- -
- 100%
- +
Ева вошла внутрь. Пахло формалином и ещё чем-то сладковатым — тем специфическим запахом, который не спутаешь ни с чем. Она прошла по коридору, нашла дверь с табличкой «Заведующий патологоанатомическим отделением» и постучала.
— Войдите.
Борис Аркадьевич сидел за столом, перед ним лежал раскрытый журнал, и чашка с чаем. Он был старше, чем ожидала Ева: лет под семьдесят, с седыми волосами, зачёсанными назад, и большими усталыми глазами. На нём был белый халат, аккуратный, без пятен. Лабораторные часы на руке показывали половину второго.
— Добрый день, — сказала Ева. — Я Ева Стрельцова, из областного управления. Мне бы хотелось осмотреть тело Ирины Морозовой.
Борис Аркадьевич внимательно посмотрел на неё. В его взгляде было что-то изучающее, почти гипнотическое — так смотрят на препарат под микроскопом, прежде чем поставить диагноз.
— Да, — сказал он, наконец. — Мне сообщили. Идёмте.
Он поднялся, взял ключи и повёл их по коридору. Круглов шёл следом, стараясь не отставать. Они миновали дверь с решёткой, спустились в полуподвал, где было холодно и пахло особенно сильно. Здесь, в холодильной камере, хранились тела — пока не востребованные, пока не прошедшие вскрытие.
Борис Аркадьевич выдвинул одну из секций.
Ирина Морозова лежала на металлическом столе, прикрытая простынёй. Патологоанатом откинул ткань, открыв лицо.
Ева вгляделась. Женщина была некрасивой — не из-за смерти, а вообще: нерегулярные черты, бледная кожа, ранние морщины вокруг рта. Но выражение лица было спокойным. Очень спокойным. Как у человека, который принял снотворное и заснул навсегда.
— Лепестки вы сняли? — спросила Ева.
— Да, — Борис Аркадьевич кивнул на стол в углу, где в пластиковом контейнере лежали сухие, уже почерневшие маки. — Я их зафиксировал. Они были свежие. Куплены не позднее вчерашнего дня.
Ева подошла к контейнеру, осмотрела лепестки. Красные, с тёмными прожилками, чуть подсохшие на краях.
— Стебли обрезаны ножом или ножницами? — спросила она.
— Ножом. Ножницы оставляют залом, а тут срез ровный.
— Значит, убийца носил с собой нож. Это что-то говорит о его профессии.
Она вернулась к телу, внимательно осмотрела шею, руки, предплечья. На левом локте она заметила маленький синяк — зелёно-жёлтый, старой давности. На запястьях — следы от часов.
— Муж снимал с неё часы? — спросила она.
— Не знаю, — Круглов покачал головой. — Мы не нашли часов. Возможно, она и не носила.
— Носила, — Ева указала на загар на запястье. — След от ремешка. Часы пропали. Убийца их забрал? Или муж?
Борис Аркадьевич молчал, наблюдая за ней. Ева чувствовала его взгляд — спокойный, почти равнодушный. Но что-то в этом равнодушии было неправильным. Слишком правильным.
— Борис Аркадьевич, вы вскрытие проведёте завтра? — спросила она.
— Да, в девять утра.
— Я буду присутствовать.
— Как угодно.
Она ещё раз оглядела тело, запомнила расположение родинок (одна на скуле, две на шее), цвет кожи (бледный, но без трупных пятен на лице — значит, лежала на спине). Затем кивнула, и Борис Аркадьевич задвинул секцию.
Они вышли на свежий воздух. Ева глубоко вздохнула, пытаясь избавиться от запаха формалина, но он въелся в одежду, в волосы, в кожу.
— Ваше мнение? — спросил Круглов.
Ева задумалась.
— Это не убийство из ревности и не бытовое, — сказала она. — Слишком много деталей. Мак, поза, чистота. Убийца наслаждался процессом. Он не просто хотел избавиться от женщины — он хотел создать картину.
— Маньяк?
— Скорее ритуалист. Такие убийцы часто имеют психологические травмы, связанные с женщинами. Мать, жена, сестра... Он может мстить всем женщинам за одну.
— Или за себя, — добавил Круглов.
— Возможно.
Она посмотрела на небо — дождь кончился, но тучи висели низко, готовые разразиться снова. Часы показывали два часа дня. Ева не завтракала, не обедала, но есть не хотелось. Только пить — кофе, чёрный, без сахара.
— Капитан Круглов, у вас есть свободное помещение? — спросила она. — Я буду работать здесь несколько дней. Мне нужен стол, компьютер и доступ к вашей базе данных.
— Найдём.
— И ещё, — Ева помолчала. — Я хочу увидеть мужа. Не в отделе, а дома. Пусть он меня примет.
— Думаете, он что-то скрывает?
— Все что-то скрывают. Вопрос — что именно.
Они сели в машину. Круглов завёл двигатель, но не тронулся с места. Он смотрел на здание морга, потом перевёл взгляд на Еву.
— Вы похожи на отца, — сказал он вдруг. — Я имею в виду — по стилю. Горелов рассказал, что ваш отец работал здесь. Я его не застал, но слышал, что он был хорошим следователем.
Ева замерла. Это была запретная тема. Она не любила говорить об отце — о том, как он застрелился из табельного оружия, оставив записку «Простите, не смог больше». О том, что Ева была первой, кто нашёл его тело. О том, что мать умерла через год от рака, как будто не захотела жить без него.
— Мой отец, — сказала она ледяным тоном, — был хорошим следователем и плохим человеком. Не путайте.
Круглов понял, что ляпнул лишнее, и замолчал. Он вывел машину на дорогу, повёз Еву обратно в отдел. Всю дорогу они молчали, и тишина была тяжелой, как бетонная плита.
Только когда они подъехали к зданию, Ева сказала:
— Вы знаете, капитан, я не ищу друзей. Я ищу убийцу. Если вы готовы работать со мной — работайте. Если нет — скажите сразу.
— Я готов, — ответил Круглов. — Но вы могли бы быть помягче.
— Мягкость убивает. Жёсткость спасает жизни.
Она вышла из машины и направилась к входу, не оглядываясь. Круглов посмотрел ей вслед, вздохнул и пошёл за ней.
В кабинете, который выделили Еве — маленьком, пыльном, с окном во двор — она села за стол, открыла ноутбук и начала составлять психологический портрет убийцы.
«Мужчина, возраст 30-50 лет, — писала она. — Образование выше среднего, возможно, медицинское. Имеет доступ к барбитуратам. Холост или разведён. Имел травмирующий опыт общения с женщиной, которая была жертвой насилия (мать, сестра, бывшая жена). Считает себя спасителем. Мак — символ сна и забвения — означает, что он хотел избавить жертву от страданий, а не наказать её».
Она остановилась, перечитала. Всё это были общие слова, гипотезы, которые нужно проверять. Не хватало главного — зацепки.
Ева закрыла ноутбук, подошла к окну. Во дворе играли дети — двое мальчишек гоняли мяч по лужам. Обычный день. Обычный город.
Но где-то в этом городе жил человек, который вчера ночью нёс красный мак к телу учительницы. Он шёл по улицам, которые Ева сегодня проехала. Возможно, он видел её машину. Возможно, он смотрел на неё сейчас из какого-то окна.
Ева подумала о сестре — Тамаре, пропавшей пять лет назад. О её светлых волосах, о её смехе, о том, как она умела успокаивать, просто положив руку на плечо. Тамара исчезла в похожем городе — не здесь, в другом, но таком же сером, забытом. Её тело не нашли.
— Я найду тебя, — прошептала Ева в стекло. — Или того, кто забрал тебя.
Но сейчас речь шла не о Тамаре. Сейчас речь шла об Ирине Морозовой, учительнице литературы, которая любила стихи и терпела побои двадцать лет. И о красном маке, который стал её эпитафией.
Ева вернулась к столу, открыла файл с делом. Внизу лежала фотография мужа — крупного, с тяжёлым взглядом. Она долго смотрела на него, пытаясь увидеть убийцу. Или жертву обстоятельств.
— Завтра, — сказала она себе. — Завтра вскрытие покажет правду.
А пока — только ночь, дождь и где-то за стеной голос Круглова, который о чём-то спорил с Гореловым. Спорили они о ней — Ева слышала обрывки фраз: «столичная штучка», «не доверяю», «пусть работает». Она усмехнулась.
Пусть работает. Она и будет работать.
Потому что красные маки не цветут просто так.
Они цветут там, где кто-то решил, что смерть лучше жизни.
Глава 4. Личная травма
Ночь в Заозёрном наступила рано. В шесть часов вечера уже темнело, фонари на улицах зажигались с неохотой, разбрасывая бледные пятна света на мокрый асфальт. Ева сидела в выделенном ей кабинете — маленькой клетушке с облупившейся краской на подоконнике и запахом мастики для пола. За окном давно стемнело, но она не зажигала верхний свет, только настольную лампу, которая выхватывала из темноты стопки бумаг и её собственные пальцы, сжимающие ручку.
Круглов ушёл час назад, оставив ей ключи от кабинета и свой личный номер телефона — «на случай, если что-то понадобится». Ева кивнула, но звонить не собиралась. Она привыкла работать одна. Одиночество было её союзником, её оружием, её проклятием.
Она разложила перед собой фотографии двух жертв — Ирины Морозовой и неизвестной женщины, найденной в фонтане. Вторую пока не опознали. Тело было в худшем состоянии — вода испортила лицо, и судмедэкспертам требовалось время для идентификации. Но поза была той же: руки вдоль тела, ладони вверх, глаза закрыты лепестками, на груди — мак.
Ева смотрела на эти снимки и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, почти физическая боль. Не жалость — она давно запретила себе жалеть жертв. Жалость мешает работать. Боль была другой — глухой, пульсирующей, похожей на зубную. Она приходила всегда, когда Ева видела женщину, которую кто-то лишил выбора.
Потому что пять лет назад кто-то лишил выбора её сестру.
Ева отодвинула фотографии, достала из сумки небольшой блокнот в кожаном переплёте — личный, не служебный. Она открыла его на середине, где лежала закладка — старая, потрёпанная фотография. Две девушки на фоне реки. Тамара и Ева.
Тамаре тогда было тринадцать, Еве — десять. Они стояли на пирсе в посёлке, где проводили лето у бабушки. Тамара обнимала сестру за плечи, смеялась, ветер трепал её длинные русые волосы. Ева была худой, очкастой, прижималась к сестре, как к спасательному кругу. Она всегда прижималась. Тамара была её защитой, её стеной, её светом.
Фотография выцвела, края истёрлись. Ева провела пальцем по лицу сестры — такой живой, такой настоящей. И такой мёртвой.
Она резко захлопнула блокнот, убрала его в сумку. Не сейчас. Сейчас она должна думать о Морозовой, о неизвестной женщине из фонтана, о муже-тиране, о красном маке. А не о Тамаре.
Но мысли возвращались, как возвращаются каждую ночь, когда гаснет свет и в комнате остаётся только тишина.
Пять лет назад. Город Сосновка.
Ева сидела в прокуренном кабинете следователя Чайкина, человека с лицом, напоминавшим старую боксёрскую перчатку — разбитым, асимметричным, с вечно прищуренными глазами. Чайкин был лучшим в отделе по раскрытию пропаж. И сейчас он смотрел на Еву с выражением, которое она ненавидела больше всего — с жалостью.
— Вы уверены, что ваша сестра не уехала сама? — спросил он, перекладывая бумаги. — Может, ссора с мужем? Или с вами?
— У неё не было мужа, — ответила Ева. — И ссориться нам было не из-за чего.
— Друзья? Любовник?
— Она ни с кем не встречалась. Работала в библиотеке, жила одна.
Чайкин вздохнул. Он уже знал всё это — из заявления, из опросов, из показаний соседей. Тамара Стрельцова, двадцать восемь лет, библиотекарь, не замужем, детей нет. В последний раз её видели выходящей из подъезда в среду вечером. С тех пор — ни звонков, ни сообщений, ни движения по банковской карте.
— Ева Сергеевна, я понимаю ваше горе, — Чайкин старался говорить мягко, но его голос звучал как наждак. — Но прошло уже две недели. Мы проверили все больницы, морги, вокзалы. Ничего. Если человек не даёт о себе знать, возможно, он не хочет, чтобы его нашли.
— Вы считаете, она сбежала?
— Я считаю, что нужно рассматривать все версии. Возможно, она взяла отпуск и уехала отдохнуть. Возможно, встретила кого-то.
— Она бы позвонила, — сказала Ева. — Она всегда звонила. Мы созванивались каждый день. Каждый вечер, в девять. Она звонила мне, даже когда болела. А в тот вечер не позвонила. И на следующий день. И через неделю. И вы говорите мне про отпуск?
Чайкин промолчал. Он был слишком опытным, чтобы спорить с родственниками пропавших. Они всегда злые, всегда уверенные в самом худшем. И часто оказываются правы.
— Мы делаем всё возможное, — сказал он. — Но ресурсы ограничены. Сосновка — не Москва. Если через месяц ничего не найдём, дело придётся закрыть.
— Закрыть? — Ева вскочила. — Вы не можете закрыть дело, пока не найдёте её!
— Можем. По закону, если нет состава преступления, — Чайкин развёл руками. — Пропажа без вести — это не убийство. Пока нет доказательств насилия или похищения, мы не можем бесконечно держать дело открытым.
Ева тогда была молода — двадцать девять лет, старший оперуполномоченный по особо важным делам в областном управлении. Она уже раскрыла три громких дела, её хвалили в газетах, начальство прочило большое будущее. Но это не давало ей права требовать от Чайкина невозможного.
Она вышла из его кабинета с чувством, что земля уходит из-под ног. В коридоре отдела полиции Сосновки пахло хлоркой и страхом. Ева села на пластиковый стул, закрыла лицо руками. Впервые в жизни она не знала, что делать. Её профессия — искать преступников, допрашивать свидетелей, собирать улики — оказалась бесполезной, когда речь шла о её собственной крови.
В следующие три месяца она сама вела расследование. В свободное от работы время. В выходные. По ночам. Она опросила всех соседей Тамары, всех её коллег по библиотеке, всех, кто хоть раз видел её в городе. Она прочесала лесопарковую зону на окраине, куда Тамара иногда ходила гулять. Она проверила все заброшенные здания, подвалы, чердаки.
Ничего.
Тамара исчезла, словно её никогда и не было. Квартиру она не продавала, вещи не забирала, деньги со счёта не снимала. Единственное, что осталось — старая фотография на пирсе и голос в трубке автоответчика: «Привет, это Тамара. Я не могу ответить, оставьте сообщение».
Ева оставляла. Десятки сообщений. Сначала с надеждой, потом с мольбой, потом с отчаянием. В конце она просто молчала в трубку, слушая гудки.
Через четыре месяца Чайкин позвонил и сказал: «Дело закрыто. За отсутствием состава преступления. Примите соболезнования».
Ева не плакала. Она сидела на кухне своей однокомнатной квартиры в областном центре, смотрела на закат за окном и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Что-то важное, живое, что позволяло ей верить в справедливость.
Она больше не верила.
Она стала работать ещё жестче, ещё циничнее. Бралась за самые сложные дела, за серийные убийства, за ритуальные преступления. Она не спала ночами, пила литры кофе, курила пачками. Коллеги шептались за спиной: «Стрельцова с ума сошла», «Она же себя угробит», «У неё комплекс вины». Ева слышала, но не реагировала. Ей было всё равно.
Потому что она знала правду: это она виновата в исчезновении Тамары.
За три дня до исчезновения.
Они сидели на кухне у Тамары. Сестра приготовила ужин — овощное рагу и пирог с яблоками, который Ева обожала с детства. В маленькой квартире пахло корицей и теплом. За окном моросил дождь, по стеклу стекали капли, и в этом звуке было что-то уютное, домашнее.
— Ты что, опять не спишь? — спросила Тамара, разливая чай. — У тебя круги под глазами до колен.
— Работа, — коротко ответила Ева.
— Работа у тебя всегда. — Тамара поставила кружку перед сестрой. — Ты когда-нибудь отдыхаешь?
— Отдыхаю. Сплю иногда.
— Иногда — это не отдых. Тебе нужно в отпуск. Съезди к морю.
— Деньги нужны на другое.
Тамара посмотрела на неё внимательно, тем особенным взглядом, который всегда видел Еву насквозь.
— Ты боишься, — сказала она. — Боишься остановиться, потому что тогда всё навалится.
Ева промолчала. Она не любила, когда сестра копалась у неё в душе.
— Знаешь, — Тамара сделала глоток чая, — я тут подумала... Может, нам продать бабушкин дом? Деньги поделим, ты возьмёшь отпуск, а я... я, наверное, перееду.
— Куда переедешь?
— Не знаю. В другой город. Надоело здесь. Работа в библиотеке — не для меня. Хочется чего-то нового.
Ева удивилась. Тамара никогда не жаловалась на жизнь. Она была тихой, спокойной, довольной малым. И вдруг — переезд.
— Что-то случилось? — спросила Ева.
— Нет, ничего. — Но голос сестры дрогнул, и Ева заметила это. Заметила, но не стала давить. Она всегда не давила на Тамару, уважая её личное пространство. Сейчас она думала: если бы спросила тогда, если бы настояла, если бы вытянула правду — может, сестра была бы жива.
— Ладно, — сказала Ева. — Подумаем о доме. Только не сейчас. У меня в четверг важное заседание, потом созвонимся.
— Ты же ко мне в четверг придёшь? — спросила Тамара. — Как обычно, в девять?
— Приду. С тортом.
— Без торта. Лучше просто приходи.
Они обнялись. Тамара пахла яблоками и мятой — её любимым шампунем. Ева поцеловала сестру в щёку и ушла, не зная, что видит её в последний раз.
В четверг заседание затянулось. Ева вышла из кабинета только в десятом часу, уставшая, злая. Она набрала номер Тамары — не отвечает. Написала сообщение: «Тормознула на работе. Завтра приду». Через час — ещё одно: «Ты спишь? Перезвони». Ни ответа.
На следующий день она поехала к сестре. Квартира была заперта, но соседка сказала, что Тамара вчера вечером выходила и не возвращалась.
Ева тогда не запаниковала. Решила, что сестра ушла в гости или задержалась в библиотеке. Но через два дня, когда Тамара не пришла на работу и не отвечала на звонки, тревога стала невыносимой.
Она подала заявление. Чайкин завёл дело. И ничего не нашёл.
Ева винила себя. Если бы она пришла в четверг, как обещала, если бы не задержалась на этом дурацком заседании, если бы не была такой занятой, такой равнодушной — может, она успела бы. Успела бы что-то сделать. Успела бы спасти.
Она не успела.
Настоящее время. Заозёрный, поздний вечер.
Ева вздрогнула, когда в дверь постучали.
— Войдите, — сказала она, возвращаясь из прошлого.
Вошёл Круглов. Он был без кителя, в тёмном свитере, и выглядел почти гражданским.
— Ева Сергеевна, вы ещё здесь? Уже десять вечера.
— Я работаю, — сухо ответила она.
— Я вижу. — Он замялся. — Хотите, куплю вам кофе? Здесь есть круглосуточный магазин. Кофе там ужасный, но горячий.
Ева хотела отказаться, но почувствовала, как сильно болит голова. Она не пила ничего, кроме воды из кулера, с самого утра.
— Ладно, — сказала она. — Чёрный, без сахара.
Круглов кивнул и исчез. Вернулся через десять минут с двумя стаканчиками и пачкой печенья.
— Я не голодна, — сказала Ева.
— Вы не спали, не ели и, подозреваю, не пили нормальный кофе с обеда. — Он поставил стаканчик перед ней. — Не геройствуйте. От вас толку не будет, если вы упадёте в обморок.
Ева взяла кофе, сделала глоток. Он был горьким, обжигающим, отвратительным — но именно таким, как она любила.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Круглов сел на стул напротив, молча отпил из своего стаканчика. Некоторое время они сидели в тишине, и это было странно — непривычно, почти неуютно. Ева не любила тишину в компании. Тишина означала, что нужно говорить о чём-то личном.
— У вас есть семья? — спросил Круглов, нарушив молчание.
— Нет, — Ева даже не задумалась.
— А была?
— Капитан, вы ко мне пришли с допросом или с кофе?
— С кофе. — Он не обиделся. — Просто я подумал, что вы слишком много работаете, чтобы быть счастливой.
Ева усмехнулась.
— Счастье — не моя профессия.
— А какая ваша?
— Находить ответы.
Круглов посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах не было жалости — только любопытство. Ева это оценила.
— Знаете, — сказал он, — в Заозёрном все друг про друга всё знают. Это маленький город. Но про вас никто ничего не знает. Только что вы дочь Стрельцова и что вы из области. А почему вы согласились приехать к нам? Такие дела обычно поручают местным.
— Потому что Горелов попросил.
— Не только. Я видел, как вы смотрели на ту женщину в парке. Вы видели не просто тело.
Ева замерла. Рука сжала стаканчик так, что пластик затрещал.
— Что вы хотите услышать, капитан?
— Правду. Мы работаем вместе, а вы закрываетесь. Это мешает расследованию.
Она хотела огрызнуться, сказать что-то резкое, поставить его на место. Но вдруг почувствовала усталость — такую глубокую, что слова застряли в горле.
— Пять лет назад пропала моя сестра, — сказала Ева. — Тамара. Её не нашли. Дело закрыли. С тех пор я ищу её. Или хотя бы тех, кто её забрал.
Круглов молчал. Он не сказал «мне жаль», не предложил помощь. Просто кивнул.
— Поэтому вы занялись ритуальными убийствами? — спросил он.
— Поэтому я не могу пройти мимо женщины с маками на глазах. Потому что если бы кто-то так же не прошёл мимо моей сестры — может, она была бы жива.
Она сказала это и сама удивилась своей откровенности. Может быть, действовала усталость. Может быть, Круглов вызвал доверие — своей прямотой, отсутствием фальши.
— Мы найдём этого убийцу, — сказал он. — А вашу сестру — тоже.
— Не обещайте того, чего не можете сделать, — резко ответила Ева. — Обещания убивают.
Она допила кофе, смяла стаканчик и бросила его в урну.
— Идите домой, капитан. Завтра будет тяжёлый день. Вскрытие в девять.
— А вы?
— Я ещё поработаю.
Круглов поднялся, надел куртку. На пороге он обернулся.
— Знаете, что мне сказал Горелов, когда я только пришёл на службу? «Если хочешь поймать убийцу, думай как убийца. Но если не хочешь сойти с ума — не забывай, кто ты есть». Вы забыли, Ева Сергеевна.
— Я не забыла, — тихо сказала она. — Я просто больше не знаю, кто я есть.
Он ушёл, закрыв за собой дверь. Ева осталась одна.
Она снова открыла блокнот, посмотрела на фотографию. Тамара улыбалась, обнимая её, маленькую, испуганную. Казалось, на снимке было всё, что у них было — любовь, защита, будущее. Которого не случилось.
— Я найду его, Тома, — прошептала Ева. — Найду того, кто делает это с женщинами. Даже если это будет стоить мне жизни.
Она убрала фотографию, взяла ручку и продолжила писать психологический портрет убийцы.
«Он действует из желания спасти. Он считает себя добрым палачом. Но в основе этого желания лежит ненависть — к себе или к тем, кто не смог защитить слабых. Скорее всего, он сам был свидетелем насилия в детстве. Или жертвой. Или близкий ему человек пострадал, а система не помогла. Поэтому он стал системой сам».
Она остановилась. В голову пришла мысль, от которой стало холодно.
«Что, если он тоже кого-то потерял? Что, если он тоже ищет искупление?»
Ева откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Голова гудела, в висках стучало. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака. Она чувствовала, как подступает бессонница — её вечный спутник.
Бессонница и боль. Два друга, которых она не выбирала, но которые никогда её не покидали.
Она подумала о завтрашнем вскрытии. О теле Ирины Морозовой. О красных маках, которые кто-то положил на её грудь, чтобы «усыпить» навсегда.
«Спи, — мысленно сказала она Ирине. — Спи, я за тебя поборюсь».
Но бороться придётся не только за Ирину. И не только за Тамару.
А за себя — ту, которая когда-то верила, что правда побеждает, что справедливость существует, что зло можно остановить. Ту маленькую девочку с фотографии, которая прижималась к сестре и ничего не боялась.
Та девочка умерла вместе с Тамарой.
Но Ева не хотела в это верить.
Она открыла глаза, посмотрела на фотографии убитых. И вдруг поняла, что смотрит на них не как на жертв, а как на зеркала. В каждой из этих женщин была частица её сестры. В каждой из них была частица её самой.
— Мы найдём его, — сказала она вслух, словно кто-то мог её услышать. — Клянусь.