Девять душ

Глава 7. Черный лак

Дождь не прекращался уже третьи сутки, и город, утопавший в серой мороси, напоминал Лео старую, плохо проявленную фотографию: все контуры размыты, все звуки приглушены, и только запах сырости оставался неизменно резким, как пощечина. Он стоял у окна своей кухни, смотрел на мокрый асфальт, на людей, спешивших укрыться под козырьками, и думал о том, что время, которое должно было принести ответы, вместо этого приносит лишь новые вопросы. Прошло уже четыре дня после смерти Ирины Блэк, а он всё ещё не мог выбросить из головы её сломанные пальцы, её застывшее лицо, этот чёрный лак, что забился под ногти, словно она из последних сил цеплялась за что-то тёмное, отказываясь отпускать.

В то утро он проснулся с мыслью, что больше не может ждать. Нужно было действовать, и действовать методично, как он привык в прежние годы, когда работал следователем и распутывал дела, в которых, казалось, не было ни одной зацепки. Тогда он верил в улики, в логику, в то, что любая тайна рано или поздно сдаётся под напором фактов. Теперь он не был уверен ни в чём, кроме одного: чёрный лак — это не просто следствие, а ключ. И если он поймёт, откуда он взялся, то, возможно, поймёт и всё остальное.

Он позвонил Марку. Тот ответил не сразу — судя по голосу, он был в участке, где с самого утра шла какая-то суета, слышались обрывки разговоров, хлопанье дверей. Лео представил, как Марк стоит у окна, прижимая трубку к уху, и трёт переносицу — его вечный жест, когда нужно было собраться с мыслями.

— Мне нужны результаты экспертизы по лаку, — сказал Лео, не тратя время на приветствия.

— Я как раз собирался тебе звонить, — ответил Марк. — Есть кое-что странное. Эксперт говорит, что это не обычный лак. Он содержит редкую смолу, которую не используют уже лет пятьдесят. И ещё какие-то добавки, которые он не смог идентифицировать. Говорит, что похоже на состав, который применяли в одной мастерской в Ленинграде в шестидесятых. Мастерская принадлежала отцу Кроу.

Лео закрыл глаза. Вот оно. Снова Кроу. Всё в этой истории возвращалось к нему, как к заевшей пластинке.

— Он уверен? — спросил Лео.

— На девяносто процентов. Говорит, что в базе есть образцы похожих лаков, но этот — уникальный. Его не покупали, его делали на заказ, и только для определённых инструментов. В основном для той самой Aconitum и, возможно, для её копий.

— Копий? — Лео нахмурился. — Ты сказал «копий»?

— Да. Эксперт предположил, что если существовала одна скрипка с таким покрытием, то могла быть и вторая. Её могли сделать по тем же чертежам, с тем же лаком. Но точных данных нет.

Лео молчал. В его голове уже складывалась картина — смутная, как отражение в мутной воде. Две скрипки. Одна настоящая, одна копия. И кто-то, кто знал о них обеих. Кто-то, кто мог использовать лак, чтобы подбросить улику или, наоборот, стереть её. Ирина держала что-то в руке, а её пальцы сломали посмертно. Возможно, она знала, что лак у неё под ногтями, и цеплялась за эту деталь, как за последнюю надежду.

— Мне нужно попасть в мастерскую Кроу, — сказал Лео. — Прямо сейчас.

— Она заколочена, — напомнил Марк. — Ты сам видел. Я могу попробовать оформить обыск, но это займёт время.

— Нет. Я пойду один. Без ордера.

Марк хотел возразить, но Лео уже отключился. Он знал, что поступает безрассудно, но ждать не мог. Если в мастерской остался хоть какой-то след — банка с лаком, обломок дерева, старые записи, — то он должен найти его раньше, чем это сделает убийца.

Мастерская Кроу на Васильевском встретила его тишиной и запахом запустения. Дверь, которую он помнил обитой жестью, теперь была заколочена двумя крест-накрест досками, но одна из них уже была сорвана — видимо, кто-то побывал здесь до него. Лео остановился у входа, прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, только капли дождя барабанили по жестяному козырьку. Он огляделся по сторонам, убедился, что его никто не видит, и проскользнул внутрь.

Внутри всё было перевёрнуто вверх дном. Стеллажи, когда-то забитые инструментами и банками, теперь зияли пустотой, а на полу валялись обломки старых дек, сломанные грифы, мотки струн. В воздухе стоял запах пыли, канифоли и сырости, и ещё — едва уловимый, сладковатый аромат, который Лео сразу узнал: так пах аконит. Он прошёл вглубь, ступая по осколкам, и остановился у верстака, где когда-то Кроу держал свои инструменты. Ящики были выдвинуты, их содержимое разбросано, но в одном из них он заметил тёмную, почти чёрную бутылочку с плотно притёртой пробкой. Этикетки не было, но на стекле остались следы тёмного, маслянистого вещества.

Лео осторожно вынул бутылочку, поднёс к свету, пробивавшемуся сквозь пыльное окно. Жидкость внутри была густой, почти чёрной, и при движении оставляла на стенках радужные разводы. Он откупорил пробку и вдохнул. Запах был резким, терпким, с нотками старого дерева и ещё чего-то горьковатого, как полынь. Лак. Тот самый? Лео не был уверен, но интуиция подсказывала, что это не просто совпадение.

Он спрятал бутылочку в карман и продолжил осмотр. В глубине мастерской, за перевёрнутым шкафом, он обнаружил небольшую нишу, заваленную тряпьём. Среди тряпья лежала старая фотография, пожелтевшая, с загнутыми углами. Лео поднял её. На снимке был отец Кроу — такой, каким Лео его никогда не видел: высокий, с суровым лицом и длинными пальцами, держащий в руках чёрную скрипку. Рядом с ним стоял мальчик лет десяти, темноглазый, настороженный. Лео узнал в нём Кроу — ещё зрячего, ещё не сломленного. А на заднем плане, в полумраке мастерской, угадывались очертания ещё одной фигуры — женщины, чьё лицо было скрыто тенью.

Он перевернул фотографию. На обороте — несколько строк, написанных выцветшими чернилами:

«С первым лучом света он вложил в неё душу. С последним — заберёт девять. Берегись, сын, если не остановишь его. Лак — это кровь дерева. Дерево помнит всё».

Лео перечитал трижды. Слова были странными, но в них чувствовалась та же маниакальная вера, что и в дневнике отца Кроу. «Лак — это кровь дерева». Теперь понятно, почему экспертиза нашла в нём редкую смолу и неизвестные добавки. Возможно, это не просто лак, а нечто большее — носитель, связывающий дерево с душами. И если он попал под ногти Ирины, значит, она была в контакте с инструментом или с тем, кто его держал.

Внезапно за спиной скрипнула половица. Лео резко обернулся, сунув руку в карман, где лежал перочинный нож. В дверном проёме стоял человек. Это был не Кроу. И не Марк.

— Не ожидал вас здесь встретить, маэстро Грей, — произнёс негромкий, насмешливый голос. — Хотя, если честно, ожидал. Рано или поздно все возвращаются к истокам.

Лео выпрямился, стараясь разглядеть лицо вошедшего. Это был Эдгар Тейт. В тёмном плаще, с непокрытой головой, мокрый от дождя. На губах играла та же странная улыбка, что и на кладбище.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Лео, не сводя с него глаз.

— То же, что и вы. Ищу ответы. Только вы — снаружи, а я — изнутри. — Эдгар сделал шаг вперёд, и его тень упала на верстак, накрыв разбросанные инструменты. — Вы нашли её? Бутылочку с лаком. Ту самую, которой отец Кроу покрыл Aconitum. И не только её.

Лео сжал бутылочку в кармане. Эдгар явно знал о ней.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Потому что я был здесь раньше. Неделю назад. Я обыскал эту мастерскую вдоль и поперёк, но не нашёл того, что искал. А вы, похоже, нашли. — Эдгар улыбнулся шире. — Это судьба, Лео. Она ведёт вас ко мне.

— Ты убил Ирину?

Эдгар остановился, склонил голову набок, как будто изучая невидимую запись.

— Я никого не убивал. Я лишь слушал. А вот вы, Лео... вы слышали её последние слова? Она пыталась что-то сказать, но её губы уже не слушались. Она звала вас. И держала в руке ключ.

— Какой ключ?

— От старого сейфа в этой мастерской. Того, что за картиной. — Эдгар указал на стену, где, по-видимому, висела картина, теперь снятая. — Она знала о нём, потому что много лет назад Кроу доверил ей свою тайну. Она приходила сюда в ту ночь, чтобы забрать то, что спрятал старик. Но не успела.

Лео перевёл взгляд на стену. Под слоем пыли и паутины угадывался прямоугольный контур — след от картины. Он подошёл ближе, ощупал стену. Нащупал небольшую металлическую пластину, скрытую под обоями. Надавил. Пластина отъехала в сторону, открыв узкую щель, в которую с трудом можно было просунуть пальцы. Внутри было пусто, но на дне что-то блестело.

— Она успела, — произнёс Эдгар за его спиной. — Она забрала ключ. Поэтому её пальцы и сломали. Чтобы никто не догадался, что она держала.

— Кто сломал? — Лео резко повернулся.

— Тот, кто боится, что ключ попадёт в ваши руки. Тот, кто знает, что в сейфе не только деньги и документы, но и нечто, что может уничтожить скрипку. Или, наоборот, наделить её новой силой.

Эдгар сделал ещё шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Лео чувствовал его дыхание — холодное, как ветер из подвала.

— Вы хотите знать, кто это? — прошептал Эдгар. — Посмотрите в зеркало, Лео. Только не в разбитое.

Он развернулся и, не прощаясь, вышел из мастерской, оставив после себя запах сырости и недосказанности. Лео остался стоять, сжимая в одной руке бутылочку с лаком, в другой — найденную фотографию. В голове шумело. Что имел в виду Эдгар? «Посмотрите в зеркало. Только не в разбитое». Зеркало из студии Малевича было разбито, и на осколке нашли его отпечаток. Значит, Эдгар намекал, что виновен кто-то, кто отражается в нём самом? Или это была просто очередная игра?

Он вышел на улицу. Дождь усиливался, но Лео не замечал. Он шёл по мокрому тротуару, и в его голове крутились обрывки: сломанные пальцы Ирины, ключ, сейф, лак, чёрная скрипка, отец Кроу, девятый, его собственный отпечаток на зеркале. Всё это складывалось в зловещую мелодию, но какой в ней был аккорд?

Вечером он сидел у себя в квартире, разложив на столе находки. Бутылочка с лаком, фотография, салфетка Ирины, пуговица с нотой. Марк прислал сообщение: «Эксперт готов дать заключение по лаку. Говорит, что в составе есть человеческая кровь, смешанная с растительными экстрактами. Это не обычный лак. Это ритуальный состав, который наносили на инструмент во время обряда. Подтверждает версию о проклятии».

Лео перечитал сообщение несколько раз. Кровь в лаке. Вот почему он был таким тёмным, почти чёрным. Лак — это не просто покрытие, это носитель, в который впитались души. И тот, кто носит этот лак под ногтями, буквально несёт на себе частицу тех, кто был в скрипке. Ирина в последний момент, возможно, не просто держала ключ, а прикасалась к инструменту, к его лаку, пытаясь забрать его часть. Или наоборот — пыталась выбросить.

Внезапно ему в голову пришла мысль. Он вскочил, бросился в прихожую, выдвинул ящик, где хранил старые вещи. Достал коробку с фотографиями и письмами, которые не пересматривал много лет. Среди них — конверт, который он получил вскоре после смерти Нади. Он не вскрывал его, потому что боялся. Теперь, дрожащими пальцами, он открыл конверт.

Внутри лежал локон волос — светлых, детских, перевязанных тонкой лентой. И записка, написанная рукой Нади:

«Папа, если ты читаешь это, значит, я уже ушла. Прости меня за всё. И помни: до-диез — это не ошибка. Это ключ. Не потеряй его. И не верь тому, кто говорит, что я сфальшивила».

Лео упал на стул, сжимая записку. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Наконец-то он услышал голос дочери — не из скрипки, а из прошлого, из этой пожелтевшей бумаги. И она говорила то же, что и Кроу: до-диез — ключ. Но ключ от чего?

Он перевернул записку и на обороте увидел ещё одну строку, написанную торопливо, уже другим почерком:

«Aconitum ждёт в доме, где поют мёртвые. Приходи один. Или не приходи вовсе».

Это был почерк Эдгара.

Лео скомкал записку в кулаке и посмотрел на тёмное окно. Дождь всё лил, и в его шуме ему слышался тихий, настойчивый голос, который повторял одну и ту же фразу, как заклинание:

«Играй. Играй. Играй».

Он понял, что выбора нет. Завтра он пойдёт туда, куда зовёт его этот голос. В дом, где поют мёртвые.

Глава 8. Дмитрий Орлов

Третий удар не заставил себя ждать. Он пришёл, как и предыдущие, на двадцать восьмой день — с той же ледяной точностью, с какой смычок падает на струну в начале пассажа. Лео проснулся с ощущением, будто за окном не дождь, а чьи-то пальцы барабанят по стеклу, выстукивая ритм, который он не мог игнорировать. Внутри него звучала одна и та же нота, навязчивая, как пульс, и он понимал: что-то случилось.

Телефон зазвонил, когда он стоял у окна с чашкой остывшего чая. Номер был незнакомый, но он знал: так всегда начинается. Снял трубку, и на том конце — тишина, а потом голос Марка, глухой, как будто он говорил из глубокого колодца:

— Орлов. Коллекционер. Его нашли в загородном доме, в комнате с сейфом. Ты должен приехать.

Лео не спросил, почему Марк звонит с чужого номера. Не спросил, откуда он знает адрес. Он просто ответил: «Еду», — и отключился. В груди разрастался холод, который уже не был просто предчувствием. Это была уверенность человека, который давно разучился удивляться.

Дорога за город заняла меньше часа, но Лео показалось, что он едет сквозь бесконечный серый туннель, где нет ни времени, ни направления. Дождь хлестал по крыше такси, и дворники не справлялись с потоками воды. За окном проплывали голые деревья, покосившиеся заборы, пустые поля. Мир будто выцвел, оставив только размытые контуры — как старая гравюра, с которой сошла краска.

Дом Орлова стоял в глубине сосновой рощи, окружённый ржавой оградой и запущенным садом. Двухэтажный, с мансардой, он выглядел заброшенным, но у входа уже стояли полицейские машины, и жёлтая лента оцепления трепетала на ветру. Лео вышел из такси, поднял воротник пальто и двинулся к калитке. У входа его встретил молодой сержант, но, узнав фамилию, пропустил, буркнув, что Марк ждёт внутри.

В доме пахло сыростью и старым деревом, а ещё — едва уловимым ароматом, который Лео сразу узнал: аконит. Он поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж, и чем выше, тем сильнее становился запах, смешанный с чем-то металлическим, сладковатым. В конце коридора, у распахнутой двери, стоял Марк. Его лицо было серым, под глазами залегли тени, но он держался прямо, как человек, который уже видел много смертей и не собирается сдаваться.

— Он в спальне, — произнёс Марк, не оборачиваясь. — Вернее, в комнате с сейфом. Он устроил её в бывшей спальне. Ты должен это видеть.

Лео шагнул через порог и остановился.

Комната была небольшой, но казалась огромной из-за пустоты: ни кровати, ни шкафов, ни стульев. Только голые стены, покрытые трещинами, и в центре — коленопреклонённый человек. Дмитрий Орлов стоял на коленях, выпрямив спину, и руки его были сложены в молитвенном жесте. Голова запрокинута, лицо обращено к потолку, а в груди, чуть левее сердца, торчал смычок. Тёмное дерево блестело в свете единственной лампы, и от него по белой рубашке расползалось багровое пятно. В зубах Орлова, как чёрная насмешка, был зажат цветок аконита.

Но самым жутким было не это. Лео опустил взгляд и увидел, что сейф, встроенный в стену, открыт. Дверца его висела на одной петле, а внутри, в беспорядке, лежали пачки денег, перевязанные резинками, какие-то документы, драгоценности — всё нетронуто. Не хватало только одного. Лео не нужно было спрашивать. Он знал.