Вредный подарок для миллиардера. Новогодняя история

Новый год — это когда весь город сходит с ума одновременно.
А я — человек, который обязан успеть везде и сразу.

— Соколова, ты волшебная фея или кто? — орёт из кабинета начальник. — Где мой отчёт по VIP-доставкам?

Я держу в зубах пластиковую стяжку, руками затягиваю ленточку на очередном подарке и молюсь только об одном: не сказать вслух всё, что думаю. Умирать до января не входит в мои планы.

— Я курьер, Николай Петрович, — произношу как можно спокойнее. — А не сказочный единорог. Но если доплатят, могу обсудить варианты.

— Тебе доплатят, если ты довезёшь вот это, — он разворачивает ко мне монитор.

На экране — маршрут, подсвеченный тревожным красным. Линия тянется далеко за город, уходит куда-то в горы, где даже навигатор, кажется, плачет.

— Это куда, на Марс? — уточняю я. — У нас появилась опция «межгалактическая доставка», и я просто пропустила собрание?

— Горы, — отрезает он. — Закрытый посёлок. Клиент особо важный. Заказ на сегодня. Премия — тройная ставка.

Слово «тройная» падает мне в грудь тяжёлым шаром — и тут же превращается в цифры.

Тройная ставка — это минус один кредит.
Минус просрочка по коммуналке.
Минус один вечер, когда мама говорит, что лучше бы она не дожила до этого всего.

Я смотрю на метель за окном, на маршрут в горы и выдыхаю:

— Беру.

— Я ещё не сказал, что там серпантины, снегопад и что остальные отказались, — мрачно добавляет Николай Петрович.

— Остальные — слабые, — пожимаю плечами. — У меня брат-подросток дома. У него очень дорогие мечты. У меня — нет вариантов.

Через десять минут я уже стою у служебного выхода, обнимая коробку размера «холодильник для самолётика Барби». Упаковка такая, будто внутри минимум чья-то душа: матовая чёрная бумага, тяжёлая золотая лента, лаконичный логотип в углу.

Я бы никогда не догадалась, что подарок может стоить дороже моей гипотетической машины. Если бы у меня была машина.

— Ника, ты уверена? — Лена, моя коллега, кутает нос в шарф, из которого торчат только испуганные глаза. — Там же горы. Там в новостях показали, что трассу уже местами переметает.

— Лена, — я поправляю рюкзак на плече. — Вчера Серёжка прислал мне список: кроссовки, наушники и планшет. Я ему, конечно, сказала, что ничего не обещаю… но хотя бы одну позицию я хочу закрыть.

— Себе ты когда что-то обещала, Ника? — тихо спрашивает она.

Себе — потом. Когда-нибудь.
Когда перестанет так болеть из-за папы.
Когда мама перестанет вскакивать от каждого звонка.
Когда брат перестанет проверять баланс на счёте чаще, чем лайки.

Не сегодня.

Сегодня я — курьер новогодних чудес. Даже если чудо едет по гололёду в горы и ругается дурным словом на каждом повороте.

Машина досталась мне такая, будто её собирали из запчастей разных эпох. Она фыркает, когда я завожу двигатель, и обиженно мигает панелью.

— Давай, родная, — шепчу я, пристёгиваясь. — Если мы вернёмся живыми, я куплю тебе новый коврик. Или ёлочку на зеркало. Будешь самой модной старушкой на трассе.

Телефон вибрирует на подставке.
Сообщение от мамы:

«Никусь, ты когда будешь? Мы с Серёжей купили мандарины. Он хочет смотреть ёлку на Манежной по телевизору. Обещала, что придёшь до девяти».

Смотрю на маршрут: «Время в пути: 2 ч. 40 мин». Это если дороги не занесёт и я внезапно стану раллийным гонщиком.

Не сегодня, мам.

Сегодня другая ёлка и чья-то очень дорогая жизнь.

«Я постараюсь. Работа. Люблю вас. Не ложитесь без меня», — пишу я.

Мама отвечает сердечком и снеговиком.
У меня внутри всё сжимается и одновременно становится твёрже.

Премия — это не только деньги. Это возможность сказать папе, куда бы он там ни смотрел: «Я стараюсь, правда».

Я выруливаю на дорогу.

Город стекает с окон, как мишура: яркие вывески, пробки, мигалки такси. Чем дальше, тем темнее. Фонари становятся редкими, как хорошие новости, заправки — как оазисы.

За стеклом начинает плотнее валить снег. Дворники скребут по лобовому в нервном ритме. Радио, как по заказу, включает вечный гимн сахарного безумия: «Праздник к нам приходит…»

Хочется выключить.
И одновременно — оставить. Я люблю Новый год. Даже после того, как он перестал приносить подарки и начал приносить счета.

Я помню, как мы в детстве втроём — я, папа и мама — писали желания на бумажках, сжигали, бросали в шампанское (мне наливали компот, но детали не важны) и выпивали под бой курантов, давясь пеплом и смеясь.

Папа всегда загадывал одно и то же: «Чтобы вы были здоровы».
И добавлял: «А остальное я заработаю».

Он не успел.
Не потому, что был ленивый или глупый. Потому что однажды какой-то очень умный человек в дорогом костюме решил, что так выгоднее.
Умный человек остался на экране, папу схоронили под чёрной землёй.

Я не знаю имени того человека. И честно — не хотела бы знать.
Если бы узнала, мне было бы очень сложно не врезать ему этой чёрной коробкой по голове.

Мой взгляд всё-таки цепляется за логотип в углу упаковки. Минималистичные английские буквы, название, которое я точно где-то слышала в новостях, когда мама выключала звук.

По спине идёт холодок. Я делаю вид, что это кондиционер. И прибавляю скорость.

Асфальт заканчивается внезапно.
Начинается более узкая дорога, вдоль которой тянется забор и лес. Потом шлагбаум, будка охраны, большая табличка «ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ».

Я опускаю стекло. В лицо моментально бьёт ледяной воздух.

— Служба доставки «Северное сияние», — говорю я, перекрикивая ветер. — VIP-заказ, вот адрес, вот номер.

Охранник — мужчина лет пятидесяти, в шапке-ушанке и с видом человека, который много видел и ничему не рад, — сверяется с планшетом, бросает взгляд на коробку на заднем сиденье, потом на меня.

— Ночью-то? — недоверчиво бурчит он. — Там сейчас вообще никого нет, хозяин сам себе.

Мне в это верится с трудом. У людей с такими домами кто-то есть всегда.

— Смотрите, — говорю максимально вежливо. — Если я не довезу, меня уволят. Если меня уволят, у нас не будет Нового года. Если у нас не будет Нового года, я вернусь и повешу вам на будку самую громкую гирлянду, которая у нас есть. Она будет мигать всю ночь.

Он фыркает.
Но шлагбаум поднимает.

— Гордеев, — бормочет. — Дом в конце серпантина. Налево, потом наверх. Поаккуратнее, там сейчас всех к чёрту сносит.

Фамилия отзывается где-то в памяти глухим эхом.
Я решаю вспомнить потом.
Сейчас главное — не стать той, кого «снесло к чёрту».

Дальше начинается настоящая зима.

Дорога петляет вверх, как испуганная змея. Снег ложится на асфальт плотным ковром, колёса иногда предательски скользят. Я сжимаю руль так, что пальцы белеют.

— Дыши, Соколова, — шепчу я себе. — Ты не умрёшь. Как минимум потому, что у тебя нет времени.

Когда фары наконец выхватывают из темноты дом, мне хочется аплодировать.

Он действительно как из журнала: большой, простая геометрия, много стекла и дерева. Терраса, на которой сейчас лежит сугроб, как шапка на голове. Свет из нескольких окон выливается на снег тёплыми прямоугольниками.

Красиво.
И очень одиноко.

Я паркуюсь как можно ближе к крыльцу, глушу мотор. В машине сразу становится слышно, как завывает ветер. Беру коробку — она тянет руки вниз, как гиря, — выхожу наружу.

Метель почти мгновенно облепляет лицо снегом, пробирается под воротник. Ветер бьёт так, будто хочет развернуть меня обратно в машину.

— Спокойно, — шепчу я коробке. — Мы оба сюда не просились.

Поднимаюсь по ступенькам, нахожу пальцами дверной звонок. Он, конечно, стильный и минималистичный, как всё богатое и бессмысленное.

Нажимаю.

Тишина.

Нажимаю ещё раз, ещё. Наконец за дверью слышатся шаги. Лёгкие, но уверенные.
Замок щёлкает.

Дверь распахивается резко.

Сначала я вижу только полоску света и силуэт. Потом — его целиком.

Высокий.
Чёрный свитер с высоким воротником, домашние тёмные штаны, босые ступни на тёплом полу. Свет за спиной вырезает фигуру, как на обложке — широкие плечи, длинные руки, тёмные волосы, чуть растрёпанные, будто он только что провёл по ним ладонью.

И глаза.
Серые, холодные, как лёд в проруби. Вглядеться — и можно провалиться.

— Я ничего не заказывал, — говорит он вместо «здравствуйте».

Голос низкий, хрипловатый, обволакивающий. У любой нормальной женщины от такого по коже побежали бы мурашки.
У меня бегут, да. Но ещё и раздражение.

— Отлично, — отвечаю я. — Тогда это будет сюрприз.

Делаю шаг вперёд, прижимая коробку ему к груди. Он автоматически отступает на полшага. За моей спиной ветер завывает громче, в дверь бьётся снег.

— Вы кто? — уточняет он, скользя по мне взглядом сверху вниз. Не как по человеку. Как по проблеме.

Спина сама собой выпрямляется.

— Санта, — говорю сладко. — Опоздавший на пару веков. Ника Соколова, «Северное сияние», служба доставки. Подпись вот сюда, пожалуйста.

Я тянусь внутрь, чтобы хотя бы коробка не промокла, но он делает шаг навстречу и перекрывает проём. Мы сталкиваемся почти плечом к плечу.

Он выше меня почти на голову. От него пахнет дорогим парфюмом и чем-то тёплым, древесным.
Неожиданно живым.

Рука ложится мне на локоть — уверенно, без суеты, и чуть отодвигает назад.

— Я. Ничего. Не. Заказывал, — произносит он, выделяя каждое слово. — Развернитесь. Сядьте в свою машину. И уезжайте.

Я открываю рот, чтобы что-нибудь вежливо-убийственное ответить, и в этот момент ступенька под моей ногой оказывается скользкой.
Корпус подаётся назад вместе с коробкой, голова чуть закруживается.

Я вполне реалистично представляю себя кувырком вниз по ступенькам, как самый нелепый снеговик года.

Он реагирует раньше, чем я успеваю испугаться.

Пальцы сжимаются на моём локте крепче, чем нужно, он рывком притягивает меня к себе. Коробка застревает между нами, я упираюсь ей ему в грудь. Свитер почти касается моего носа, сердце грохочет у меня в ушах так громко, что я почти не слышу завывание ветра.

Тело замечает его близость первым.
Мозг догоняет вторым и зло шипит: успокойся, это просто гравитация и чужая спина, Соколова.

Я выравниваюсь.

— Спасибо, — говорю сухо. — Но я всё равно не уеду без подписи.

— Это ваша проблема, — отрезает он. — Не моя.

Ветер ударяет в дом так, что где-то под крышей жалобно скрипит. Свет в коридоре за его спиной на секунду моргает. Снег за моими плечами уже не падает — его буквально швыряет.

Я смотрю через его плечо на дом — тёплый, сухой, с нормальным полом под ногами.
Потом — туда, где уже почти не видно моей машины.
Потом — на его лицо, холодное и закрытое, и почему-то вижу не только раздражение, но и усталость.

Мама. Брат. Премия. Новый год.

И я, которая не умеет вовремя разворачиваться и уходить.

— Смотрите, — говорю я, улыбаясь так мило, что у него чуть заметно дёргается бровь. — Уехать я уже вряд ли смогу. Там дорогу через десять минут просто закатает. Так что у нас два варианта.

— Я боюсь спросить, — сухо бросает он.

— Первый: вы пускаете меня на пять минут, я ставлю эту коробку туда, куда вы скажете, вы расписываетесь, и как только буря чуть отпустит, я исчезаю из вашей совершенной жизни.

— Второй? — он скрещивает руки на груди. Движение простое, но от него в воздухе щёлкает невидимый замок.

— Второй: я остаюсь на крыльце и превращаюсь в снежную бабу. А потом сюда приезжают: моя мама, мой начальник, ваш юрист и, возможно, телевизионщики. И поверьте, снеговики в новостях выглядят невыгодно.

Он долго молчит. Смотрит так, будто пытается решить уравнение со слишком многими переменными.

Гром где-то в горах глухо перекатывается. Ветер воет, как раненый зверь.
Я больше не чувствую пальцев — ни от холода, ни от того, как сильно стискиваю коробку.

Он будто только сейчас замечает, что всё ещё держит меня за локоть. Отдёргивает руку, как от горячего.

— Пять минут, — говорит наконец. — Только чтобы вы не умерли у меня на пороге. Я не фанат подобных скандалов.

Он распахивает дверь шире, отступая в сторону.

Тёплый воздух обдаёт лицо. Я переступаю через порог — и мгновенно перестаю дрожать.
Дом пахнет деревом, кофе и чем-то ещё… пустым. Слишком правильным.

Пять минут, Соколова, — напоминаю себе.
Пять минут, которые никогда ничего не меняют.

Почему-то именно сейчас ощущение такое, будто всё только начинается.

Дверь за спиной захлопывается, отрезая вой метели.
В тишине остаётся только мы: я, коробка и мужчина с глазами зимы, который очень скоро пожалеет, что открыл мне дверь.

Сохраняй книгу, чтобы не потерять!

Вы начинаете читать книгу из цикла «Вредные мужчины»— историй о миллиардерах, циниках и невозможных красавцах, с которыми лучше бы никогда не встречаться... но уже слишком поздно.

Глава 2. Ошибка адресата

Внутри было слишком тихо.

Не та уютная тишина, где потрескивают дрова и посуда звенит на кухне.
Та, где каждый звук — чужак.

Я делаю шаг по тёплому полу, оставляя мокрые следы от ботинок, и ощущаю, как дом будто всматривается в меня.
Гладкие светлые стены, широкая лестница наверх, длинный коридор с едва подсвеченными нишами. Ни одной гирлянды, ни одной мишуры, ни единой жалкой ёлочной ветки.

Если бы можно было оформить депрессию в интерьере, она выглядела бы примерно так.

— Сюда, — говорит он.

Голос у него такой, что хочется автоматически выпрямить плечи и спрятать все свои глупости под коврик. Я подстраиваюсь под его шаг, напоминая себе, что я не стажёр на собеседовании, а курьер с тройной ставкой.

Мы заходим в просторную гостиную. Огромные окна в пол — сейчас, правда, за ними лишь сплошное белое месиво. В углу — камин, выключенный, как и всё праздничное настроение в этом доме. Большой диван, пара кресел, стол. Всё — дорогое, правильное, как из каталога.

Живого тут только один человек. И то с натяжкой.

— Ставьте туда, — он кивает на стол посреди комнаты.

Я аккуратно водружаю коробку. Пальцы наконец-то отпускает, но они всё равно ноют. На куртке тает снег, капли падают на пол. Мужчина — ладно, Роман, я уже считаю это в уме — смотрит на это с таким видом, будто я плюнула на мрамор.

— У вас есть… что-нибудь, чем можно вытереться? — уточняю я. — Пол, себя, совесть…

Он игнорирует последнюю часть.

— Разувайтесь, — говорит. — Иначе вы утонете в собственных следах.

Тон не допускает обсуждения.
Я вздыхаю, опираюсь на ближайший стул, пытаюсь стянуть мокрые ботинки, не уронив при этом достоинство и остатки самооценки.

Получается так себе.

На второй ноге я теряю равновесие и едва не лечу боком в стол. Чья-то рука — знакомая уже по жесткости — снова хватает меня за локоть, стабилизируя.

— Вы сегодня планируете упасть ещё где-нибудь? — уточняет он.

— Я предпочитаю падать не чаще трёх раз за вечер, — бурчу. — Но если ходить по льду в лоферах, то да, шансы растут.

Он бросает взгляд на мои ботинки — тёмные, практичные, страхового отдела, а не Инстаграма, — и в уголке губ что-то еле заметно дёргается. Не улыбка. Так, её далёкий предок.

— Куртку снимите, — сухо добавляет он. — Иначе простудитесь и умрёте. И мне опять придётся разбираться.

Он говорит это так, будто смерть курьера — всего лишь ещё одна строчка в его проблемах. Но куртку я всё равно снимаю. Внутри слишком тепло, чтобы геройствовать.

Когда я остаюсь в свитере и джинсах, чувствую на себе его взгляд — быстрый, оценивающий. Не как у мужика в баре. Как у человека, который привык считать риски.

Слава богу, на свитере нет пятен от кофе и логотип доставки не на груди в виде огромного пингвина.
Маленькие радости.

— Итак, — я хлопаю по коробке ладонью. — Вот ваш подарок. Нам нужно только: имя, подпись, дата, и я исчезаю.

— Вы плохо слушаете, — отвечает он. Подходит ближе, проводит пальцами по золотой ленте, будто проверяет, не подделка ли. — Я ничего не заказывал.

— Может, вы себе не заказывали, — возражаю. — Но кто-то заказал вам. Такое тоже бывает. Не всем одиноко в горах.

Он смотрит на меня так, будто я персонально его оскорбила.

— И вы подумали, что в такую погоду разумно везти неизвестную коробку, не уточнив у получателя? — спрашивает он.

— Я подумала, что разумно заработать тройную премию, — честно отвечаю. — И что у меня нет вашего номера.

Он молчит. Поднимает крышку коробки. Движение лёгкое, как будто это не подарок, а очередной отчёт.

Я, конечно, не должна смотреть. Клиентская тайна, всё такое.
Но я — только человек. И человек с повышенным уровнем любопытства.

Содержимое коробки заставляет меня забыть, как дышать.

Там — идеально сложенный чёрный костюм. На вид такой, в котором люди объявляют о покупке компаний, женятся на гранитных невестах и разводятся с улыбкой на обложке журнала.

На лацкане — брошь в виде маленького серебряного ключа.
Рядом — конверт. Толстый, с тиснением. На нём — та самая минималистичная эмблема компании, что стоит в углу упаковки.

Той самой компании.

У меня внутри всё становится холодным, как снег за окном.

Я знаю этот логотип. Я видела его в новостях, на документах, на тех самых листах, которые папа рвал руками, когда понимал, что всё.

Гордеев Кэпитал.
Или как там оно точно называлось. Я старалась забыть.

— Прекрасно, — говорит мужчина, и в голосе у него появляется что-то новое. Не совсем злость. Скорее усталое презрение. — Они решили, что костюм и открытка исправят всё.

Он вытаскивает конверт, проводит по нему пальцем. Я замечаю, как белеют костяшки.
Потом резко разрывает край.

Листы бумаги, картонка.
Я продолжаю делать вид, что рассматриваю потолок.

— «Уважаемый Роман Сергеевич, — читает он вслух ровным голосом. — Совет директоров поздравляет вас с Новым годом и надеется, что в следующем вы примете взвешенное решение и вернётесь к управлению компанией. Мы ценим ваш вклад и…»

Он замолкает и фыркает, безрадостно.

— Конечно. Они ценят. Теперь ещё и курьершу прислали, чтобы эффект был… человечнее.

Он поднимает на меня взгляд.

В глазах — ледяное раздражение и что-то более тяжёлое, густое.

— Вас тоже наняли? — спрашивает он.

— В каком смысле «тоже»? — моргаю.

— С трогательной историей, — уточняет он. — Одинокая девушка в метель, чудеса, подарки. Очень креативный ход. По видеосвязи я, наверное, выглядел слишком недружелюбно, решили прислать живую декорацию.

У меня во рту пересыхает.

— Я курьер, — отчеканиваю. — Просто курьер. Моя «трогательная история» заключается в том, что если я не получу вашу подпись, то мой начальник снимет с меня кожу, моя мама не увидит Новый год, а брат останется без планшета. Всё.

Он смотрит пристально. Секунду, две, три.
Как будто проверяет на вшивость.

— И вы ничего не знали, — наконец произносит он. Не вопрос. Констатация.

Я выпрямляю плечи.

— Не знала, — говорю. — И знать не хотела.

Потому что если начну знать, придётся выбирать. А между премией и памятью о папе выбирать — хуже, чем ехать по горному серпантину ночью.

Ветер в этот момент ударяет по стеклу так, что оно дребезжит. Где-то щёлкает реле, свет на секунду моргает.

Роман бросает короткий взгляд в окно, потом на часы.

— Сколько времени? — спрашивает.

— Половина восьмого, — отвечаю. — Почему?

— Потому что через полчаса дорогу окончательно занесёт, — спокойно сообщает он. — И вы никуда не уедете.

— Оптимист, — фыркаю. — Я видела хуже.

Он подходит к одному из огромных окон, отодвигает штору. Я тоже смотрю.

Дороги уже почти не видно. Машина — маленькая тёмная клякса в белом море. Снег летит не хлопьями, а стеной, горизонт пропал.

Где-то вдалеке глухо рычит гром, хотя вроде бы не та погода для грозы.

— Это не «хуже», — говорит он. — Это — когда МЧС пишет, что подниматься в горы запрещено. Я, в отличие от вас, умею читать прогнозы.

— Я тоже умею, — огрызаюсь. — Просто у меня нет роскоши выбирать, сидеть ли дома у камина или ехать в метель.

— Это уже ваш выбор, — отрезает он.

Меня накрывает волной злости. На него. На начальника. На судьбу. На всё.

— Отлично, — говорю я. — Тогда вы можете сделать свой: расписаться и дать мне шанс выжить. Или не расписываться и добавить в мою биографию красивый финал в стиле «курьер погибла при доставке подарка людям, которые и так не нуждались ни в чём».

Он молчит.
Потом вдруг делает что-то неожиданное: отходит к низкому столику, берёт со стеклянной поверхности тонкий планшет.

— Что вы делаете? — настораживаюсь.

— Уточняю, — отвечает он, проводя пальцем по экрану. — Насколько всё серьёзно.

Несколько секунд он читает.
Свет лица от экрана делает его ещё более бледным, чем он есть.

— Отлично, — произносит он тем же тоном, что и я минуту назад. — Трассу внизу уже перекрыли. Верхний участок вот-вот закроют. Снегоуборочная техника не поднимется до утра. Поздравляю, Соколова. Вы выиграли экспресс-билет в никуда.

— То есть… — я сглатываю. — Я не смогу уехать?

— Сегодня — нет, — сухо говорит он. — Завтра… посмотрим.

Я чувствую, как в животе всё сжимается в тугой ледяной ком.

Мама. Серёжа. Их мандарины. Моё «буду до девяти».
Николай Петрович с отчётом. Премия, за которой я ехала, вытаскивая из салона каждую передачу, как зуб.

— У меня… — голос почему-то предательски дрожит. Я очищаю горло. — У меня семья. Они ждут.

— У меня тоже когда-то кто-то ждал, — почти равнодушно замечает он. — Это не помешало МЧС закрыть дорогу.

Хочется ударить.
Не по лицу — по этой холодной маске, которая живёт у него вместо лица.

Я кладу ладони на стол, чтобы руки не тряслись.

— То есть вы предлагаете что? — спрашиваю. — Я ночую у вас на коврике и жду, когда буря соизволит утихнуть?

— Я предлагаю, чтобы вы не погибали на моей территории, — отвечает он. — Это было бы… неприятно для всех.

Он говорит так, будто обсуждает непредвиденные расходы в бюджете.

— Вообще-то я живой человек, — не выдерживаю. — А не строчка в вашем чек-листе.

— А я живой человек, а не гостиница, — парирует он. — И не обязан обеспечивать приют каждому курьеру, который проигнорировал прогноз.

Мы стоим напротив друг друга. Ветер за стеклом пытается содрать дом с горы, а мы спорим, кто кому что должен.

Я делаю вдох.
Выдох.

— Ладно, — говорю. — Давайте так.

Он чуть поднимает бровь.

— Я остаюсь до утра, чтобы не погибнуть на вашей «территории». Вы даёте мне место, где можно переждать, и подписываете документы. Утром я уезжаю при первой возможности. Мы делаем вид, что никогда не встречались. Вы продолжаете ненавидеть тех, кто прислал вам этот костюм. Я продолжаю ненавидеть тех, кто разрушил жизнь моей семье. Все довольны.

Он зацепляется за последнюю фразу.

— Разрушил? — повторяет. — Вашей семье?

Молодец, Ника. Это называется — проговорилась.

— Фигура речи, — криво улыбаюсь. — Богатые люди, наверно, разрушают чьи-то жизни каждое утро вместо зарядки. Вероятность высокая.

Он смотрит долго. Так, будто пытается разобрать меня на составляющие.