"ПРОБУЖДЕНИЕ"

— Расскажите о вашей супруге, — начал Круглов. — Какой она была человеком?

— Хорошей, — ответил Морозов. — Учительницей. Детей любила.

— Своих?

— Нет. Детей вообще. Своих у нас не было. Она не могла.

— Как давно вы женаты?

— Двадцать лет.

— Двадцать лет — это много. Наверное, знали её хорошо.

Морозов повернул голову, и Круглов увидел его профиль — крупный, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами. Взгляд был колючий, недобрый. Так смотрят на человека, которого считают врагом, но пока терпят.

— Что вы хотите от меня услышать, капитан? Что она была святой? Не была. Как и все. Иногда ссорились, иногда мирились. Обычная семья.

— Ссорились? Из-за чего?

— Из-за всего. Она была нервная. Женщины все нервные. Климакс, работа, стрессы.

Круглов отметил это про себя. «Нервная» — частое оправдание для тех случаев, когда муж поднимает руку. Не всегда, но часто.

— Виктор Степанович, ваша супруга обращалась в полицию с заявлениями о домашнем насилии?

Мужчина резко повернулся. Глаза его сузились.

— Кто вам сказал?

— Это открытая информация. Дела были зарегистрированы в 2019-м и 2021-м годах. В обоих случаях ваша жена забирала заявления. Вы не отрицаете?

— Не отрицаю. Но это были... — он замялся, подыскивая слова. — Семейные разногласия. Я её не бил. Я её пальцем не трогал. Она сама падала, один раз с лестницы, второй раз на кухне поскользнулась. А соседи услышали шум и вызвали полицию. У нас в доме вечно всем есть дело до чужих отношений.

— По первому вызову у неё были зафиксированы гематомы на руках и ссадина на шее, — спокойно сказал Круглов. — Согласно медицинскому осмотру.

— Она работала с детьми. Дети бывают агрессивные. Кто-то толкнул, кто-то царапнул.

Круглов вздохнул. Он знал этот сценарий наизусть. В маленьком городе все друг друга прикрывают, все молчат, и жертва всегда «сама виновата». Он мог бы сейчас давить, требовать правды, но это не имело смысла. Морозов не сознается. И даже если бы сознался, что это меняет? Ирину Морозову всё равно не вернуть.

— Где вы были прошлой ночью, Виктор Степанович?

— Дома.

— Один?

— С Ириной. Она тоже была дома. До тех пор, пока...

— До тех пор, пока она не вышла из дома. А во сколько она вышла?

— Не знаю. Я спал.

— И не слышали, как она уходила?

— Нет. Я пью снотворное. У меня бессонница после армии. Спал мёртвым сном.

Круглов записал это в блокноте. Снотворное. Как вовремя.

— У вас есть рецепт?

— Нет. Я покупаю без рецепта — в аптеке, по знакомству. Но это не запрещено.

— Какое именно снотворное?

— «Донормил». Обычное.

— Вчера вы его принимали?

— Да. Принял в одиннадцать и лёг. Проснулся от звонка вашего сотрудника.

— Вы можете дать нам упаковку? Для проверки.

Морозов достал из кармана куртки пластиковый контейнер с таблетками. Протянул Круглову. Тот взял, повертел в руках. Упаковка была почти полной — не хватало трёх таблеток. На вид — обычный «Донормил», который продаётся в любой аптеке. Но Круглов знал, что такое снотворное в больших дозах вызывает остановку дыхания. И если Морозов подсыпал его жене в чай...

— У вашей супруги были проблемы со сном? — спросил он, пряча упаковку в пакет.

— Нет. Она спала хорошо всегда. Я спал плохо. Это моя проблема, не её.

Круглов задал ещё несколько вопросов: о работе Морозова (он работал мастером в автосервисе на выезде из города), о друзьях Ирины (их не было — «она была домоседкой, не любила шумные компании»), о её привычках (читала по ночам, иногда плакала перед сном, но «женщины — они же все плаксивые»). Всё это было шаблонно, плохо, и Круглов уже понимал, что Морозов или говорит правду (маловероятно), или умело скрывает самое важное.

— Можете ехать домой, — сказал Круглов в конце. — Но не покидайте город. Возможно, у нас будут ещё вопросы.

— Я никуда и не собирался, — Морозов поднялся. — Похороны когда?

— Как только тело отдадут. Вам позвонят из морга.

— Я сам позвоню. — Он сунул руки в карманы, посмотрел на желтую ленту. — Мне можно попрощаться с ней?

— В морге. Сегодня после обеда.

Морозов кивнул, развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Шагал он тяжело, но ровно — как солдат на плацу. Круглов смотрел ему вслед и думал о том, как мало нужно человеку, чтобы уничтожить другого. Иногда достаточно просто быть рядом. Достаточно закрыть дверь и сделать вид, что ничего не происходит. Достаточно сказать: «я её не бил, она сама упала».

Диктофон он выключил, когда Морозов скрылся за углом.

— Сысоев! — крикнул Круглов. — Ты нашёл свидетелей?

Сержант вынырнул из-за кустов сирени — он действительно обходил дворы, оставляя листовки с номером телефона. В руках у него был мятой лист бумаги.

— Одна бабка видела что-то, — доложил он, запыхавшись. — Вон в том доме, угловом, на втором этаже. Сидит у окна, не спит ночами. Говорит, видела мужчину возле парка примерно в час ночи.

— Описала?

— Высокий, в тёмной куртке. Шёл быстро. Она не запомнила лица.

— Классика, — вздохнул Круглов. — Ладно, запиши её данные. Пусть Лебедев сходит, возьмёт официальные показания. Мне пора в отдел.

Он прошёл к машине, сел за руль. На заднем сиденье сидел Ершов, бледный, с красными глазами — то ли не спал всю ночь, то ли плакал. Круглов не стал спрашивать. Он завёл двигатель, вырулил на дорогу и поехал в сторону полицейского участка, расположенного в старом двухэтажном здании на улице Советской.

Пока Круглов вёл допрос в парке, в областном центре, за триста километров от Заозёрного, в кабинет следователя по особо важным делам постучали.

— Войдите, — сказала Ева, не поднимая головы от бумаг.

Дверь открылась, и на пороге появился начальник отдела, полковник Саблин. Он был из тех людей, которые никогда не ходят по кабинетам просто так — всегда с новостью, и всегда нехорошей.

— Ева Сергеевна, — сказал он, присаживаясь на стул напротив. — Заняты?

— Как всегда.

— У меня есть для вас командировка.

Она подняла голову. Волосы — тёмные, короткие, с ранней сединой на висках — упали на лоб. Ева откинула их привычным жестом, поправила очки (не для зрения — она носила их, чтобы выглядеть старше, чтобы к ней относились серьёзнее). В свои тридцать пять она уже раскрыла три серии — одну в Краснокамске, две в райцентрах помельче. Её имя знали в управлении, но не любили: она была слишком прямой, слишком циничной и слишком одинокой. Одинокой настолько, что даже начальник боялся спрашивать о её личной жизни.

— Куда? — спросила Ева.

— Город Заозёрный. Слышали?

— На карте видела. Маленький. Что там?

— Нашли тело женщины в парке. С ритуальными элементами.

Ева отложила ручку. Это было интересно. Ритуальные убийства в провинции — редкость. Обычно либо пьяная драка, либо бытовуха, либо заказное, маскируемое под несчастный случай. Но ритуал — это другое. Ритуал — это почерк, а почерк — это личность.

— Рассказывайте.

Саблин протянул ей распечатку факса — предварительный рапорт из Заозёрного, составленный Гореловым. Ева пробежала глазами: женщина, 42 года, учительница, найдена на скамейке, поза симметричная, на груди и глазах — красный мак.

— Мак, — тихо сказала она, перечитывая. — Это интересно. В наших краях маки не растут. Их покупают.

— Я так и подумал. Вы же специалист по символам.

— Не по символам, по серийным убийцам. Но символы — часть картины.

Она перевернула страницу. Внизу был приписан от руки адрес местного морга и фамилия патологоанатома — Борис Аркадьевич Морозов. Ева на секунду задержалась на этой фамилии, но ничего не сказала. Фамилия была распространённая.

— Есть ещё что-то? — спросила она.

— Звонил начальник местной полиции, Горелов. Просил прислать специалиста. Говорит, что это может быть серия. По крайней мере, он чувствует.

— Чутьё — ненадёжная вещь, — заметила Ева. — Но если он готов платить за командировку, почему бы и нет.

— Деньги найдём, — Саблин усмехнулся. — У тебя же нет отгулов?

— Нет.

— И семьи?

Это был не вопрос — это был тест. Ева выдержала его, не моргнув.

— Нет, товарищ полковник. У меня только работа.

— Вот и хорошо. Собирайтесь. Машина подана через час.

Когда Саблин ушёл, Ева закрыла дверь и несколько секунд стояла, глядя на карту области, висевшую на стене. Заозёрный — маленькая точка на юго-востоке, рядом с границей области. Город, которого она никогда не видела и не хотела видеть. Но раз надо — поедет.

Она подошла к столу, открыла нижний ящик, где лежал потрёпанный конверт. В конверте — фотография. Две девушки на фоне реки, одна чуть старше, с тёмными косами, вторая светловолосая, лет десяти. Тамара и Ева. Тринадцать и десять. Снимок сделал отец за месяц до того, как...

Ева резко захлопнула ящик. Не сейчас. Не надо сейчас.

Она взяла сумку, положила туда диктофон, ноутбук, запасные батарейки и маленький блокнот, куда записывала свои наблюдения. В последнюю секунду сунула в карман куртки сухой цветок — белый, без названия, просто сорванный когда-то на обочине. Талисман, который она возила с собой на все выезды. Глупость, сентиментальность, но помогало.

Перед выходом Ева мельком глянула в зеркало. Женщина с резкими чертами лица, глубокими тенями под глазами и взглядом, который никто не мог выдержать дольше пяти секунд. «Ты похожа на хищника», — сказал ей однажды один коллега. Она ответила: «Хищники живут дольше, чем травоядные».

В приёмной её ждал водитель — молодой парень с безучастным лицом.

— В Заозёрный? — спросил он.

— В Заозёрный.

— Дорога три часа.

— Я знаю.

Она села на заднее сиденье, закрыла глаза. Три часа — это много времени, чтобы подумать. О сестре. Об отце, который застрелился, оставив после себя только вопросы. О женщине с маками на глазах, которая, возможно, вообще не хотела умирать.

Но думать она не стала. Вместо этого Ева открыла ноутбук и начала читать всё, что могла найти о Заозёрном. Статистика, новости, форумы, криминальная хроника. Город, где живут сорок тысяч человек, где основное предприятие — завод железобетонных изделий, где средняя зарплата — двадцать две тысячи, где за последние пять лет зарегистрировано восемь убийств, все раскрыты, все — бытовые. Ни одного серийного. Ни одного непонятного.

До сегодняшнего дня.

Машина выехала на трассу. За окном потянулись поля — пустые, коричневые, с островками сухой травы. Иногда попадались рощи, иногда деревни, иногда придорожные кафе с облупившимися вывесками. Ева почти не смотрела по сторонам. Она читала досье на Ирину Морозову: вызовы полиции, показания соседей, медицинские справки о побоях. Два раза — в 2019 и 2021. Оба раза — «отказ от госпитализации». Оба раза — «дело прекращено в связи с примирением сторон».

«Примирение сторон», — подумала Ева. — «Интересное слово. Означает, что женщина вернулась к мужу, который её бил, потому что ей некуда было идти. Потому что в Заозёрном нет кризисного центра. Потому что соседи говорят: "сами разберутся". Потому что полиция говорит: "пишите заявление, если что". А когда пишут — забирают обратно, потому что боятся».

Она закрыла файл. Ей стало тошно.

За три года работы с ритуальными убийствами она видела многое. Жертв, которые становились палачами. Палачей, которые считали себя спасителями. Но этот случай был особенным. Мак на груди — не просто символ сна. Мак — это ещё и память. В некоторых культурах маки сажают на могилах, чтобы умершие помнили о жизни. А здесь — наоборот: живую (или недавно живую) заставили уснуть и украсили цветком забвения.

«Кто-то хотел, чтобы она забыла», — подумала Ева. — «Забыла о чём? О муже, который её бил? О своей жизни? О страхе?»

Вопросов было больше, чем ответов. И это нравилось Еве. Она не любила лёгких дел — в лёгких делах слишком быстро выяснялось, что правда никому не нужна.

На въезде в Заозёрный их остановил пост ДПС. Ева показала удостоверение, и полицейский козырнул.

— Вам в отдел к полковнику Горелову? — спросил он.

— Да. И ещё — в морг.

— Морг на окраине, за больницей. Там патологоанатом — старый Борис Аркадьевич. Он вас встретит.

Ева кивнула. Машина въехала в город, и она впервые увидела Заозёрный — серый, унылый, с облупившимися фасадами и редкими прохожими, кутающимися в куртки. Город, который не ждал гостей. Город, где кто-то ночью положил красный мак на грудь мёртвой учительницы.

«Я здесь, чтобы найти тебя», — мысленно обратилась Ева к неизвестному убийце. — «И я найду. Потому что я хуже тебя. У меня нет жалости».

Она не знала тогда, что убийца тоже не знает жалости.

И что их встреча изменит всё.

Город Заозёрный

12:15 дня

Круглов сидел в своём кабинете, разбирая показания. На столе лежали фотографии места происшествия, протоколы, распечатки вызовов. Он чувствовал, что упускает что-то важное — какую-то деталь, которая связала бы всё воедино. Муж, снотворное, маки. Женщина, которая обращалась в полицию и забирала заявления. Убийца, который аккуратно уложил её, как куклу.

Стоп.

Круглов перечитал показания Морозова: «Она была нервная, женщины все нервные». Потом посмотрел на медицинскую справку из первого вызова: «гематомы на предплечьях, ссадина на шее». Это не падение с лестницы, не дети в школе. Это следы пальцев. Кто-то её душил.

Он взял телефон, набрал номер морга.

— Борис Аркадьевич? Капитан Круглов. Когда будет вскрытие?

— Завтра утром, — голос патологоанатома был спокойным, почти сонным. — Приезжайте к девяти. Но я могу сказать уже сейчас — отравление. В крови нашли барбитураты.

— В какой концентрации?

— Смертельной. Если говорить просто — её усыпили. Усыпили навсегда.

Круглов положил трубку. Усыпили. Как ребёнка, которому читают сказку на ночь. Только сказок не было. Был красный мак и тьма.

Он выглянул в окно. На улице начинался дождь — тот самый, который должен был смыть следы. Крупные капли били по стеклу, разбивались и стекали вниз, как слёзы.

Круглов достал сигарету, но не закурил — в кабинете не разрешалось. Просто подержал в пальцах, вдыхая табачный запах, и подумал о том, что город, который он считал спокойным, внезапно стал чужим.

Потому что в Заозёрном завёлся тот, кто кладёт маки на грудь мёртвых женщин.

И это только начало.

Глава 3. Приезжая

Машина остановилась у серого двухэтажного здания с вывеской «Отдел Министерства внутренних дел России по Заозёрному району». Вывеска была старой, буквы местами облупились, а флаг над крышей висел мокрый и безжизненный, как полотенце после стирки. Ева вышла из машины, подставив лицо мелкому дождю. В областном центре было сухо, здесь — сырость проникала под одежду, заставляя зябко поёживаться.

Она не любила маленькие города. Не потому, что они бедные или скучные — а потому что в них слишком хорошо знают друг друга. Слишком хорошо помнят. Здесь каждый шаг чужака становится событием, каждая просьба — сплетней. Ева предпочитала анонимность больших городов, где можно исчезнуть в толпе и никто не спросит, почему у тебя под глазами тени и ты не носишь обручальное кольцо.

Водитель остался в машине — он должен был ждать её столько, сколько потребуется. Ева взяла сумку, поправила куртку и вошла в здание.

Внутри пахло дешёвым освежителем воздуха, затхлостью и чем-то ещё — возможно, старыми архивами. Дежурный — капитан с усталым лицом — поднял голову от монитора.

— Вы к кому?

— Ева Стрельцова, из областного управления. К полковнику Горелову.

Дежурный узнал фамилию (может быть, Горелов предупредил) и кивнул в сторону лестницы:

— Второй этаж, кабинет двенадцать. Он вас ждёт.

Лестница скрипела. Стены были выкрашены в бледно-зелёный — цвет, который, как считалось в советское время, успокаивает психику. Еву он не успокаивал. Она поднялась, нашла дверь с табличкой «Полковник Горелов В.И.» и постучала.

— Войдите.

Горелов сидел за большим столом, заваленным папками. Он уже успел снять китель — видимо, понял, что телевидение сегодня не приедет, — и теперь был в рубашке с расстёгнутым воротом. Увидев Еву, он с трудом поднялся, протянул руку.

— Стрельцова? Рад знакомству. Садись, дочка, садись.

«Дочка» кольнуло. Ева ненавидела фамильярность, но промолчала. Она села на стул, положила сумку на колени.

— Рассказывайте, товарищ полковник, — сказала она без предисловий. — В рапорте мало информации.

Горелов вздохнул, потёр лицо ладонью. Он выглядел уставшим, хотя был только первый час дня.

— Ирина Морозова, сорок два года, учительница. Найдена сегодня в пять утра патрульным Ершовым. На скамейке в парке Победы. Тело симметрично выложено, глаза закрыты лепестками красного мака, на груди — целый мак. Причина смерти, по предварительным данным, — отравление барбитуратами. Вскрытие завтра.

— Кто проводит вскрытие?

— Борис Аркадьевич Морозов. Наш патологоанатом. Фамильное совпадение, но он не родственник. Борис Аркадьевич — человек старой школы, надёжный.

— Снотворное могли дать жертве. Где его взяли?

— У мужа, Виктора Морозова, нашли «Донормил». Он говорит, что принимает сам от бессонницы. Но в упаковке не хватало трёх таблеток. Муж отрицает, что давал их жене.

— Муж — подозреваемый?

— Пока нет. У него алиби — спал. Но мы проверяем.

Ева открыла ноутбук, быстро набрала несколько фраз. Горелов смотрел на неё с интересом — она работала быстро, без лишних движений.

— Я хочу осмотреть место, — сказала она. — И поговорить с тем, кто нашёл тело. И с мужем. В таком порядке.

— Круглов вас сводит. Капитан Круглов, мой лучший оперативник. Он сейчас в отделе, составлял рапорт.

Горелов нажал кнопку селектора, вызвал Круглова. Через минуту в дверь постучали, и вошёл высокий мужчина лет сорока, с усталыми, но живыми глазами. Ева отметила его руки — крупные, с длинными пальцами, как у музыканта или хирурга. Руки человека, который умеет делать что-то тонкое.

— Капитан Круглов, — представился он. — Ева Сергеевна? Я читал вашу статью о ритуальных убийствах в «Вестнике криминологии». Вы пишете, что символы всегда связаны с личной историей убийцы.

Ева удивилась. Обычно полицейские в провинции не читают профессиональных журналов.

— Да, — сказала она. — Цветок, поза, место — всё это не случайно. Убийца не просто убивает. Он разговаривает с нами.

— О чём говорит мак? — спросил Круглов.

— Пока не знаю. Увижу тело — скажу.

Они вышли вместе. Горелов остался в кабинете — ему нужно было звонить в прокуратуру и объяснять, почему он вызвал специалиста из области, а не доверился местным. Ева и Круглов спустились на первый этаж, вышли на улицу. Дождь почти кончился, только моросил, оставляя на куртках мелкие капли.

— Садитесь в мою, — сказал Круглов, кивнув на старенький «Логан» припаркованный у обочины. — Место недалеко.

В машине пахло кофе и табаком. Ева села на переднее сиденье, пристегнулась. Круглов завёл двигатель, вырулил на дорогу.

— Вы давно в Заозёрном? — спросила она.

— Семь лет. Родился здесь, учился в соседнем городе, вернулся.

— И как вам?

— Скучно, — он усмехнулся. — До сегодняшнего дня было скучно.

Они проехали мимо школы, мимо универмага, мимо автобусной остановки, где под навесом жались друг к другу пенсионеры. Город казался вымершим — может, из-за дождя, может, из-за буднего дня. Ева смотрела в окно, запоминая улицы, перекрёстки, лица. Это была её профессиональная привычка: любое место могло стать местом преступления, и нужно было знать его заранее.

— Расскажите о муже, — попросила она. — Не по протоколу, а по ощущениям.

Круглов помолчал, собираясь с мыслями.

— Он врунишка, — сказал, наконец. — Не в том смысле, что убил — я не знаю. Но он врёт о том, какими были их отношения. Говорит, что не бил, что она сама падала. Верится с трудом.

— А жертва?

— Тихая, незаметная. Коллеги в школе говорят, что она была хорошим педагогом, но зажат был человек. Детей не было. Жили вдвоём. Соседи слышали крики иногда, но никто не вмешивался.

— Как водится, — сухо сказала Ева. — Никто не вмешивается, пока не убьют. Потом все вспоминают, что «что-то подозревали».

Круглов бросил на неё быстрый взгляд.

— Вы не очень высокого мнения о людях.

— Я высокого мнения о фактах. А факты таковы: женщину избивали годами, никто не помог, и теперь она мертва. Возможно, от руки мужа. Возможно, от руки другого человека. Но корень зла — в том, что мы все смотрим в сторону, когда рядом бьют.

Она говорила спокойно, но с такой горечью, что Круглов не нашёлся с ответом. Он просто свернул на аллею, ведущую к парку, и остановился у ограждения.

— Приехали.

Парк выглядел ещё более унылым, чем утром. Жёлтая лента всё ещё висела, местами порванная ветром. Несколько любопытных прохожих стояли на почтительном расстоянии, но увидев полицейскую машину, поспешили уйти. Ева вышла, надела перчатки — синие, медицинские — и направилась к скамейке.

Скамейка была пуста. Ева обошла её кругом, наклонилась, рассмотрела древесину. Ни царапин, ни сколов. Краска облупилась, но в остальном — обычная городская скамейка.

— Где именно лежало тело? — спросила она.

— Вот здесь, — Круглов указал. — Голова ближе к этому краю, ноги — к противоположному. Руки вдоль тела, ладонями вверх.

— Ладони вверх — жест открытости, доверия. Убийца не хотел, чтобы она лежала сжавшись. Он уложил её как спящую.

Ева присела на корточки, осмотрела асфальт под скамейкой. Там было чисто — только песок, которым Круглов присыпал следы. Она взяла лупу из сумки, посветила.

— Следы мужской обуви, сорок третий — сорок четвёртый. Гладкая подошва — похоже на рабочую обувь. Убийца подошёл сзади, не с фасада. Он не хотел, чтобы его видели со стороны улицы.

— Мы уже сделали гипсовый слепок, — сказал Круглов. — Отправили на экспертизу.

— Хорошо. А что насчёт камер?

— Ни одной в парке. Ближайшая — на магазине через дорогу, но она снимает только витрину. Убийца знал это.

Ева выпрямилась, оглядела парк. Кроны деревьев, узкие дорожки, заросли сирени с краю.

— Он местный, — сказала она. — Или очень хорошо подготовился. Знал, что здесь нет камер. Знал, что ночью парк пустует. Знал, что патрули проходят мимо в час ночи и в четыре утра. Он выбрал окно между ними.

— Патрульные проходят в час ночи и в четыре, — подтвердил Круглов. — Тело нашли в пять. Значит, убийство произошло между двумя и четырьмя.

— Скорее между двумя и тремя, — поправила Ева. — Фельдшер сказал, что смерть наступила около двух.

— Фельдшер? Вы имеете в виду Алексея? Он точно сказал? Я не помню такого в рапорте.

Ева достала ноутбук, открыла файл, который прислал Горелов.

— «Время смерти предположительно с 1:30 до 2:30. Зрачки расширены, трупные пятна минимальны, температура тела на момент осмотра — 31 градус». Это ваши слова?

— Это слова Алексея. Он грамотный парень, сын патологоанатома. Учился в медицинском, но бросил.

— Почему бросил?

— Не знаю. Говорили, что мать болела, надо было работать.

Ева закрыла ноутбук. Внезапно она вспомнила, что сегодня уже говорила с кем-то по телефону из местных, но не могла понять, с кем. Потом отмахнулась.

— Мне нужно увидеть тело, — сказала она. — И патологоанатома. Можете отвезти?

— Конечно.

Они вернулись в машину. Круглов снова завёл двигатель, и они поехали через весь город — мимо заводской проходной, мимо старого кладбища, мимо бетонных пятиэтажек, которые казались одинаковыми, как солдаты в строю. Морг находился на окраине, за территорией центральной районной больницы. Это было невысокое здание из красного кирпича, с отдельным входом и вывеской, которую кто-то (наверное, местные остряки) дополнил надписью «Кто последний?».