Девять душ

Глава 4. Отпечаток

Ночь Лео провёл без сна. Он сидел в кресле, не раздеваясь, и смотрел на дверь, словно ждал, что она вот-вот откроется. В руке он сжимал высушенный аконит, тот самый, что подобрал у арки. Лепестки крошились, оставляя на ладони синевато-фиолетовую пыль. Он не смывал её. Она казалась единственным доказательством того, что вчерашняя встреча не была галлюцинацией.

Телефон зазвонил в семь утра. Лео снял трубку после первого гудка.

— Говори, — сказал он вместо приветствия.

— Ты не спал, — констатировал Марк. — Я тоже. У меня результаты.

Лео выпрямился. Сердце застучало глухо, как барабан перед казнью.

— Давай.

— Отпечаток твой, Лео. Сто процентов совпадение. Никаких сомнений.

— Я знаю, — выдохнул Лео. — Но я не был там.

— Подожди, — Марк помолчал. — Есть кое-что ещё. На отпечатке, поверх папиллярных линий, эксперты нашли микрочастицы чёрного лака. Того самого, что используют для реставрации старых скрипок. Но это не всё. Частицы попали на стекло после того, как ты оставил отпечаток. Понимаешь? Кто-то прижал твой палец к осколку, когда на руке уже был этот лак. Или осколок лежал в месте, где лаком покрывали что-то.

Лео закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыл образ: чёрное дерево, инкрустация аконитом, тёмный лак, блестящий под светом ламп. «Aconitum». Та самая скрипка.

— Лак с «Aconitum», — прошептал он.

— Что?

— Ничего. Продолжай.

— Далее. Я пробил твоё алиби. В среду вечером, когда, предположительно, Малевич был убит, ты, по твоим словам, был дома. Я проверил камеры на твоём подъезде. Они не работали уже неделю. Но нашёлся сосед, старик с пятого этажа. Он выгуливал собаку около одиннадцати вечера и видел, как из подъезда вышел мужчина твоего роста, в тёмном пальто. Лицо он не разглядел, но походка... походка, говорит, была твоя. Он окликнул, но ты не обернулся.

Внутри у Лео похолодело. Он не помнил. Он помнил только сон на диване и утреннюю головную боль.

— Это мог быть, кто угодно, — произнёс он, но голос прозвучал неубедительно.

— Мог, — согласился Марк. — Но есть ещё кое-что. Твой мобильный телефон в ту ночь был выключен. А в журнале вызовов, когда он включился утром, был пропущенный звонок от... угадай, от кого.

— От Малевича, — тихо сказал Лео.

— Нет. От Эдгара Тейта.

Лео вскочил с кресла. Аконит выпал из руки и рассыпался по полу. Эдгар Тейт. Официант с пальцами скрипача. Он звонил ему в ту самую ночь.

— Зачем? — выдохнул Лео.

— Я не знаю. Но вот что я ещё раскопал. Эдгар Тейт действительно учился у Кроу. В 1974–1975 годах. Был невероятно одарённым, прочили будущее великого солиста. Но в апреле 1975-го его отчислили. Официально — за срыв конкурса, неофициально — за то, что он влез в какую-то тайную запись, на которую его не звали. Лео, он был там. В ночь, когда записывали Чакону. Он сидел в зале, спрятавшись на балконе. Он слышал всё.

Лео опустился обратно в кресло. Руки дрожали. Эдгар был свидетелем. Он знал о фальши Нади. Знал о проклятии. Знал о клятве молчания. И теперь он звонил Лео в ночь убийства Малевича.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Марк.

— Он хочет, чтобы я думал, что схожу с ума, — медленно произнёс Лео. — Он оставил мой отпечаток, подбросил лак, позвонил. Он манипулирует мной. Но зачем?

— Может, он хочет подставить тебя?

— Нет. Если бы хотел, отпечаток уже был бы в полиции. Он оставил его так, чтобы нашёл я. Он играет со мной.

— Лео, — Марк понизил голос. — Будь осторожен. Этот парень опасен. Я запросил его досье. Он несколько лет назад проходил свидетелем по делу об исчезновении скрипача из оркестра. Дело закрыли, но в показаниях он упоминал какую-то «идеальную ноту». И ещё. У него нашли тетрадь с записями. Всю «Чакону» переписал от руки. Сказал, что это для тренировки памяти.

— Я видел эту тетрадь, — перебил Лео. — Я был у него дома. Вчера, после филармонии. Я не сдержался и залез в его квартиру. Она была открыта.

— Что ты там нашёл?

Лео помолчал, вспоминая. Маленькая квартира на Садовой, пахнущая пылью и канифолью. Стены увешаны афишами старых концертов. На столе — та самая тетрадь, исписанная ровным каллиграфическим почерком. Каждая страница — один такт Чаконы, и в каждом такте до-диез зачёркнута так яростно, что бумага местами прорвана. А рядом, на полке, стояла фотография в рамке: девять скрипачей 1975 года. Среди них — Надя, юная, с испуганными глазами. И в углу снимка, едва различимый, — силуэт Эдгара на балконе.

— Я нашёл подтверждение, что он там был, — сказал Лео. — И ещё я нашёл аконит. Целый пучок в вазе на подоконнике. Свежий.

— Чёрт, — выругался Марк. — Тогда он точно замешан. Но алиби? Он был на смене в филармонии в ночь убийства Малевича. Я проверял. Двое коллег подтверждают.

— А в ночь убийства Ирины Блэк? — спросил Лео. — Она мертва уже двадцать восемь дней. Или ты не в курсе?

— Ирина Блэк мертва? — голос Марка дрогнул. — Ты уверен? По сводкам, она пропала. Я не связывал.

— Она на сцене Большого зала, — холодно произнёс Лео. — Смычок в сердце. Пальцы сломаны посмертно. Аконит в руке. Конверт с посланием. Я был там. Полиция не хочет это связывать, но я видел. Это второе убийство.

Марк замолчал. Лео слышал, как он дышит — тяжело, сбивчиво.

— Ты должен был сказать мне, — наконец выдавил Марк.

— Я говорю сейчас. И есть третья жертва. Дмитрий Орлов. Он мёртв, Марк. Я узнал это сегодня утром из новостей. Сердце пробито смычком, сейф открыт, пропала скрипка. Все трое — из той записи. Все трое фальшивили в до-диез. И следующая жертва, по моим подсчётам, — Вера Лебедева. Или я.

В трубке повисла пауза. Лео представил, как Марк трёт переносицу — его привычный жест, когда он пытается уложить в голове нечто невозможное.

— Что ты предлагаешь? — спросил Марк.

— Пока не знаю. Но я еду к Кроу. Он знает больше, чем говорит. Возможно, он единственный, кто может объяснить, что происходит с моей памятью.

— Я с тобой.

— Нет. Оставайся на связи. Если я не выйду на тебя через два часа, вызывай подкрепление.

Лео отключился, бросил телефон в карман и направился к двери. В зеркале в прихожей он мельком увидел своё лицо: осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с седыми волосами, прилипшими ко лбу. Он выглядел как человек, который давно не принадлежит себе.

Перед выходом он задержался. Что-то было не так. Он оглянулся. На тумбе у двери лежал листок бумаги, которого не было раньше. Лео поднял его. На белом фоне — одна строка, выведенная чёрными чернилами:

«Ты уже приходил сюда, Лео. В ту ночь. Ты стоял над Малевичем и смотрел, как он умирает. И тебе нравилось».

Бумага дрожала в его руке. Ни подписи. Ни следа. Ни шума. Как она здесь оказалась?

Лео выглянул в глазок. Лестничная площадка была пуста. Он рванул дверь и выскочил на лестницу. Тишина. Только капли дождя стучали по крыше.

Он бросил взгляд вниз, в пролёт. Между перилами, на полу первого этажа, лежал свежий цветок аконита. Лео сбежал вниз. Цветок был мокрым, будто только что сорван. Рядом, на стене, кто-то выцарапал ножом: «До-диез».

Лео вытер лицо ладонью. Пальцы пахли чернилами и ещё чем-то — сладковатым, ядовитым. Он посмотрел на руку. Под ногтями — тёмно-синяя пыльца.

Та самая, что осталась от аконита.

Но он не прикасался к цветку после того, как рассыпал его дома. Или... прикасался?

Сознание поплыло. Перед глазами вспыхнули обрывки: тёмная комната, блеск зеркала, чьи-то пальцы на его запястье, низкий голос, напевающий Чакону. И его собственные руки, сжимающие смычок.

Он отшатнулся, ударился спиной о стену. Сердце колотилось, как безумное.

Он достал телефон и набрал Марка.

— Марк, — прохрипел он. — Я, кажется, вспомнил. Я был там. Я был в студии. Я держал смычок.

— Что?!

— Не знаю. Но это правда. Я убил его. Или... почти убил. Я помню кровь. И чей-то смех. Эдгар. Он был рядом. Он смотрел.

В трубке что-то треснуло. Потом голос Марка, испуганный, торопливый:

— Лео, не двигайся. Я выезжаю. Не вздумай ничего делать. Понял? Мы разберёмся.

Но Лео уже не слушал. Он смотрел на свои руки, покрытые синей пыльцой, и видел в них руки убийцы.

Сверху, с лестничной клетки, донёсся звук — тихий, мелодичный, как будто кто-то провёл смычком по открытой струне.

До-диез.

Лео поднял голову. На площадке второго этажа, облокотившись на перила, стоял Эдгар Тейт. В руке он держал маленькую скрипку, детскую, но звук исходил именно от неё.

— Ты вспомнил, — произнёс Эдгар спокойно. — Это хорошо. Значит, ты готов.

— К чему? — выдавил Лео.

— К девятому, — ответил Эдгар и улыбнулся своей страшной улыбкой. — Твоя дочь фальшивила. Ты научил её. Теперь ты сам станешь последней нотой. И тогда музыка закончится. Навсегда.

Он поднял смычок и медленно, очень медленно, провёл по струне. Звук разнёсся по подъезду, вибрируя в стенах, в полу, в груди Лео.

И в этом звуке Лео услышал голос Нади.

Она звала его.

Глава 5. Похороны

День похорон выдался серым, промозглым, с низким небом, которое давило на плечи, как мокрая шинель. Лео стоял у входа на Смоленское кладбище, засунув руки в карманы старого чёрного пальто, и смотрел, как к церкви подъезжают машины, как из них выходят люди в тёмном, как они жмутся под зонтами, стараясь не смотреть друг на друга. Дождь моросил с самого утра — мелкий, настойчивый, пропитывающий всё вокруг запахом сырой земли и увядших цветов. Лео не взял зонт. Ему было всё равно.

Он не хотел приходить. Ещё вчера вечером, после допроса у следователя, он думал, что останется дома, запрет дверь и просидит весь день, глядя в потолок. Но утром проснулся с мыслью, что должен быть здесь. Не из уважения к покойному — к Малевичу он не испытывал ни уважения, ни скорби. А потому что чувствовал: именно здесь, среди этих людей, он сможет увидеть то, что упустил на месте преступления. Смерть собирает вокруг себя живых, и в их лицах, жестах, словах порой открывается больше, чем в любых уликах.

Он приехал за полчаса до начала, встал в стороне от входа, у старой кирпичной стены, и наблюдал. Люди всё прибывали. В основном пожилые, респектабельные — бывшие коллеги, музыканты, преподаватели консерватории. Они тихо переговаривались, качали головами, вздыхали. Некоторые плакали, но сдержанно, как принято на похоронах людей, которых не любили, но уважали. Лео всматривался в их лица, пытаясь найти среди них тех, кто мог бы стоять за убийством. Но видел лишь обычную, знакомую ему породу людей — тех, кто всю жизнь провёл в мире музыки и так и не научился жить вне её.

Первой, кого он узнал издалека, была Ирина Блэк. Она вышла из тёмной «Волги», поправила чёрную шляпку с вуалью и медленно двинулась к церкви, опираясь на руку немолодого спутника. Её лицо было бледным, почти восковым, а губы крепко сжаты. Лео знал Ирину много лет — когда-то они вместе играли в оркестре, до того как она ушла преподавать. Она всегда была холодной, надменной, но теперь в её походке появилось что-то иное — не скорбь, а страх. Лео заметил, как она оглядывается по сторонам, как будто боится, что кто-то следит за ней. И это был первый звоночек.

Потом он увидел Дмитрия Орлова. Коллекционер антикварных скрипок, щёголь, вечно окружённый свитой льстецов, сегодня выглядел потерянным. Он шёл один, без зонта, и седые волосы его потемнели от дождя. Его глаза блуждали по толпе, и в них не было ни горя, ни тревоги — только какая-то лихорадочная сосредоточенность, будто он высчитывал что-то в уме. Лео вспомнил, что Орлов был одним из тех, кто подписал клятву молчания после смерти Нади. И теперь, глядя на него, он понял: этот человек тоже ждал. Ждал, когда придёт его очередь.

Третьим был маэстро Кроу. Он появился не из машины, а как будто из ниоткуда — просто возник у ворот, опираясь на трость, и замер, подняв лицо к дождю. На нём была старая фетровая шляпа, надвинутая на лоб, и тёмные очки, скрывавшие слепые глаза. Люди расступались перед ним, как перед призраком. Некоторые кланялись, но он не отвечал. Он стоял, и казалось, что дождь обходит его стороной. Лео почувствовал, как внутри что-то сжалось. Кроу знал больше всех. И он пришёл. Значит, это важно.

Вера Лебедева появилась позже всех. Она вышла из такси, одетая в чёрное пальто, слишком лёгкое для такой погоды, и её лицо было бледным, как у человека, который не спал несколько ночей. Она не пошла к церкви сразу — остановилась у входа, огляделась, и Лео заметил, как её взгляд на мгновение задержался на нём. В её глазах не было удивления. Только усталость. И что-то ещё — то ли упрёк, то ли мольба. Лео отвёл взгляд.

Церковь была старой, с облупившимися фресками и запахом ладана, который смешивался с сыростью. Гроб стоял в центре, закрытый, как это часто бывает после насильственной смерти. Вокруг него горели свечи, и их дрожащий свет отражался в тёмном дереве, заставляя его казаться живым. Лео вошёл последним, встал у дальней стены, откуда было видно всех. Он не молился. Он наблюдал.

Служба шла недолго. Священник читал глухо, монотонно, и слова его тонули в шорохе дождя за стенами. Лео слушал не слова, а звуки: как скрипит старый пол под ногами прихожан, как вздыхает Ирина, как Орлов нервно перебирает чётки, которые держит в руках. Каждый звук был нотой, и вместе они складывались в странную, тревожную симфонию. Лео чувствовал себя дирижёром, который слышит фальшь в оркестре, но не может понять, откуда она исходит.

Во время прощания он подошёл к гробу. Лицо Малевича было скрыто белой тканью — по традиции, после того как тело пострадало при вскрытии. Лео не стал смотреть. Он лишь коснулся рукой края гроба, холодного и гладкого, и прошептал одно слово: «Прости». Он сам не знал, за что просит прощения. Может быть, за то, что не спас его дочь. Может быть, за то, что не остановил всё это пятьдесят лет назад. А может быть, за то, что в глубине души испытывал к этому человеку не ненависть, а жалость.

Когда он отошёл, к нему подошла Вера. Она встала рядом, не глядя на него, и произнесла тихо, одними губами:

— Вы тоже чувствуете, что он здесь?

Лео не сразу понял, о ком она. Потом проследил её взгляд и увидел Эдгара Тейта. Официант из филармонии стоял у входа в церковь, в тёмном костюме, который сидел на нём как чужой. Он не входил внутрь — просто стоял на пороге, скрестив руки, и смотрел. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в этом спокойствии было что-то пугающее. Лео заметил, что пальцы его правой руки слегка подрагивают, будто он в уме играет какую-то мелодию.

— Что он здесь делает? — прошептал Лео.

— Он знал отца, — ответила Вера, и в её голосе прозвучала горечь. — И он пришёл посмотреть, как его закапывают.

Лео хотел подойти к Эдгару, но что-то его остановило. Возможно, присутствие Кроу, который стоял у самого амвона и, казалось, смотрел на Эдгара сквозь свои тёмные очки. Или, может быть, собственное чутьё подсказывало, что сейчас не время для конфронтации. Похороны — не место для допросов. Но он запомнил этот взгляд Эдгара — взгляд человека, который знает больше, чем говорит.

После отпевания процессия двинулась к могиле. Дождь усилился, и земля под ногами превратилась в жидкую грязь. Люди шли медленно, скользя по размокшей траве, и их чёрные фигуры на фоне серого неба выглядели как тени, сошедшие в подземный мир. Лео держался позади, рядом с Марком, который появился в середине церемонии, тихо, как всегда. Они не разговаривали — просто шли рядом, и это молчание было красноречивее любых слов.

Могила была вырыта у старой каменной ограды, под раскидистым клёном, с которого капала вода. Гроб опустили в яму, и священник бросил первую горсть земли. Комья ударились о крышку с глухим стуком, и этот звук эхом разнёсся по кладбищу. Вера стояла у изголовья, сжимая в руке одинокий белый цветок — не аконит, а простую хризантему. Она не плакала, но её лицо было таким бледным, что казалось прозрачным. Лео подошёл к ней и встал рядом, не говоря ни слова.

— Вы верите в проклятия? — спросила она тихо, когда гроб уже был засыпан.

— Раньше нет, — ответил Лео. — Теперь не знаю.

— Отец верил. Он боялся этого дня всю жизнь. И вот он наступил.

Она опустила цветок на могилу и медленно повернулась к Лео.

— Я знаю, кто вы, — сказала она. — Я знаю, что вы были там, в семьдесят пятом. И я знаю, что вы ищете убийцу.

— Откуда? — спросил Лео, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Мне сказал один человек. Сказал, что вы придёте, на похороны и что вы будете, задавать вопросы. И что вам не стоит доверять.

— Кто?

Вера помолчала, глядя на мокрую землю.

— Эдгар Тейт.

Лео почувствовал, как холод проникает под пальто. Он оглянулся, но Эдгара уже не было видно. Только Кроу стоял у ворот кладбища, как тёмный страж, и его трость медленно постукивала по асфальту.

— Что ещё он сказал? — спросил Лео, поворачиваясь к Вере.

— Сказал, что убийца — не человек. Что это музыка. И что вы поймёте, когда наступит сорок седьмой такт.

Вера отвела взгляд, и по её щеке скатилась слеза, смешанная с дождём. Лео не знал, верить ей или нет. Но одно он понимал точно: эта девушка — не просто дочь жертвы. Она — часть игры, в которой ему отведена роль.

Поминальный обед проходил в банкетном зале бывшего Дома культуры, неподалёку от кладбища. Люди сидели за длинными столами, ели молча, чокались не глядя. Лео сел в углу, у окна, и ковырял вилкой в тарелке, не чувствуя вкуса. Марк сел напротив, поставил перед ним стакан с водкой.

— Выпей, — сказал он. — Полегчает.

— Не хочу.

— Надо.

Лео взял стакан, но пить не стал. Он смотрел на людей, и его мозг, привыкший за годы работы к анализу, отмечал детали. Кто как сидит, кто с кем говорит, кто на кого смотрит. Ирина Блэк сидела у окна, в окружении двух преподавательниц, и её лицо было неподвижным, как маска. Орлов стоял у стола с закусками, наливал себе коньяк, и его рука дрожала. Вера сидела в центре, между какими-то дальними родственниками, и смотрела в одну точку. Эдгара не было. Кроу тоже.

Через полчаса к Лео подошёл один из гостей — высокий, сутулый старик с жёлтым лицом и слезящимися глазами. Он был похож на бывшего музыканта: длинные пальцы, сгорбленная спина. Лео узнал его — это был Владимир Семёнович, вторая скрипка из того самого оркестра, где когда-то играли они с Малевичем.

— Грей, — произнёс старик, присаживаясь рядом. — Давно не виделись. Жаль, что по такому поводу.

— Жаль, — согласился Лео.

Владимир Семёнович помолчал, потом наклонился ближе и заговорил вполголоса:

— Ты ведь знаешь, что это не самоубийство. И я знаю. И она знает. — Он кивнул в сторону Ирины. — И Орлов. Все знают. Но молчат. Как тогда.

— Тогда вы тоже молчали, — сказал Лео жёстко.

Старик усмехнулся, показав жёлтые зубы.

— А что нам оставалось? Мы испугались. Думали, что скрипка заберёт нас всех, если расскажем. А она всё равно забирает. Только медленнее. По одному.

Он замолчал, глядя в свой стакан.

— Малевич был первым, — продолжил он. — Кто следующий? Ты? Я? Или, может, Кроу? Он-то знает всё, но молчит, как могила. Хотя какая ему могила — он и так уже мертвец.

Лео почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

— Почему вы не пошли в полицию? — спросил он. — Почему не рассказали правду?

— Какую правду? — старик усмехнулся. — Что нас преследует призрак скрипки? Что мы прокляты за то, что сфальшивили пятьдесят лет назад? Нас бы в сумасшедший дом отправили. А так — хотя бы умираем с достоинством.

Он поднялся, опираясь на спинку стула.

— Береги себя, Грей. И держись подальше от Эдгара Тейта. Он из тех, кто слышит музыку даже в гробу.

И ушёл, оставив после себя запах старого табака и страха.

Лео долго сидел, глядя на дождь за окном. Потом встал, нашёл Марка и сказал:

— Мне нужно поговорить с Ириной Блэк. Прямо сейчас.

Марк кивнул, и они направились к ней через зал. Но когда подошли, её стул был уже пуст. Ирина исчезла, оставив на столе недопитый бокал вина и скомканную салфетку, на которой, как показалось Лео, было что-то написано. Он развернул её и увидел несколько торопливых слов:

«Не ищите меня. И не верьте никому».

Лео смял салфетку и сунул в карман. Он понял, что похороны Малевича — не конец. Это только начало.

Когда они вышли на улицу, дождь уже стихал, но небо оставалось свинцовым. У ворот кладбища, под старым фонарём, стоял Эдгар Тейт. Он смотрел на Лео и улыбался.

— Хорошая церемония, — произнёс он, когда Лео поравнялся с ним. — Но музыка была бы лучше.

Лео остановился, сжав кулаки.

— Чего ты хочешь?

— Того же, чего и ты, — ответил Эдгар, не переставая улыбаться. — Чтобы все ноты звучали правильно. Но для этого нужно, чтобы кто-то сфальшивил. И ты уже знаешь, кто.

Он развернулся и пошёл прочь, насвистывая мелодию, которую Лео не сразу узнал.

Это была Чакона.

До-диез.

И она звучала фальшиво.

Глава 6. Ирина Блэк

Двадцать восемь дней — это не просто срок. Это ритм, который Лео ощущал всем телом, как музыкант ощущает паузу между двумя нотами, зная, что следующая обязательно прозвучит. После похорон Малевича он прожил эти недели в странном, лихорадочном ожидании, похожем на состояние перед грозой, когда воздух густеет, и каждый звук кажется оглушительным. Он продолжал вести дела, встречаться с Марком, изредка перезваниваться с Верой, но всё это было лишь фоном для главного — невидимого метронома, отсчитывающего дни до следующего удара.

И удар наступил.

Звонок раздался в шесть утра, когда Лео, так и не сомкнувший глаз, сидел на кухне над остывшим чаем. Номер был Марка. Он снял трубку, уже зная, что услышит.

— Большой зал, — произнёс Марк без предисловий, и голос его был сухим, как осенняя листва. — Ирина Блэк. Та же картина. Смычок в сердце. Приезжай.

Лео закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнуло лицо Ирины на похоронах — бледное, испуганное. Тогда она уже знала. Или чувствовала. Теперь её нет.

— Еду, — ответил он и положил трубку.

Город ещё только просыпался, но дождь, казалось, не прекращался никогда. Он то затихал, то припускал с новой силой, и улицы блестели, как тёмные зеркала, в которых отражались серые фасады и редкие прохожие с зонтами. Лео поймал такси, назвал адрес, откинулся на сиденье. В голове стучала одна мысль: «Второй. Теперь второй». Он знал, что за первым последует второй, за вторым — третий, и так до девятого, если не остановить. Но как остановить то, что не имеет ни лица, ни голоса, а лишь звук?

Большой зал консерватории встретил его милицейской суетой. У входа толпились люди в форме, мигалка патрульной машины окрашивала мокрый асфальт в тревожный синий цвет. Лео вышел из такси, показал удостоверение, которым его снабдил Марк ещё до всей этой истории, и его пропустили за оцепление. Внутри, в вестибюле, пахло сыростью и старой бархатной обивкой. Служебная дверь на сцену была распахнута, и оттуда лился холодный, мёртвый свет.

Марк ждал его у входа в зал. Вид у него был измученный: небритый, с красными глазами, в помятой рубашке. Он кивнул Лео и молча повёл его на сцену. Они прошли через кулисы, поднялись по деревянным ступеням и вышли на подмостки, где уже работали криминалисты.