- -
- 100%
- +
Это знание помогает по-новому взглянуть на друзей и коллег изменившего, на ту среду, где «все так живут», а обманутому советуют быть мудрее и не относиться ко всему так серьёзно. Ценности не становятся наивными оттого, что в чьём-то окружении они вышли из моды. Верность – договорённость двух взрослых людей, и заключивший её отвечал за неё независимо от того, что считали нормой его приятели.
18. Алкоголь и ослабление внутренних запретов
Алкоголь не создаёт желания, которого не было, но ослабляет ту часть психики, которая в трезвом состоянии взвешивает последствия и удерживает человека от поступка. Нередко измена «по пьяни» оказывается давно существовавшим, но подавляемым влечением, которое получило разрешение проявиться, когда внутренняя критика уснула. Иногда человек и сам бессознательно этим пользуется: выпивает больше обычного в тот вечер, когда рядом оказывается давно приглянувшийся человек, заранее готовя себе оправдание. Отдельная история – зависимость. При алкогольной или наркотической зависимости измены нередко становятся частью общей картины утраты контроля и сопровождаются ложью во многих других областях жизни – о деньгах, о времени, о том, где человек был; здесь речь идёт уже о болезни, которая требует помощи нарколога или врача-психотерапевта.
Фраза «я был пьян» не обязана восприниматься как объяснение, которое всё закрывает: алкоголь – лишь обстоятельство, у поступка же всегда есть автор. Если выпивка становится постоянным спутником подобных историй, это отдельный и серьёзный разговор о зависимости, который близкий человек вправе начать, – но не ценой собственного достоинства.
19. Связь по расчёту
Существует и вид неверности, лишённый всякой романтики, – прагматичный, деловой: связь ради продвижения по службе, финансовой поддержки, социального статуса, полезных знакомств. О ней реже говорят на приёме у психолога, потому что она реже мучает совесть, но она заслуживает честного упоминания: не всякая измена происходит от избытка чувств, иные – от их отсутствия. В основе обычно лежит отношение к людям как к средству: близость, тело, обаяние становятся для такого человека разменной монетой, которой расплачиваются за нужное. Нередко это усвоено с детства, в семьях, где любовь выдавалась за достижения, а чувства считались роскошью или слабостью; иногда за этим стоят и более устойчивые черты личности – эмоциональная холодность, потребность во власти, трудности с сочувствием, – о которых пойдёт речь в главе «Нарциссизм и измена».
Эта причина ранит по-особенному, потому что в ней нет даже той страсти, которой можно было бы хоть что-то объяснить; но в ней есть и неожиданная ясность: здесь меньше всего места для вопроса «чем я был хуже», потому что соревнования не было вовсе, был расчёт. Холодный расчёт многое говорит о том, кто считал, и ничего – о том, против кого считали.
20. Притяжение незнакомого
Влечение устроено так, что новизна сама по себе усиливает возбуждение, независимо от качеств нового человека. В опытах на животных это явление описано давно и получило шутливое имя – эффект Кулиджа, по старому анекдоту об американском президенте и его жене, осматривавших птицеферму; у людей оно проявляется не так прямолинейно, но знакомо многим: незнакомое тело, незнакомый голос, неизвестность того, как человек ответит, будоражат сильнее, чем привычное. Привычное при этом не становится хуже – но нервная система перестаёт отзываться на него с прежней остротой, как перестаёшь замечать запах собственной квартиры. Если в девятой причине речь шла о тоске по остроте жизни вообще, то здесь – о физиологическом отклике на новое. Знание об этом не отменяет ответственности, но снимает часть иллюзии, что новый человек непременно «лучше» прежнего: его преимущество чаще всего состоит лишь в том, что он нов.
Это может стать противоядием от бесконечного сравнения себя с соперником: тот выиграл одной лишь новизной, а новизна – единственное достоинство, которое неизбежно утрачивается. Ни один человек не может оставаться новым, и проиграть тому, что исчезает быстрее всего, – вовсе не поражение; пройдёт год-другой, и новый человек тоже станет знакомым до мелочей, со своей усталостью, обидами и носками на батарее.
* * *
Глеб пришёл ко мне через три месяца после того, как узнал о романе жены с её тренером по теннису. Первые наши встречи были целиком посвящены одному вопросу, который он задавал себе, мне и, судя по всему, жене по многу раз в день.
– Я хочу понять почему. Мне не нужно, чтобы она извинялась, она уже сто раз извинилась. Мне нужно понять. Я составил список. Не смейтесь, в заметках. Перестал ходить с ней в театр, потому что мне там скучно. Работал по выходным. Набрал двенадцать килограммов. Не помню, когда в последний раз дарил цветы не на Восьмое марта. Храплю – она жаловалась. Вот я и думаю: какой пункт перевесил.
– Можно спросить, сколько там пунктов?
– Двадцать три. Вчера было двадцать один.
– Когда вы его перечитываете, на что он похож?
– На разбор полётов. Только самолёт уже разбился, а я всё ищу, какую гайку не докрутил.
– А в этом списке есть хоть один пункт про неё?
– В смысле?
– Про то, что происходило с ней. Что она чувствовала, чего боялась, почему со своей тоской пошла на корт, а не к вам.
– Нет. Только про меня. Мне так проще. Если это я, то я могу исправить. Похудеть. В театр этот… сходить. А если это она – я что могу?
Я думаю, что сейчас ему не нужна ни одна из моих интерпретаций: любая прозвучит как «вы неправильно считаете», а он и так всю жизнь проверяет, правильно ли считает. Поэтому я не отвечаю.
– У меня дома так же было, – говорит он вдруг. – Родители не ругались. Вообще. Они просто… не разговаривали. Годами. Отец ужинал перед телевизором, мать – на кухне, а я между ними бегал с тарелками. Я в девять лет прочитал в учебнике истории слово «перемирие» и сразу понял, что это про нас.
– А что делали вы тогда?
– Я? Был идеальным сыном. Учился хорошо, в комнате порядок, дневник сам на подпись приносил. Чтобы… чтобы им не из-за чего было начать.
– Чтобы хоть что-то зависело от вас.
– Ну да. Пятёрки – это хоть что-то. Если в доме тихо, значит, я всё сделал правильно. Это можно сделать.
– Посмотрите, что получается, – говорю я. – Вы взяли на себя всю причину, а вместе с ней и всю вину. В вашем списке нет только одного человека – того, кто принял решение.
– Она говорит, что сама не знает, как так вышло.
– Возможно, она и правда пока не знает. Но решение от этого не становится вашим.
Глеб не отвечает. На этой встрече список больше не открывали.
Список Глеба – очень точный пример того, как поиск причин незаметно превращается в поиск вины, и превращение это подчиняется простой логике: человек берёт всё на себя не из благородства: вина даёт хоть какую-то власть над случившимся, а признание чужого выбора означает признание собственного бессилия. Эту цену я вижу почти всегда. Глеб платил за иллюзию контроля самоуважением, но отказаться от неё значило бы остаться в мире, где важное решается без него, как в детстве, когда тишина в доме от него не зависела. У Глеба эта логика оказалась ещё и семейной: девятилетний мальчик, который пятёрками и порядком в комнате пытался удержать хрупкое перемирие родителей, вырос мужчиной, который двадцатью тремя пунктами пытается починить ушедшую верность жены. Работа, которую мы проделали за следующие недели, состояла в том, чтобы разделить список на две колонки; вычёркивать всё подряд мы не стали – некоторые пункты были правдой, и Глеб сам это знал. В первую попало то, что действительно происходило в паре и за что отвечали оба: отдаление, бесконечная работа, вечера, в которые они разучились разговаривать. Во вторую – то, что сделала она: решение искать близости на стороне, а не дома, решение молчать, решение месяцами лгать. Первая колонка описывала причины, вторая – выбор; и только когда они перестали сливаться в одну, Глеб впервые за три месяца смог заговорить о собственной обиде вместо собственных недостатков.
– Получается, двенадцать килограммов – это не ответ на вопрос, – говорит он на одной из следующих встреч.
– Двенадцать килограммов – это двенадцать килограммов. Ответ на вопрос «почему она это сделала» есть только у неё, и даже у неё, возможно, неполный.
– Это бесит. Я хочу знать точно.
– Знаю. Но знать точно, что дело не в весе, – уже очень много.
– А храп? – спрашивает он, и впервые за все наши встречи мы оба смеёмся.
* * *
Здесь стоит сказать о двух вещах, которые обычно сопровождают поиск причин.
Первая – версия, которую приходится слышать от изменившего. Очень часто в ней звучит одна из перечисленных причин, но звучит так, что центр тяжести незаметно смещается: «мне дома не хватало тепла», «ты давно на меня не смотрела», «ты всё время был на работе», «ты сам меня оттолкнул». Иногда в этих словах есть доля правды, и честный человек её признаёт; но стоит обратить внимание на грамматику таких фраз: подлежащим в них оказывается обманутый, сказуемым – то, чего он не сделал, а сам изменивший превращается в того, с кем что-то случилось, хотя совершил это он. Это очень человеческий способ защиты, способ переложить невыносимый стыд туда, где его готовы принять, а человек, который и без того ищет в себе изъян, принимает его слишком охотно. Эту версию можно выслушать, не соглашаясь с её грамматикой: да, нам было плохо, и ты выбрал справляться с этим за моей спиной.
Вторая вещь – истинная причина иногда остаётся неизвестной: её может не знать и сам изменивший, даже если он ничего не скрывает. Значительная часть связей начинается с дружбы, переписки, доверительных разговоров, без всякого решения изменить; граница там пересекается постепенно, шаг за шагом, и человек обнаруживает себя по ту сторону черты, так и не заметив момента, когда её перешёл. Такой путь не делает поступок менее серьёзным, но объясняет, почему на прямой вопрос «зачем?» можно услышать растерянное «не знаю» и почему это «не знаю» иногда бывает правдой. Тогда приходится жить с неполным ответом, и это тяжело: психике хочется поставить точку, получить формулировку, которую можно убрать на дальнюю полку. Но нередко хватает и направления – достаточно убедиться, что ответ лежит за пределами самого обманутого супруга.
* * *
Если перечитать все двадцать пунктов подряд, в них обнаружится одна закономерность: ни один из этих мотивов не сводится к тому, каким был сам обманутый супруг, – к его внешности, возрасту, весу, доходу, темпераменту, к тому, насколько он остроумен за ужином или изобретателен в постели. Между тем этот вопрос – «чего во мне не хватило?» – после открытия мучает едва ли не каждого, и мучает потому, что измена бьёт по самооценке точнее, чем любое другое событие в жизни пары: выбор другого человека переживается как сравнение, в котором тебя признали проигравшим, причём без права на апелляцию. Однако выбор партнёра для тайной связи редко бывает итогом честного сравнения двух людей. Изменяющий сравнивает скорее себя прежнего с собой обновлённым, чем жену с любовницей или мужа с соперником, – привычную жизнь с её праздничной версией, где нет ни ипотеки, ни болеющих детей, ни немытой посуды; третий человек существует для него в условиях, в которых не может существовать ни один реальный супруг. Причина измены лежит либо в изменившем – в его страхах, ранах, кризисах, способах справляться с пустотой, – либо в пространстве между двумя людьми, за которое отвечают оба. Но даже там, где дело в паре, остаётся различие, которое невозможно стереть: несчастливых, усталых, отдалившихся друг от друга пар на свете бесчисленное множество, и далеко не все они решают свои трудности тайной связью. Трудности в паре – повод для разговора, ссоры, обращения к семейному психологу, даже развода; измена же – один из возможных ответов на них, и этот ответ кто-то выбрал.
Объяснить не значит оправдать – различие кажется очевидным, но в живой боли оно постоянно размывается. Можно знать, что партнёр боялся старости, что его отец изменял матери, что дома ему было одиноко, и это знание не обязывает ни к прощению, ни к сочувствию, ни к тому, чтобы остаться. Объяснение показывает, как сложилось решение; оправдание же объявляет, что обстоятельства сняли ответственность с принявшего его, – а они её не снимают. Взрослый отличается от ребёнка не тем, что у него нет травм, а тем, что отвечает за то, как поступает со своими травмами.
Ясность в причинах нужна прежде всего оставшемуся с болью: она позволяет перестать носить в себе чужую вину, перестать искать в зеркале изъян, который всё объяснит, перестать бесконечно спрашивать себя, что было сделано не так, – и тогда собственная история перестаёт быть историей проигрыша и становится историей человека, с которым случилось нечто тяжёлое и который вправе горевать, злиться, решать и жить дальше. Эти мотивы – карта, по которой можно проследить, откуда в конкретной паре, в конкретной судьбе выросла измена, потому что, только зная корень, есть смысл говорить о том, что делать с растением, – выкорчёвывать, пересаживать или, вопреки всему, продолжать поливать; и решать это вправе уже не вырастивший его, а обнаруживший его у себя в доме.
Глава 4
Семейные кризисы: почва, на которой растёт измена
«Кризис задаёт вопрос; измена – лишь один из ответов, и выбирает его не кризис, а человек».
Из рабочих записей автора
Семью невозможно однажды собрать и поставить на полку, как готовую вещь: она живёт и меняется, проходя через свои возрастные этапы так же неизбежно, как проходит их отдельный человек, – детство, отрочество, зрелость, старение; и у каждого этапа есть переходный период, когда прежнее устройство перестаёт работать, а новое ещё не найдено, когда правила, вчера казавшиеся само собой разумеющимися, вдруг начинают трещать по швам, и двое людей, привыкших друг к другу, обнаруживают, что стоят на незнакомой территории без карты. Это нормативные кризисы: их проходит практически каждая пара, если живёт вместе достаточно долго. Рядом с ними существуют кризисы ненормативные, те, что приходят извне и не по расписанию, – болезнь, потеря, переезд, беда. Разговор о них в книге, адресованной тем, кого предали, может показаться неуместным и даже опасным: не ищу ли я оправданий изменившему или, что ещё хуже, не подсказываю ли читателю, где он «недосмотрел»; но цель у меня противоположная: вернуть случившемуся логику, не перекладывая на узнавшего об измене ни грамма чужой вины.
Здесь необходима одна оговорка, которая станет стержнем всей главы: кризис создаёт условия, в которых измена становится более вероятной, но сам по себе её не вызывает. Почва не выбирает, что на ней вырастет; на одной и той же земле один сажает сад, другой оставляет её под бурьян. Кризис ставит перед парой вопрос – как нам жить дальше, когда прежнее устройство больше не работает, – и ответов на него много: разговор, ссора, поиск помощи, временное отчуждение с последующим сближением, медленное взросление обоих, развод, наконец; измена – один из этих ответов, и выбирает его конкретный человек, у которого в тот момент были и другие варианты.
* * *
Первый год совместной жизни принято вспоминать как время безоблачного счастья, хотя на практике он нередко оказывается одним из самых напряжённых: влюблённость, позволявшая не замечать различий, понемногу уступает место будничной реальности, и двое обнаруживают, что каждый принёс в общий дом не только чемодан с вещами, но и невидимый чемодан с семейными сценариями – представлениями о том, кто зарабатывает и кто готовит, как ссорятся и как мирятся, сколько времени проводят с родителями, можно ли закрыть дверь в ванную и что означает молчание за ужином. Эти сценарии усвоены так рано, что кажутся законами природы, а не мнениями, и потому их столкновение переживается как оскорбление здравого смысла: «как можно не понимать таких очевидных вещей». Риск измены в этот период связан прежде всего с разочарованием: человек, ожидавший, что брак продолжит медовый месяц, сталкивается с бытом, конфликтами, необходимостью уступать, и не умеющему выдерживать разрыв между ожиданием и реальностью хочется вернуться туда, где всё было легко, – к прежним связям, к бывшим, к той свободе, от которой он отказался на бумаге, но ещё не успел отказаться внутри.
Рождение ребёнка – кризис, который большинство пар недооценивает как раз потому, что ждёт его с радостью; между тем это одна из самых радикальных перестроек из всех, через которые проходит семья: пара была системой из двух человек, а становится системой из трёх, и двое влюблённых в одночасье превращаются в родителей, у которых нет ни времени, ни сил, ни сна, а зачастую и желания друг для друга. Женщина в первые месяцы нередко растворяется в ребёнке целиком; так устроены и её тело, и её психика, когда всё внимание и вся чувствительность настроены на маленькое существо, жизнь которого зависит от неё. Мужчина же, если он не включён в уход с первых дней, может почувствовать себя лишним в собственном доме – гостем, обслуживающим персоналом, кошельком, но не любимым человеком. Сексуальная жизнь у многих пар в этот период замирает на долгие месяцы, иногда на годы: усталость, гормональная перестройка, изменившееся после родов тело, страх новой беременности, постоянное ощущение, что тело принадлежит ребёнку, а не тебе самой, – из всего этого у одного из супругов вырастает чувство заброшенности, а у другого – вина за то, что дать больше он не может.
Измена во время беременности или в первый год после родов занимает в моей практике особое место, потому что её последствия для женщины оказываются, как правило, тяжелее, чем в любой другой период. Объяснить это несложно: в это время она наиболее уязвима – физически, гормонально, социально – и наиболее зависима от мужа, на которого опирается как на гарантию безопасности для себя и для ребёнка. Предательство в момент максимальной зависимости бьёт по самому основанию доверия: человек, который должен был защищать, воспользовался её беспомощностью. К этому добавляется особенно мучительное наложение – радость материнства и горе предательства переплетаются так тесно, что многие женщины и годы спустя не могут вспоминать первые месяцы жизни своего ребёнка без боли: у них украли не только доверие, но и само это время, которое уже не повторится.
Ольга пришла ко мне, когда её сыну было четыре месяца. Об измене мужа она узнала за девять дней до нашей встречи – число дней она назвала сама, ещё не успев сесть, – дома, в четыре часа утра, когда включала сыну белый шум на старом планшете, к которому был привязан мессенджер мужа.
Первые десять минут она говорит о чём угодно, кроме главного: что впервые оставила Мишу с мамой и что мама наверняка сделает что-нибудь не так, что опоздала на семь минут, потому что искала вторую серёжку, и в итоге пришла без серёг вовсе.
– Вы, наверное, хотите, чтобы я рассказала, как узнала, – говорит она наконец. – Да там нечего рассказывать. Уведомление выскочило. «Ты спишь? Я всё ещё помню твои руки». С сердечком. И подписано – Лёша Шиномонтаж. Я ещё осенью думала: откуда у нас столько шиномонтажа, у нас машина-то одна.
– Что вы сделали в ту минуту?
– Ничего. Положила планшет. Тихо положила, понимаете? Мне хотелось его об стену, а Миша только уснул. Я даже разозлиться громко не могла. Потом до утра стояла у кроватки. А он спал в соседней комнате и храпел. Я слушала, как он храпит, и думала: как он может спать. Знаете, что самое противное? Я первым делом подумала не «как он мог». Я подумала: ну конечно. Конечно. Вы на меня посмотрите.
– Что вы видите?
– Ой, давайте не надо. Ну… Живот. Он до сих пор не мой. Волосы лезут, я их по утрам с подушки собираю. Хожу в его старой футболке, потому что на ней всё равно будут пятна. Не помню, когда красилась. Вот, серёжку сегодня не нашла… Я сплю кусками по сорок минут. Четыре месяца. Слова забываю. Вчера хотела сказать «дуршлаг» и не смогла, стояла и показывала руками.
– Четыре месяца по сорок минут.
– Да. И я не жалуюсь, я его люблю, Мишу. Я его так люблю, что мне страшно. Только меня самой как будто нет. Есть мама Миши. Она знает, сколько он спал, какая у него температура, почему он сегодня капризничает. А кто я – не знаю. Я на днях хотела вспомнить, какую музыку слушала до него. И не смогла. Правда не смогла.
Мне хочется сказать ей, что она есть, что она сидит передо мной – живая, умная, красивая даже без серёжек; но понимаю, что сейчас любое утешение пролетит мимо: человек, который четыре месяца не спал по ночам, слов не слышит. Я молчу, и она продолжает сама.
– А женщины вообще нет, – говорит она. – Женщина где-то там. У Лёши Шиномонтажа. С руками, которые помнят.
– Он ведь пытался, – добавляет она. – В декабре. Я стояла у плиты, он подошёл сзади, обнял. А я дёрнулась. Не специально, просто… меня весь день кто-то трогает, тянет, держит. Я не могла, чтобы ещё и он. Сказала: «Не сейчас». Он отошёл. И больше не подходил. Может, я сама его оттолкнула?
– Чего вам тогда хотелось, у плиты?
– Чтобы он забрал Мишу и сказал: иди поспи. Чтобы он меня не хотел, а пожалел.
– Вы ему это сказали?
– Нет. Как такое скажешь. Он же работает, устаёт. У него ипотека, у него начальник… Мне казалось, я должна сама.
– Получается, в ту минуту у плиты одиноки были вы оба.
– Получается, да. Только я пошла укачивать, а он – писать Лёше Шиномонтажу.
Это первая её фраза за всю встречу, в которой слышится злость.
– Злость вас пугает?
– Я её всё время боюсь. Я вчера смотрела, как он купает Мишу, и думала: я тебя ненавижу. А Миша смеялся. Он с папой всегда смеётся. И мне стало так стыдно – ненавидеть папу своего ребёнка, пока ребёнок смеётся. И страшно, что Миша чувствует. Говорят же, они всё чувствуют. Я ночью держу его и стараюсь дышать ровно, чтобы он не услышал, как у меня колотится.
– Что в этих ночах самое трудное?
– Что никого нет. Он за стенкой, мама на другом конце города, подруги спят, у них своя жизнь. А я даже поплакать по-нормальному не могу, потому что разбужу. Плачу в полотенце. Как в кино.
– И думаете, что делать дальше.
– Всё время. Если я его выгоню – я одна с Мишей. Я и вдвоём еле справляюсь. А если не выгоню – буду смотреть, как он берёт сына этими руками. Вот и выбирайте.
Я не выбираю за неё, и она это замечает. В дверях она оборачивается:
– Я ведь ни разу за эти дни не спросила, чего хочу я. Всё думала, чего хочет он и что будет с Мишей.
За час Ольга проходит путь от анекдота про шиномонтаж до ночи у кроватки, где плачут в полотенце, и этот путь показывает, как устроена измена в послеродовой период. Одиночество в паре после рождения ребёнка, как правило, взаимное: оба оказываются в новой, пугающей роли, оба недосыпают, оба теряют прежнюю близость, и каждый по-своему чувствует себя брошенным. Разница в том, что муж решил справляться со своим одиночеством втайне, а Ольга – терпеть и ждать; её «не сейчас» у плиты было голосом крайней усталости, а не отказом от него, и у мужа оставалось множество способов это услышать: спросить, забрать ребёнка на ночь, сказать вслух, что ему одиноко. Вопрос «может, я сама его оттолкнула?» – один из самых частых и самых разрушительных в моём кабинете, и ответ на него требует аккуратности: да, кризис был реальным, и в нём были двое; нет, это не делает Ольгу соавтором измены. Я долго думала, что в её рассказе важнее всего. Не сама измена и даже не «не сейчас» у плиты, а фраза «мне казалось, я должна сама». Ольга так и не попросила о помощи, а позже, уже с обидой, считала это доказательством, что её не любят. Такое молчание объяснимо: просьба рискует остаться без ответа, а терпение хотя бы оставляет образ сильной жены. Платила она за это одиночеством, по той же цене, но другой монетой, расплачивался муж. Женщина, узнавшая об измене в первые месяцы после родов, переживает её телом, которое и без того истощено, и её ярость, стыд за эту ярость, страх остаться одной с младенцем – понятный ответ на невыносимое положение, а вовсе не признак плохой матери. Если же подавленность держится неделями, бессонница не отпускает даже тогда, когда ребёнок спит, а мысли о собственной никчёмности не уходят, стоит показаться врачу: послеродовая депрессия встречается нередко, измена в этот период может её утяжелить, но поддаётся лечению.
* * *
Кризис трёх-пяти лет приходит тише и потому опаснее: острота первых лет позади, ребёнок, если он есть, уже не требует круглосуточного внимания, быт устроен, роли распределены, – и как раз тогда, когда, казалось бы, можно наконец выдохнуть, многие пары обнаруживают, что выдыхать им друг с другом нечем. Рутина, которая поначалу давала ощущение устойчивости, начинает восприниматься как монотонность; партнёр, который когда-то удивлял, становится предсказуемым до последнего жеста; разочарование, накопленное мелкими порциями – тот не помог, этот не услышал, там не поддержал, – складывается в смутное, редко проговариваемое ощущение, что жизнь получилась не такой, какой задумывалась. Измена здесь чаще всего вырастает из поиска остроты: человек, не умеющий находить новизну внутри отношений, ищет её снаружи, и третий становится для него не столько любовью, сколько напоминанием о том, каково это – волноваться перед встречей.