- -
- 100%
- +
Георг потянулся к портрету и смахнул с него невидимую пылинку, а его собственные, всегда жёсткие и собранные черты на миг смягчились, уступив место чему-то глубоко спрятанному, почти отеческому. Он дал клятву защищать не столько короля, сколько этого мальчика, чья вера когда-то спасла его, Георга, от полного превращения в бездушный инструмент власти. И Вальдес был частью этой клятвы.
Но мгновение слабости прошло. Он резко выпрямился, и его спина вновь стала прямой, как клинок. Жестокость мира не прощала сантиментов. «Милосердие к сильным мира сего – жестокость к слабым», – пронеслось в голове его же собственное, выстраданное в архивах изречение. Холодная, почти ледяная целеустремлённость вновь застыла в его глазах, вытеснив мимолётную человечность.
Советник опустился в кресло, сдвинутое в самый угол, откуда он мог видеть всю комнату и единственную дверь. Он положил подбородок на сцепленные пальцы, и его взгляд, тяжёлый и проницательный, уставился в потолок, где причудливые тени от пляшущего в камине огня разыгрывали немой спектакль о войнах, интригах и падении династий.
Откуда ждать следующего удара? Этот вопрос не давал ему покоя.
Восстания внутри страны… Их на какое-то время удалось подавить. Народ Эхорта бережёт свои обычаи и порядки сильнее, чем пшеницу на полях. Смерть короля – серьёзная утрата, пусть даже король был деспотом и тираном. Все знают, что народ не выживет без воли единого монарха. Пусть тирана, пусть изувера, но своего, а не пришедшего невесть откуда и силой захватившего власть. Так что траур по кончине правителя люди приняли как должное, необходимое и чтить память Эльзимера будут смиренно до конца срока, а значит, на месяц о народных волнениях можно забыть. Эта покорность, готовность принять любого правителя, лишь бы он был «законным», вызывала в Георге едкую горечь. Она позволяла тиранам десятилетиями разорять страну, зная, что народ будет роптать, но не поднимется против «помазанника».
Однако Георг не привык, когда всё слишком ясно. В его опыте, выкованном в пыльных архивах и в теневых коридорах власти, самая страшная опасность всегда подкрадывалась с самой тихой, самой тёмной стороны. Пока всё внимание и все ресурсы будут прикованы к внешнему врагу, к Климу Косому, ядовитая змея придворной интриги может ужалить в спину.
Георг некоторое время сидел в полной неподвижности, его лицо, освещённое дрожащим светом единственной свечи на столе, казалось высеченным из отполированного гранита. Затем, с характерной для него точностью движений, он взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в массивную чернильницу из оникса и начал писать. Адресовано письмо было не напрямую Вальдесу, а его верной служанке Жоанне, женщине, чья преданность была проверена годами и не вызывала сомнений. Именно через неё следовало передать последние указания. Письмо должно было выглядеть как сугубо бытовое, хозяйственное распоряжение, которое не вызовет ни малейшего подозрения, будь оно перехвачено любым любопытным глазом.
«Нашему гостю, должно быть, наскучило ждать. Пусть он не беспокоится – его путешествие начнётся с закатом солнца. К тому времени всё будет готово. Передайте ему, что родственник из приграничья проявляет беспокойство о семейном серебре. Цена, которую мы обсуждали, остаётся в силе, но напомните, что время дороже денег, а здоровье важнее прибыли. Пусть не медлит с ответом.
С уважением, Г.М.»
Каждое слово, каждая фраза были тщательно выверены и несли скрытый смысл, понятный лишь адресату. «Гость» – граф Тар Вальдес. «Путешествие начнётся с закатом солнца» – точное время отправления. «Родственник из приграничья» – Клим Косой. «Семейное серебро» – суверенитет и богатства Эхорта. «Цена, которую мы обсуждали» – условия военного союза, которые Вальдес должен был предложить соседним королевствам. «Время дороже денег» – жёсткий намёк на сжатые сроки. «Здоровье важнее прибыли» – предупреждение быть предельно осторожным, беречь себя.
Перо замерло на миг. Перед его внутренним взором встало другое лицо – измождённое, бледное, с запавшими глазами, но ещё полное скрытой силы лицо Тара Вальдеса в мрачной камере Хирм-Доарна. Десять лет заточения. Десять лет, украденных у жизни по прихоти тирана. И сейчас он посылал этого человека, едва оправившегося от десятилетия в каменном мешке, в новую мясорубку.
Георг сжал перо чуть сильнее, и его челюсть напряглась. Затем он дописал ещё одну строку, на первый взгляд – сущую безделицу, заботу экономной хозяйки: «И проследите, чтобы он захватил с собой тот тёплый плащ – ночи сейчас холодные, а дорога дальняя». Это и была та самая, тщательно скрываемая и глубоко запрятанная человечность, которую он позволял себе лишь в таких вот зашифрованных посланиях. Забота о спутнике, которого он сам же и посылал навстречу смертельной опасности.
Он отложил перо, аккуратно посыпал текст мелким песком из песочницы, дал чернилам впитаться и высохнуть, затем стряхнул песок обратно. Конверт он не стал скреплять сургучной печатью – лишняя таинственность лишь привлекла бы ненужное внимание. Простое, ничем не примечательное письмо служанке.
Затем он поднялся, накинул на плечи длинный, тёмный, без каких-либо опознавательных знаков плащ и натянул капюшон на голову, полностью скрыв лицо в его глубине. Выйдя из кабинета, он не пошёл по главным коридорам, а скользнул в узкий, известный лишь ему и нескольким доверенным слугам проход за одним из стеллажей, который вёл в потайную дверь, выходившую в глухой переулок позади дворца. Он растворился в вечерних сумерках, бесшумная тень среди сгущающихся красок ночи.
В ближайшем переулке, где уже вовсю неслись запахи с кухонь простолюдинов и слышался звонкий смех ребятни, он заметил мальчишку лет десяти, гонявшего по земле пустую бочку из-под селёдки. Ребёнок был худой, подвижный, с взъерошенными волосами и живыми, сметливыми глазами.
Георг бесшумно подошёл к нему. Из складок плаща появилась его рука в простой кожаной перчатке, а на ладони блеснул серебряный кругляш – не королевская монета, а одна из тех, что были в ходу у мелких торговцев.
— Сбегаешь по одному важному делу? — голос из-под капюшона был ровным, без эмоций, но не угрожающим.
Взгляд ребёнка вспыхнул алчностью и интересом, но тут же в нём мелькнула и естественная для улицы опаска. Он недоверчиво посмотрел в темноту капюшона, потом на монету.
— Если украсть чё надо, так мамка не велит, — бойко выпалил мальчик, сжимая в руке палку, которой только что гонял бочку.
— Ничего красть не нужно, — тот же спокойный тон. — Отнесёшь письмо по адресу и отдашь лично в руки женщине по имени Жоанна. Только ей, понял? В руки. И всё.
— И всё? — переспросил мальчишка, явно ожидавший чего-то более опасного и захватывающего.
— Одна монета — одно поручение, — заверил незнакомец.
Мальчик ещё мгновение постоял в нерешительности, взвешивая риск и выгоду. Потом вдруг кивнул, и его пальцы быстрым движением сгребли серебряник.
— А вот ещё одна, — на ладони засверкал второй, такой же кругляш. Мальчик аж подпрыгнул от внезапной удачи. — Она за молчание. За то, чтобы никто и никогда не узнал об этом. Никто. Забудь меня, забудь, где мы встретились, забудь этот разговор. Ты просто нашёл монеты на мостовой. Понял?
Ребёнок, не раздумывая, схватил вторую монету, сжал обе в кулаке вместе с конвертом и пустился бежать по переулку с такой скоростью, словно за ним гналась сама чума.
Георг проводил его бесстрастным взглядом. На его сокрытом капюшоном лице не было ни жалости, ни жестокости. Лишь холодная констатация факта: он только что купил молчание этого ребёнка. Купил его невинность, ввергнув в водоворот взрослых игр.
Советник развернулся и так же бесшумно, как и появился, скользнул в темноту, возвращаясь в свою крепость тем же тайным путём.
Вернувшись в кабинет, он скинул плащ, повесил его на вешалку и снова опустился в кресло перед картой. Письмо было отправлено. Последний приказ передан. Теперь всё зависело от Вальдеса, его хитрости, его выдержки и, чего уж греха таить, удачи. Теперь следовало думать о следующем. О безопасности короля. О тех, кто эту безопасность мог нарушить здесь, внутри дворца, пока все взгляды будут обращены на внешние рубежи.
Пальцы советника снова потянулись к перу. Он взял ещё один чистый лист и начал составлять новый список. На этот раз – список мер предосторожности. Усиление личной охраны Амира под благовидным предлогом. Смена расписания его выходов. Контроль за поставками продуктов во дворец. И второй, негласный список – список людей, за которыми следовало установить незримый, но неусыпный дозор. И первым в этом списке, под номером один, с короткой, убийственной характеристикой «Амбиции. Глупость. Опасна», стояло имя герцогини Мийлемской. Георг не любил слово «чутьё». Но здесь оно было единственным, что работало. Он видел её слишком долго, чтобы ошибиться.
Её амбиции были так же очевидны, как и её глупость, проистекавшая из слепой веры в своё врождённое превосходство. Но Георг знал, что даже глупые амбиции, подкреплённые знатным родством, огромными деньгами и отчаянием старой, больной женщины, могли породить непредсказуемый и разрушительный хаос. А хаос, эта слепая и всесокрушающая сила, был единственной роскошью, которую Эхорт, балансирующий на грани войны и краха, позволить себе сейчас не мог.
Георг откинулся на спинку кресла, и его грудь медленно поднялась в глубоком, беззвучном вздохе. Но в этом вздохе не было и тени усталости или сомнения. В нем была лишь спокойная, леденящая готовность. Готовность стать тем самым скальпелем в руках хирурга - болезненным, неумолимым, но абсолютно необходимым. Буря приближалась, и он должен был встретить её, не дрогнув.
Глава 7
Тар доедал гуся, когда в дом ворвался запыхавшийся мальчишка. Просто одетый, с всклокоченными волосами, торчащими в разные стороны, тяжело дыша после бега он выпалил служанке, что ищет Жоанну. Та протянула руку. Мальчонка, не глядя, сунул ей чуть помятый конверт и, торопливо пояснив, что письмо велел передать «незнакомый длинный дядя в чёрном плаще», пулей выскочил обратно на улицу. Тар понял, о каком «дяде» шла речь, без лишних объяснений. Жоанна, не задавая вопросов, молча протянула конверт графу, как только мальчик скрылся из виду.
Вальдес отложил остатки трапезы, вытер руки о грубую льняную салфетку и, подобравшись ближе к окну, где свет падал лучше, вскрыл послание. Письмо Моора было кратким и лаконичным. Вальдес перечитал его дважды. В приписке Георг убедительно просил «предать сие и последующие послания огню». Тар не видел причин возражать.
Когда черная вуаль ночи накрыла Эхорт, к дому прикатила неброская, но крепкая крытая коляска. Его величество позаботился о своём поверенном на славу: тёплая одежда, туго набитый кошель и выносливые кони. Всё было готово к долгой и опасной дороге.
Предзимний холод жёг щеки, пробираясь под одежду. Тар привык к сырому, зябкому холоду каменного мешка, но этот холод был иным — живым, бодрящим, пахнущим свободой. Внутри коляски, однако, было тепло; горячие угли в железном коробе, подложенном под сиденье, исправно отдавали жар. Их тепла должно было хватить на несколько часов пути, а там — можно будет остановиться в какой-нибудь придорожной гостинице.
Кучер, представившийся Гортом оказался мужиком простым и болтливым. Вальдес списал это на заботу короля — мол, десять лет граф скучал по живому общению, надо бы компенсировать. Сидя на облучке, возница грудным, словно у попа, голосом громогласно вещал о своей жизни. Поначалу графу это даже нравилось — под такой говор в холодную ночь не уснёшь. Но вскоре бесконечный монолог начал раздражать. Тар начал догадываться, что компания Горта — не забота короля, а тонкий расчёт того же Георга, желавшего избавиться от чересчур болтливого, но преданного слуги. Графу удалось абстрагироваться от болтовни Горта и задремать. Кажется ему приснился сон:
«Она стояла на балконе его родового поместья, залитая лунным светом. «Представь, Тар... У нас будет свой дом. Вдали от дворцовых интриг. Я буду выращивать розы, а ты — учить наших сыновей фехтовать». Он обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце. «Обещаю, мы будем счастливы», — шептал он, целуя её волосы.
Вечер пах жасмином и надеждой...»
— Вообще, знаете, милостивый граф, — басистый голос кучера буквально вырвал Тара из дрёмы. — Ночью-то оно, конечно, удобнее. Дороги пусты, никто не мешает. Только зябко, до костей пробирает, да в сон клонит нестерпимо. А вон, видите, огоньки впереди? Скоро деревенька будет. Можем остановиться, заночевать. Вы, небось, не привыкли в дороге почивать, да ещё в этакую стужу?
Тар не сразу услышал вопроса, подсознательно продолжая цепляться за обрывки сновидения, подброшенного памятью. Сердце в груди болезненно защемило.
— В дороге — не привык, — отозвался наконец Вальдес, смотря в темноту на тусклые огни вдали. — Хотя спать приходилось в разной обстановке, - задумался на мгновенье, окончательно отгоняя от себя наваждение. - Мимо деревни проезжай. Отдохнём днём, а с вечера — снова в путь.
— Странный Вы, господин граф, — прокряхтел Горт, с недоумением покачивая головой. — Благородные господа, они по ночам либо в тёплых постелях, либо у короля на балах отплясывают. А вы — совсем иное дело. При свете дня-то ведь куда теплее.
— Нам нужна незаметность, — сухо пояснил Тар. — Тепло или нет — вопрос второстепенный. Скажи, тебе что-нибудь говорили, когда отправляли со мной?
— «Не дрова везёшь», — буркнул Горт. — Приказано — исполняю. Добраться до переправы, продать повозку с парой коней, остальных двух оставить. Графу служить преданно и исполнять всё, что прикажет.
Вальдес едва заметно улыбнулся. Узнавался слог Георга — чёткий, не терпящий возражений.
— А почему именно тебя отправили?
— А кого же ещё? — усмехнулся Горт. — Человек я надёжный. Могу и в рыло вдарить. А что болтаю много... ну, не бывает в человеке одних достоинств.
«И кто же это "знает", — мелькнуло у Тара, — если власть только вчера переменилась?» Впрочем, простолюдинам всё равно — кто король, тому и служат. Горт, несомненно, был из таких.
Тар слушал болтовню Горта и невольно ловил себя на мысли: этот человек готов умереть за Моора. Не за короля. За Моора. И Моор, кажется, это знает и принимает как должное.
— Скажи, Горт, кем ты служишь при короле?
— Ага, заметили, что я не шибко на возничего похож? — обрадовался кучер. — Возницей я не был. Всю жизнь кузнецом в селе на окраине трудился. Дело это мне по душе было. А уж какое оружие я ковал — загляденье! Сижу я как-то в кузнице, любуюсь работой, и заходит ко мне господин Моор. Что он — господин Моор — я потом узнал. А тогда вижу — господин одет богато, статен, высокий. Думал, коня подковать. А конь у господина Моора — загляденье, во всём Эхорте не сыскать. А он рукой махнул и говорит: «Хочешь у меня служить?» — Горт перешёл на доверительный шёпот. — «Буду хорошо платить. Сытым будешь, одетым, в городе жить станешь». Я было заикнулся — мол, семья, не могу бросить. А он снова отмахнулся: «Всё про тебя знаю. И семью заберёшь, если согласишься». Я подумал — и согласился. Два года в городе прожил, кузнечным делом промышлял. А потом — раз! — стал мой хозяин первым королевским советником, меня к себе призвал. Вот я и здесь. Теперь я у господина Моора на первых ролях!
Грудь бывшего кузнеца горделиво выпятилась.
— Значит, твой хозяин — Георг Моор, — констатировал Тар.
— Служить господину Моору — значит служить королю, — с важностью изрёк Горт.
«Ну, разумеется, — мысленно усмехнулся Вальдес. — Всё во благо короны и государства. Этим Георг и прикрывается».
Иного ответа он и не ожидал. Моор был из тех, кто, действуя сегодня, уже завтра пожинает плоды. Значит, ещё годы назад он начал создавать свою сеть, вербуя сильных, преданных людей, готовых слепо повиноваться, словно марионетки в руках кукловода. Собирал себе, по сути, свиту, твёрдо зная, кем станет и что будет делать. Дальновидность и расчёт — качества для политика незаменимые. Граф не знал, что Моор не готовил сеть для власти. Он просто искал людей, которым мог доверять, потому что не умел иначе.
Ещё Тар с удивлением поймал себя на том, что первоначальные настороженность и недоверие к королевскому советнику понемногу сменяются своеобразным уважением. Пока в действиях Георга он не видел ничего предосудительного. В конце концов, как выяснилось, именно Моору он обязан и свободой, и... этой самой «ссылкой». Хотя ссылка ли это? Формально ему предоставили выбор, но на деле ситуация сложилась так, что отказаться он просто не мог. И всё же — это не была ссылка. Он ехал по своей воле, готовый исполнить поручение. Ссылкой бы стало, найди он в себе силы отказаться, — тогда пришлось бы покинуть королевство в поисках покоя. Но он выбрал иное, а значит, о покое на ближайшее время можно было забыть.
— Поедем по той дороге, — раздался голос Горта, вырывая Таpa из размышлений. — Проедем через деревню, ах, как там кормят, господин граф! А по сторонней — через лес, минуя всякие селения.
Тар, задумавшись, и не заметил, как Горт остановил повозку на развилке и теперь смотрел на него преданным, вопрошающим взглядом, ожидая указаний. Вопрос был задан повторно, кучер явно намекал что в ночной лес ехать ему не хочется. Да, ехать через лес в ночной тьме было не то, чтобы безрассудно, но опасно. Пусть в королевстве и объявлен траур, всегда найдутся отчаянные головы, кого голод заставит выйти на большую дорогу. Не то чтобы разбойники поджидали в каждой чаще — вопреки расхожему мнению, они редко торчат в осеннем лесу в надежде, что какой-нибудь богатый чудак вздумает прогуляться ночью. Но такое случалось. Особенно тогда, когда этого меньше всего ждёшь.
Тар размышлял недолго. Перспектива быть ограбленным и раздетыми в ночном осеннем лесу его не прельщала.
— Ладно, — решил он. — Вези в деревню. И правда, надо бы где-то согреться.
— А как же незаметность? — почти шёпотом напомнил Горт.
Тар на мгновение задумался.
— Ты ведь бывал в том месте, раз хвалишь кормёжку?
— Приходилось, — с довольным видом протянул кучер.
— Знаешь там уголок потише, подальше от чужих глаз?
Горт закивал так энергично, будто только и ждал этого вопроса.
— Есть такое.
— Тогда вези, — разрешил Вальдес.
Обрадованный Горт с такой силой хлестнул лошадей, что те, фыркая, рванули по нужной дороге, не требуя более никаких понуканий.
Коляска с скрипом замерла перед невзрачным домом, над входом в который болталась криво прибитая вывеска «Токующий тетерев». Даже в скупом свете ночи было видно, что доску раскрасили отчаянно и безвкусно — ядовитые цвета сливались в не читаемое пятно. Всё вокруг было непривычно тихо. Холодный осенний воздух застыл, позволяя уху улавливать малейший шорох — скрип флюгера где-то вдали, далёкий лай собаки. Горт учтиво попросил графа остаться в коляске, а сам, расправив плечи, отправился на разведку, движением выдавая в себе бывалого человека. Спустя несколько минут он вернулся, и по его довольной физиономии было ясно — дело улажено. Рядом семенил долговязый парнишка, сонно потирая глаза. Горт что-то негромко проговорил ему, тот кивнул и принялся за коней и повозку, а бывший кузнец жестом пригласил Вальдеса следовать за собой.
Внутри гостиницы было тесно, накурено и шумно. Воздух — густой, спёртый, пахший дешёвым табаком, перегаром и чем-то кислым. В тусклом свете сальных ламп кучковались за столами несколько компаний. Лица — обветренные, недобрые. То ли разбойники, то ли просто подвыпившие местные, Тар не стал вглядываться. Дым щипал глаза, вызывая раздражение. Горт, не обращая ни на кого внимания, уверенно повёл его к узкой, скрипучей лестнице на второй этаж.
Наверху дышать стало чуть легче. Длинный тёмный коридор, по бокам — пять одинаковых некрашеных дверей. Горт направился к самой дальней, отворил её с таким видом, будто входит в собственную спальню, и втолкнув Вальдеса внутрь, щёлкнул замком.
Комната оказалась более чем скромной: голые бревенчатые стены, закопчённые потолочные балки, маленькое оконце, наглухо законопаченное на зиму паклей. У стены стояла простая деревянная кровать с тощим тюфяком, а посреди комнаты — грубый стол с двумя такими же грубыми табуретами.
— Не роскошь, милостивый граф, — развёл руками Горт, — но переночевать можно. Зато уж точно никто не подумает, что здесь знатная особа изволит отдыхать. Одёжа-то Ваша... — он кивнул на плащ Вальдеса, — такие плащи бывшие военные носят. А с них, известно, взятки гладки. Все знают, что от покойного короля им мало что перепало. Видели, как внизу те мордатые рожи на нас пялились? Оценивали значит.
— Не видел, — отозвался Тар, снимая плащ. — Слишком уж дымно там.
— Не привыкли Вы к бедным харчевням, милостивый граф, — констатировал Горт. — И не привыкайте, оно Вам ни к чему. Отдыхайте пока, еду Арма нам сюда принесёт.
Вальдес бросил взгляд на единственную кровать, затем на Горта, вопросительно приподняв бровь.
— Чего Вы, господин граф? — удивился тот. — Перин нет, сами же просили — чтобы поскромнее, понезаметнее. А тут народ простой останавливается, каждую ночь.
— Да не в перинах дело, Горт. Где сам-то спать будешь?
Кучер лишь отмахнулся своей могучей, как окорок, ручищей. «Получишь такой по челу, — мелькнуло у Таpa, — и вставать уже не придётся». Но простодушное, чуть смущённое выражение на лице Горта тут же развеяло эти мысли.
— Что нам, простолюдинам... Где завалимся, там и почиваем. Я на плаще у двери прикорну, — пояснил он. — Чтобы никто внезапно не нагрянул.
Вальдес решил не спорить. Мысль о том, что дверь будет подпирать эта богатырская спина, действовала на удивление умиротворяюще.
Еду принесли довольно быстро. По уверению Горта, это было самое лучшее, что в «Тетереве» водилось. На подносе красовались запечённая форель с тыквенно-желудёвыми драниками, ломти баранины, щедро усыпанные жареным луком, тёмный желудёвый хлеб, порция густой ячменной похлёбки и высокий глиняный кувшин с вином. Если не считать вина, пахнувшего чем-то кисло-болотным, еда оказалась вполне съедобной. Горт же уплетал всё за обе щеки, нахваливая и деревушку, и харчевню, не забыв упомянуть, что бывает здесь частенько «по милости господина Моора». Выпивая, он разошёлся не на шутку и принялся живописать прелести Армы, вдовы покойного хозяина, которая и принесла им ужин. Вальдес не мог не заметить того красноречивого взгляда, которым они обменялись с Гортом, и того подмигивания, что тот ей направил, когда женщина выходила из комнаты.
— Часто, выходит, тут бываешь? — спросил Тар, отодвигая кувшин с вином. — И что, супруга твоя не в претензии?
— Да когда ей серчать-то? — захохотал Горт, вытирая рукавом бороду, забрызганную вином. — У нас восьмеро сорванцов да три дочки, да скотины полный двор. Че я у неё под ногами путаться буду? А за мои отлучки господин Моор исправно платит, дело-то государственное. А у Вас, господин граф, семья имеется? — уставился на Вальдеса его простодушный, подёрнутый хмельной дымкой взгляд.
— Нету у меня никого, Горт, — тихо ответил Тар, глядя на пламя свечи.
— Как так нету? — искренне изумился мужчина. — Так и нету?
— Нет, — подтвердил Вальдес.
— Не порядок, — внезапно стукнул кулаком по столу кучер, так что посуда подпрыгнула и зазвенела. — Надо исправлять!
— Согласен, — кивнул граф, отодвигаясь от лужицы пролитого вина. — Но давай утром этот вопрос решим. А сейчас и вздремнуть не мешало бы.
— На том свете отоспитесь, господин граф! — громко загоготал бывший кузнец. — Щас я к Арме сбегаю, её сестрицу кликну. Красивая баба, глаз не отвести! — Он даже приложил руку к груди, давая понять, что говорит сущую правду. — Я щас...
Он поднялся со стула, качнулся, но удержался на ногах.
— Никуда ты не пойдёшь! — уже строго сказал Вальдес. — Ишь, чего удумал!
— Ну как же... — развёл руками Горт. — Не порядок же...
— Порядок, — твёрдо заявил Тар.
— Э, нет! — возопил бывший кузнец, подняв сальный от еды палец. — Я щас... — Он схватил кувшин с тем самым скверным вином, налил полный стакан и опрокинул его в себя одним махом. С грохотом поставил стакан на стол, развернулся к двери... и тут что-то в его могучем организме надломилось. Сделав пару шатких шагов, он успел лишь приоткрыть дверь, как ноги подкосились, и он с глухим стуком рухнул на порог, заблокировав вход своей тушей. Вальдес подошёл, наклонился. Дышит ровно, храпит.
«Что ж, пусть спит, — решил Тар. — От греха подальше». Скинув сапоги и задув свечи, он лёг на жёсткую кровать.
На втором этаже воцарилась тишина, лишь изредка доносился приглушённый гул голосов снизу. И всё бы ничего, если бы вскоре Таpa не поднял с постели звук, похожий на агонию раненого медведя. Он вздрогнул, сел на кровати, не сразу сообразив, что происходит. Звук повторился — мощный, раскатистый храп, вырывавшийся из груди Горта, распластавшегося в дверном проёме. Было ясно, что растолкать его не получится. Со вздохом Вальдес лёг навзничь, накрыл голову плащом и подушкой, пытаясь заглушить какофонию. Уснуть удалось не сразу, но усталость и остатки хмеля взяли своё. Сон пришёл тревожный, беспокойный: ему снились окровавленные пики, лязг железа, холодные стены Хирм-Доарна и бледное, испещрённое оспинами лицо Эльзимера. Ему снилось, что вся его недолгая свобода — лишь бред умалишённого, и вот он уже стоит на эшафоте, а бесстрастный голос из ниоткуда зачитывает ему смертный приговор. Потом и эти видения распались, сменившись чувством падения в чёрную, бездонную пустоту. Сердце замерло в груди, готовое разорваться от ужаса. И вдруг чьи-то крепкие, огромные ручищи встряхнули его, и тьма рассеялась.