"ПРОБУЖДЕНИЕ"

Глава 5. Местные улики

Утро началось с того, что Ева забыла, где находится. Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок — чужой, с трещиной, идущей от люстры к углу. Пахло мастикой и старыми бумагами. Потом память вернулась: Заозёрный, отдел полиции, кабинет, выделенный ей на время расследования. Она уснула прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Шея затекла, спина болела, а во рту было горько от вчерашнего кофе.

Ева посмотрела на часы — 7:15. Вскрытие в девять, но она хотела успеть в архив до того, как Горелов начнёт свою утреннюю планерку. Она достала из сумки влажные салфетки, протёрла лицо, привела в порядок волосы. Зеркала в кабинете не было, но она и без него знала, как выглядит: серые круги под глазами, бледная кожа, взгляд затравленной зверушки, которая слишком долго не спала.

«Ничего, — сказала она себе. — Жива и ладно».

Она вышла в коридор. В отделе уже было шумно — кто-то разговаривал по телефону, где-то стучали клавиши, пахло гречкой и котлетами из столовой на первом этаже. Ева прошла мимо дежурного, кивнула знакомому капитану и поднялась на второй этаж, к кабинету Горелова.

Полковник был на месте. Он сидел за столом, пил чай из кружки с надписью «Лучший начальник» и что-то читал в планшете. Увидев Еву, он отложил планшет и нахмурился.

— Вы ночевали здесь?

— Работала, — коротко ответила Ева. — Мне нужен доступ к архиву.

— К какому именно?

— К старым делам о домашнем насилии. За последние пять лет. Особенно те, где женщины забирали заявления.

Горелов крякнул, почесал затылок.

— Это много бумаги, Ева Сергеевна. У нас нет электронной базы по таким делам. Только картотека.

— Я знаю. Мне нужен помощник.

— Круглов вам поможет. — Горелов вздохнул. — Но сначала поешьте. Выглядите как смерть.

— Спасибо за комплимент, товарищ полковник.

— Это не комплимент. Это констатация факта. Идите в столовую, там сегодня нормальная каша. А я пока распоряжусь, чтобы вам подготовили архив.

Ева хотела возразить, но живот предательски заурчал. Она не ела со вчерашнего утра, если не считать печенья, которое принёс Круглов. Пришлось подчиниться.

Столовая находилась в подвале. Там пахло борщом, жареной печенью и дешёвым растворимым кофе. Ева взяла тарелку каши, бутерброд с сыром и стакан чая. Села за свободный столик в углу. Через минуту к ней подсел Круглов — тоже с подносом, на котором громоздились три бутерброда и большая кружка кофе.

— Доброе утро, — сказал он. — Выглядите...

— Знаю, как выгляжу, — перебила Ева. — Горелов уже сказал.

— Я хотел сказать «сосредоточенной». — Круглов улыбнулся. — Вы спали хоть немного?

— Два часа. Достаточно.

— Недостаточно. Но спорить бесполезно, я понял.

Они поели в тишине. Ева заставила себя проглотить кашу — она не чувствовала вкуса, но знала, что организму нужно топливо. Без сил она не сможет работать. А работать нужно много.

— Горелов сказал, вы хотите в архив, — нарушил молчание Круглов. — Я помогу. Но сначала скажите, что именно мы ищем.

Ева отодвинула пустую тарелку, достала блокнот.

— Две жертвы. Ирина Морозова и вторая, пока неопознанная. У обеих есть мужья. Обе обращались в полицию с заявлениями о домашнем насилии. Обе забирали заявления. Это общее. Я хочу проверить, были ли в Заозёрном другие женщины с такой же историей. И живы ли они.

— Думаете, убийца выбирал жертв по этому принципу?

— Думаю, что да. Он не случайный маньяк, убивающий ради удовольствия. У него есть система. Он выбирает женщин, которые молчали о насилии, которые забирали заявления, которые возвращались к своим мучителям. Он считает, что они предали себя. Или предали других.

Круглов задумался.

— Но мужья имеют алиби. У Морозова — снотворное, он спал. У второго мужа — командировка. Мы проверили, он действительно был в другом городе.

— Значит, убийца не муж. Но он знал об этих женщинах. Знал об их заявлениях, об их боли. Откуда?

— Из полиции, — тихо сказал Круглов. — Кто-то из наших? У нас есть доступ к этим делам. Участковые, следователи, даже архивариусы.

— Или не из полиции, — возразила Ева. — Мужья могли рассказывать друзьям, соседям. Женщины могли жаловаться подругам, врачам, психологам. Или убийца работал в суде, в прокуратуре, в кризисном центре. Но я склоняюсь к версии, что он имеет доступ к медицинским документам.

— Почему?

— Потому что он использовал барбитураты. Это не кухонный нож и не верёвка. Это профессиональный препарат. Его достать сложно, если ты не работаешь в больнице или аптеке.

Круглов кивнул. Он допил кофе, смял стаканчик.

— Ладно, идём в архив. Это на первом этаже, в конце коридора. Там душно, пыльно и темно. Добро пожаловать в Заозёрный.

Архив оказался маленькой комнатой без окон, заставленной стеллажами с папками. Пахло плесенью и старостью. На столе лежала толстая книга учёта — рукописная, с выцветшими чернилами. За столом сидела пожилая женщина в очках, Лидия Михайловна, которая работала здесь, наверное, со дня основания отдела.

— Здравствуй, Дима, — сказала она Круглову, поднимая глаза от журнала. — А это кто с тобой?

— Ева Сергеевна, из области. Ей нужны дела о домашнем насилии за последние пять лет, где заявительницы забирали заявления.

Лидия Михайловна сняла очки, протёрла стёкла.

— Это много, — сказала она. — Очень много. У нас нет отдельной картотеки. Придётся поднимать все дела об административных правонарушениях и смотреть.

— Сколько времени это займёт? — спросила Ева.

— Если втроём — дня два. Если ты одна, — она кивнула на Еву, — неделю.

— У меня нет недели.

— Тогда ищите помощников.

Ева повернулась к Круглову.

— У вас есть стажёры? Практиканты? Люди, которые могут перебирать бумаги?

— Есть сержанты, — сказал Круглов. — Но они сейчас на патрулировании. Можем отозвать одного-двоих.

— Отзывайте. Я хочу, чтобы к вечеру у меня был список всех женщин, которые обращались в полицию с заявлениями о побоях и потом забирали их. За пять лет.

— Сделаем, — кивнул Круглов и вышел.

Лидия Михайловна посмотрела на Еву с любопытством.

— Вы как та ищейка, — сказала она. — Вцепились и не отпускаете.

— Это моя работа.

— Работа? — Старушка усмехнулась. — Я здесь тридцать пять лет, девонька. И поверь, ни одна работа не стоит того, чтобы умирать за ней. А вы умираете.

Ева не ответила. Она взяла с полки первую папку, открыла её и начала читать.

Первое дело, которое ей попалось, датировалось четырьмя годами назад. Женщина, тридцать лет, мать двоих детей. Заявление о том, что муж ударил её по лицу и сломал нос. Приложена справка из травмпункта, фотографии — лицо распухшее, глаз заплыл. А ниже — заявление о прекращении дела в связи с примирением сторон. Резолюция участкового: «Отказ от госпитализации, заявление забрано».

Ева посмотрела на адрес. Женщина жила на улице Ленина, в том же доме, что и Морозова, только в другом подъезде.

— Вы знаете эту женщину? — спросила она Лидию Михайловну.

Старушка взяла папку, прочитала фамилию.

— Петрова Светлана. Да, знаю. Она живёт там до сих пор. Муж недавно сел за кражу, она работает уборщицей в школе. Бледная такая, худая. Её часто видят с синяками.

— Она жива?

— Жива, слава богу. Но я бы не сказала, что живёт. Так, существует.

Ева записала адрес и фамилию. Потом перешла к следующему делу. Ещё одна женщина. Ещё побои. Ещё заявление. Ещё примирение.

За час она нашла двенадцать дел. Двенадцать женщин, которые обращались в полицию, проходили медицинское освидетельствование, а потом забирали слова обратно. Двенадцать женщин, которые вернулись к тем, кто их бил.

«Это только за один год, — подумала Ева. — А сколько их вообще?»

Она открыла следующую папку, и её взгляд упал на знакомую фамилию.

Ирина Морозова. Первое заявление — 2019 год. Второе — 2021 год. Оба раза — примирение. Внизу аккуратным почерком приписано: «Муж характеризуется положительно, на учёте не состоит, злоупотребляет алкоголем эпизодически».

Ева перечитала показания Ирины, данные при первом обращении: «Ударил кулаком по лицу, толкнул, я упала и ударилась головой о косяк. Прошу принять меры». Через два дня — новое заявление: «Претензий не имею, помирились, прошу дело прекратить».

— Сколько раз можно прощать? — тихо спросила Ева у пустоты.

Лидия Михайловна услышала.

— Столько, сколько любят или боятся, — ответила она. — Мы, бабы, дуры. Верим, что изменится. Или боимся, что без него пропадём. Или стыдно перед соседями. Или дети. Всегда есть причина не уходить.

— Но не причина умирать, — сказала Ева.

— Иногда это одна и та же причина.

Ева отложила папку. В голове складывалась картина. Двенадцать женщин — только за один год. А если за пять? Шестьдесят? Восемьдесят? Сколько из них ещё живы? Сколько уже мертвы — от рук мужей, от болезней, от отчаяния? И сколько — от рук неизвестного, который кладёт им на грудь красный мак?

Её мысли прервал звонок телефона. Горелов.

— Ева Сергеевна, вскрытие через час. Вы будете?

— Да. Я в архиве. Сейчас приду.

— И захватите с собой Круглова. Он мне нужен для другого дела.

— Какого?

— Вторую жертву опознали. Это Елена Самохина, тридцать восемь лет, медсестра. Работала в районной больнице. Уволена полгода назад за прогулы.

Ева замерла.

— Медсестра? То есть имела доступ к медикаментам?

— Теоретически. Но мы проверяем. Приезжайте.

Она нажала отбой, повернулась к Лидии Михайловне.

— Елена Самохина. Бывшая медсестра. У вас есть её дело?

Старушка порылась в картотеке, достала тонкую папку.

— Было. В прошлом году её муж писал заявление, что она его избила. Смешно, да? Женщина бьёт мужчину? Но потом он забрал заявление. Сказал, что она была пьяна, и он не хочет её сажать.

— А она била его?

— Не знаю. Соседи говорили, что они оба пили и дрались. Семья — ад кромешный. Детей нет. Он ушёл от неё за два месяца до смерти. А она осталась одна. И вот — нашли в фонтане.

Ева взяла папку, быстро пролистала. Ничего особенного — стандартный протокол, стандартные показания. Но была одна деталь: в графе «место работы» значилась больница, отделение анестезиологии. Елена Самохина работала операционной медсестрой. У неё был доступ к наркозным препаратам. В том числе к барбитуратам.

— Это ключ, — сказала Ева вслух. — Убийца знал, что она может достать снотворное. Или она сама его достала.

— Вы думаете, она сама себя убила? — удивилась Лидия Михайловна.

— Нет. Слишком чисто для самоубийства. Но она могла быть источником препаратов.

Ева закрыла папку, сунула её в сумку.

— Я пойду. Спасибо, Лидия Михайловна. Продолжайте искать дела. Вечером я вернусь.

— Хорошо, девонька. Но вы хоть поешьте нормально. У нас в столовой сегодня хороший борщ.

— Обязательно, — солгала Ева и вышла.

Вскрытие проходило в том же морге, где Ева была накануне. Борис Аркадьевич уже подготовил тело Ирины Морозовой — оно лежало на металлическом столе, накрытое простынёй. Рядом стоял столик с инструментами: скальпели, пила, зажимы, пробирки. Пахло формалином и чем-то сладковатым — возможно, разлагающейся кровью.

Ева вошла, надела перчатки, маску и халат. Круглов стоял в углу, бледный, но держался молодцом — не в первый раз на вскрытии, хотя и не любил их.

— Начинаем, — сказал Борис Аркадьевич. — Вы, Ева Сергеевна, будете ассистировать или наблюдать?

— Наблюдать.

Патологоанатом кивнул и откинул простыню.

Тело Ирины было бледным, почти восковым. На груди — след от большого мака, который лежал там несколько часов, оставив слабый красноватый отпечаток. Борис Аркадьевич сделал Y-образный разрез — от плеч до грудины, затем вниз до лобка. Кровь почти не текла — сердце уже не качало.

Ева смотрела, не отрываясь. Она видела десятки вскрытий, но каждый раз чувствовала одно и то же — святотатство. Вторжение в то, что должно остаться нетронутым. Но без этого нельзя. Правда прячется внутри.

— Лёгкие отёчные, — комментировал Борис Аркадьевич. — Сердце увеличено, но это гипертония, не криминал. Желудок пустой, если не считать следов снотворного.

— Какого именно? — спросила Ева.

— Барбитураты. Вероятно, фенобарбитал. Точнее скажет токсикология, но я ставлю на него.

— Фенобарбитал — это отпускаемый по рецепту препарат?

— Да, по рецепту. Но в больницах его используют реже, сейчас больше пропофол и другие препараты. Фенобарбитал — старое снотворное. Его можно найти в аптеках, если знать, где купить.

Ева задумалась. Старое снотворное — значит, убийца либо пожилой, либо работает со старыми запасами. Либо имеет доступ к аптечному складу.

— Исследуйте содержимое желудка, — сказала она. — Узнайте, когда именно она приняла снотворное — за сколько часов до смерти.

— Сделаем, — кивнул Борис Аркадьевич.

Он продолжал работать, извлекая органы, взвешивая их, записывая данные в протокол. Ева смотрела на его руки — уверенные, спокойные, почти ласковые. Он обращался с телом, как с больным, которого уже нельзя спасти, но можно понять.

— Борис Аркадьевич, — спросила она. — Вы работали с Ириной Морозовой при жизни?

— Нет. Я патологоанатом, я работаю с мёртвыми.

— Но вы могли видеть её в городе. Заозёрный маленький.

Он поднял голову, взглянул на неё поверх очков.

— Возможно, видел. Я не помню. Все люди похожи, когда живы. А когда умирают — каждый уникален.

Ева почувствовала, что он уходит от ответа. Но давить не стала.

Вскрытие длилось около двух часов. К концу Ева устала физически и морально. Когда Борис Аркадьевич зашивал тело, она вышла на улицу, сняла маску и глубоко вдохнула холодный воздух.

Круглов вышел за ней.

— Ну что? — спросил он. — Стало понятнее?

— Немного. Но больше вопросов.

Она посмотрела на здание морга. Из трубы шёл дым — сжигали какие-то отходы.

— Капитан, — сказала она. — Мне нужен полный список сотрудников больницы, у кого есть доступ к барбитуратам. Врачи, медсёстры, фельдшеры, аптекари. И список тех, кто был уволен или ушёл по собственному желанию за последние два года.

— Вы думаете, убийца — медик?

— Не обязательно. Но он имеет доступ к препаратам. И кое-что ещё. Он знает, где живут жертвы. Знает их привычки. Он местный. Он свой.

Круглов кивнул, записал в блокнот.

— А теперь я хочу поговорить с соседями Ирины Морозовой, — сказала Ева. — И с её коллегами. И с мужем. И со второй жертвой — с Еленой Самохиной, если у неё есть родственники.

— Вы не устали?

— Усталость — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Она села в машину, захлопнула дверь. Круглов за руль.

— Куда сначала?

— К дому Морозовых. Улица Ленина, пятнадцать.

Дом был старой пятиэтажкой, серой, облупившейся, с ободранными подъездами. Во дворе стояла детская площадка — качели без сидений, песочница, в которой вместо песка была грязь. Ева огляделась. Место, где живёт человек двадцать лет, где его бьют, где он плачет по ночам, а утром идёт учить детей литературе.

Она подошла к подъезду, нашла квартиру на втором этаже. Дверь была обита дерматином, с наклейкой «Продаю» — видимо, муж уже решил избавиться от квартиры. Ева позвонила.

Открыл Виктор Степанович Морозов. Он был трезв, но выглядел помятым — не спал, может быть, пил. На нём была старая футболка и тренировочные штаны.

— Вы? — он узнал Еву. — А где Круглов?

— Круглов в машине. Я хочу задать вам несколько вопросов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.