на мисс о’Райли, потому что на неё невозможно было не смотреть.
Она провела меня в хозяйственное помещение, в котором находился лифт в подвал. «Подвал двухуровневый, – пояснила мисс о’Райли, – первый уровень „R“ – организационный, второй „D“ – операционный. Сначала мы поедем на первый».
Уровень «R» был одним огромным залом с опорными колоннами. Повсюду стояли столы, стеллажи с папками и книгами, на передвижных пробковых досках висели карты, фотографии и записи. Воздух наэлектризованно гудел от десятков работающих компьютеров. На дальней стене висел огромный экран с динамичной картой мира. Она была усыпана обозначениями, расходящимися кругами, появляющимися и пропадающими надписями, похожими на краткие описания локаций. Я думал, что на уровне «R» творится хаос, но я глубоко ошибался.
Мисс о’Райли провела меня в дальний кабинет сквозь живой лабиринт снующих людей, письменных столов, запутанных проводов, забитых стеллажей, светящихся мониторов, скрипящих принтеров. Она открыла передо мной дверь, и, основываясь на предыдущих опытах, я предчувствовал, что вот сейчас окажусь в каком-то совершенно неожиданном месте. Но этого не случилось. В кабинете был полумрак, пахло одеколоном и затхлостью, в углу журчал большой аквариум с живыми водорослями. Около него стоял мужчина и кормил переливчатых, полупрозрачных рыб.
– Мистер Биссел, это Рэй. Я привела его в соответствии с Вашим распоряжением.
– Да, спасибо, оставьте нас.
Мистер Биссел подошёл ко мне как только мисс о’Райли закрыла за собой дверь. Он оказался моим ровесником. Усталым, коротко-подстриженным, невысоким молодым человеком с мутными глазами.
– Рад познакомиться, Рэй. Не потому, что так принято говорить. Мне рассказали, что ты владеешь Проекционной Метаморфозой, а это полезный навык. Поэтому я рад. Извини, что я не в духе, но я редко когда бываю в духе и еще реже принимаю гостей. Это из-за эпидемии. Хочешь энергетик?
Я согласился. Мистер Биссел сходил к маленькому урчащему холодильнику для напитков, стоящему у его грузного стола, и вручил мне холодную влажную банку. Торжественно, точно наставник, награждающий кубком усердного ученика. Свою банку он открыл с аппетитным пшиком и качнул ею в мою сторону, предлагая чокнуться. Я ответил на его жест и сделал глоток. Сочный, яркий – такой, каким бывает только первый глоток из жестяной банки.
– У тебя есть ко мне какие-нибудь вопросы?
– Я думал, что Вы будете задавать их.
– Нет, я собеседований не провожу. По большому счету, все, что мне нужно – это Проекционная Метаморфоза.
– Ладно. У меня есть то, что нужно Вам. Что Вы можете предложить мне?
– Самореализацию. Деньги. Повышение чувства собственной важности. Хм-хм… Хорошо, что ты решил заехать. Мне нужно поговорить. Но я не хочу с тобой говорить, как работодатель. Письками мериться я тоже не настроен. Выяснять, кто из нас чего стоит. Мне все равно.
– Тогда… кто такая, эта мисс о’Райли? – этот вопрос вертелся у меня на языке, и мне было все равно, кому его задать.
– Мисс о’Райли?
– Та девушка, что привела меня.
– О, так ты здесь из-за нее?
– Пока что да, – ответил я.
– Хорошо, что ты честен. Это значит, что ты храбр.
Он вздохнул и пригласил меня сесть, потому что сам с трудом стоял на ногах.
– Женщина – это великая сила. Мда.
Мистеру Бисселу было плевать на царицу, за которую я ходил проливать кровь. Пусть и чужую. Я не понял, зауважал ли я его из-за этого или возненавидел, потому что знал, что мне никогда не стать настолько равнодушным. Женщины чувствуют внимание, даже если делать все, чтобы этого внимания не демонстрировать. И напротив: они чувствуют, что не интересны даже если всеми силами показывать обратное. А ещё они хотят внимания. Особенно от тех, кто его им не уделяет.
– В детстве я страдал лунатизмом, сказал мистер Биссел. – Когда мне было шесть лет, я утопил кошку в бассейне. Ее звали Снежинка. Я любил ее до невозможности, а потом вдруг взял и утопил. А? Родители сказали, что она сама утонула. А потом старший брат показал мне видео с камеры наблюдения. Я не мог понять, почему я так поступил. Я понимал, почему брат показал мне видео. Мда. Со зла – потому что все старшие дети ревнуют к младшим. Ладно, не все, но так положено. А свой поступок я объяснить не сумел. Да что там, я даже вспомнить его не мог. И мне очень не нравилось то, сколько вреда я сделал без собственного ведома. Я подумал, что может случиться что и похуже. Меня возили к врачам. Кормили порошками. Но толку не было.
Он пожал плечами и ссутулился. Мистер Биссел совсем не походил на властного и решительного, внушающего раболепие основателя бюро «Антифиар», которого я ожидал увидеть. Он был измучен и тускл. Смотреть не него было жальче, чем на Ронду. Но когда выпитый энергетик начал действовать, мистер Биссел немного ожил.
– После случая со Снежинкой я начал записывать сны. До сих пор храню эти тетрадки. Повзрослев, стал изучать литературу, собирать материал. Слушал чужие истории, анализировал, учился контролировать сновидения. В общем, наращивал мясо на эту тему. А потом ударила эпидемия. А потом знакомый принёс мне экспериментальный препарат, который на незнающего человека влиял, как очень сильное успокоительное, а на знающего… а знающему он даровал новое… зрение? То есть, этот препарат создавался, как блокатор нервной возбудимости. Туда напихали ещё и мелатонина, каких-то аминокислот, в общем тот ещё коктейль. Роли он своей не выполнял. Кошмары продолжались. Но на одной тусовке золотых деток мой знакомый смешал содержимое капсулы с волшебным порошком, и предложил эту смесь мне. Мда. Все великие открытия совершаются по случайности. Смесь оказалась активатором мозговой активности. Той, что отвечает за связи энергий. Знаешь теорию о том, что человек использует мозг только на пять процентов? А о том, что некоторые вещества увеличивают это число? Так вот эта штука… эта смесь… открывает возможность видеть невидимое. Взаимодействовать с ним. Изменять его. Эта штука помогает твоему серому веществу ощутить себя частью всего огромного и взаимозависимого. Слышал про эффект бабочки? Хаотичная система, которая может претерпеть огромные изменения из-за незначительного воздействия… я не буду вываливать на тебя все разом. Пойдём лучше, кое что покажу».
Мистер Биссел встал и направился к двери. Он слегка опирался на мое плечо. Мы вышли в зал и прошли в его центр сквозь лабиринт снующих людей, письменных столов, змеящихся проводов, забитых стеллажей, светящихся мониторов, скрипящих принтеров.
– К слову о хаотичной системе, – сказал мистер Биссел. – Всё это – чертоги моих знаний, Рэй. Цитадель Сна. Как тебе? Я готовил план. Каждый стеллаж стоит на своём месте и содержит информацию, которая должна содержаться именно в нем. Поэтому некоторые из них полупустые, а некоторые забиты до отказа. Информация, которая хранится на бумаге – это константы. На цифровых носителях хранятся переменные. Каждый из сотрудников выполняет строгий перечень обязанностей. Рядом с ними нету хранилища данных или операционных систем, которые их не касаются. Каждый компьютер обрабатывает ту информацию, которая должна быть именно на нем. Я переместил сюда все, что знал о снах. Если бы людей можно было заменить роботами, эта система могла бы стать автономной. Она могла бы обучаться и развиваться. Возможно, когда-нибудь так и будет. Но сейчас она работает. И это главное. А это, – мистер Биссел указал на огромный экран с динамичной картой мира, – мой Магнум Опус. В каком месте ты был на втором инструктаже?