Вслед за апрелем. Том 1 — Лазурит

Глава 6 — Камень неба

Мать не разговаривала со мной уже пятый день. Причин на то было, как минимум, две. Во-первых: я, по дичайшей глупости, слиняла с линейки в школьный сад — смотреть драку моих товарищей с какими-то остолопами из соседней школы. Но я не просто пропустила торжественное мероприятие, я прозевала момент, когда для Верочки прозвучал первый звонок! Прослушала, как читает она стихотворение, что мы вместе учили. Проглядела, как дарит цветы первой учительнице. И пока они с мамой, наверняка, искали и ждали меня у школы, я «отмечала» победу наших, куря с любимой, лихой компанией папиросы, что на радостях раздал всем Юрка. А потом, когда внезапно вспомнила, что меня, наверняка заждались, произошло во-вторых. Очертя голову рванув через кусты, я умудрилась разорвать и белый, кружевной передник, и новые, хлопковые чулки! Кто бы знал, какой неуклюжей дурой и хулиганкой я казалась самой себе в тот момент, когда ввалилась в школьный двор! На моё счастье народ уже разошёлся, но мне всё равно хотелось сгинуть со стыда. Вслед за мной из сада выскочили Аля и Катя. Ну, с ними понятно — боялись за братьев. Но я-то зачем подалась?! И девчата не курили, а их наряды, остались чистенькими и целёхонькими, как ни в чём не бывало. Но я есть я… Грязная хулиганка, одетая в сплошное рваньё, «украшенное» репьями и пропахшее папиросами.

Вернувшись домой и, поймав на себе как никогда суровый и укоризненный взгляд матери, я мигом промчалась в спальню, желая провалиться сквозь землю ещё сильнее, чем хотелось на школьном дворе. Но, вопреки «ожиданиям», мать не пошла за мной, чтобы отчитать. Она даже сделала вид будто не почувствовала запах курева, и вечером, по совершенно неясной для меня причине, не стала жаловаться отцу. Попытка оправдаться, пока папа не вернулся со смены, была встречена глухой тишиной. Даже признание в том, что курила, было благополучно проигнорировано. Так что стыд грыз меня безмолвно, так сказать, один на один. А слова сестрёнки о том, как искала меня в толпе учеников окончательно заставили почувствовать себя полной гадиной. Вторых чулок и запасного праздничного передника у меня, само собой, не было. В этом году родителям и без того пришлось туго, ведь в школу собирали уже двоих, отдавая последние сбережения и отказывая себе в лишнем куске хлеба. Так что просить обновки, после произошедшего, было бы просто верхом бесстыдства. Им и так «повезло» с дочерью. Мать, наверняка, уже не раз пожалела, что не отправила в подмастерья к какой-нибудь портнихе или доить коров в колхоз. А ведь ещё несколько дней назад я клялась самой себе, что возьмусь за ум и стану серьёзнее! Но стоило только услышать о драке, как самоконтроль и разум вышли за пределы моей власти, отдав бразды правления бунтарству и любопытству. В какой-то момент, я едва ли не ввязалась в драку сама, насилу остановленная Катей. Даже не представляю, на что бы был похож мой наряд тогда. А я сама, наверняка, осталась бы с подбитым глазом, как у Сёмки — младшего из Катюшкиных братьев, получившего от тех ребят больше всего подзатыльников и оплеух. Что ж, сегодняшняя проделка, должна стать мне хорошим уроком.

Стоически сдерживая слёзы, я залатала и выстирала вещи, а утром отправилась на уроки в, мягко говоря, не самом благообразном виде. Вместо праздничного передника, что после стирки превратился в подобие половой тряпки, пришлось надеть чёрный, нарвавшись за это на укоры учителей. А криво заштопанные и едва высохшие к утру чулки, всю неделю вызывали насмешки некоторых, особо задиристых, одноклассников. Что ж, ничего не попишешь. Заслужила! Но чинёные чулки — цветочки по сравнению с посеревшим и окривевшим из-за штопки передником. Месяц-другой — и надену сапоги, а там и шерстяные колготы. Да и не видно их особо. По крайней мере, когда сижу за партой и не выхожу на переменки. А вот праздничный передник — беда так беда! Он хоть и нужен всего-то пару раз за четверть, но надевать на праздники такое грязное барахло — позорище похлеще курения. Отбелить его за всю оставшуюся неделю так и не вышло, так что, скоро придётся сознаться во всём отцу. Затем меня, а скорее всего, нас с матерью ждёт знатный нагоняй. А уж потом батя выделит средства на покупку белой кружевной ткани. В воскресенье днём он будет дома, к тому же это второй мамин выходной и на столе наверняка будет много вкусной еды. Так что послушаю скрипача, пообедаю, а потом сдамся на милость сытого и отдохнувшего родителя. Надеюсь, его гнев будет не так силён, как рисует измученное стыдом и страхом воображение.

Но, мой, в общем-то, вполне неплохой, план внезапно рухнул, когда в субботу утром мама вдруг нарушила свой обет молчания. С суровостью нашей математички она объявила, что кружево для передника есть у Нины Захаровны и старушка приглашает нас втроём с Верой на чай. Я едва ли не завопила от счастья, но боясь что, мой неконтролируемый восторг заставит мать передумать, просто пробормотала, что очень благодарна им обеим. Признаться, не слишком-то любила ходить к Полянской с матерью. Занудные беседы о воспитании детей, о здоровье и о жизни порядком утомляли, а после комментариев относительно того, какая я озорница, совершенно нежелающая «вести себя как все нормальные девочки» хотелось и вовсе разругаться с ними и сбежать куда подальше. Но, на сей раз, коль уж старушка согласилась прийти мне на выручку — буду терпеть. Тем более, сегодня их ликбезы будут более чем заслужены, а я намерена даже как следует повиниться.

Подходя к дому Полянской, мать тихонько, чтоб не слышала сестрица, шепнула:

— Не стала рассказывать о твоей проделке. Слишком стыдно. Так что лучше просто молчи.

Парализованная ядом стыда, вновь наполнившим все мысли, я не смогла даже кивнуть ей в ответ и в доме у Нины Захаровны, наотрез отказалась от чая и держалась от них обеих подальше. Именно в этот день, поглощённая какой-то особенной печалью и серьёзностью, я впервые подробно и осознанно рассмотрела жилище старушки. Снаружи это был самый обыкновенный, ни чем не отличавшийся от других небольшой деревянный домик, с таким же кропотливым трудом, как и наш, восстановленный после случившегося десять лет назад наводнения. Внутри же дом был сказочно красив и уютен. Со вкусом подобрана мебель, накидки и шторы. Некоторые вещи были настолько изысканы и необычны, что я как заворожённая смотрела на них, не отводя глаз, а в голове, между тем, непроизвольно сплетались воедино самые разные звуки. Шуршание воздушной фатиновой занавески, встряхивание широкой, накрахмаленной скатерти, тончайшее позвякивание фарфоровых чашек и блюдец, тихая мелодия, льющаяся из граммофона, стоящего в противоположной части дома, и шум колыхаемой лёгким ветром листвы за окном – всё сливалось, создавая неповторимую композицию, музыку спокойствия и всеобъемлющего тепла и защищённости. Возможно, так казалось потому, что здесь было спасительное кружево или жила старушка, что совершенно безвозмездно была готова его отдать. Я осознала, как много значит Полянская для мамы — её помощь в присмотре за Верой, искренние слова поддержки, участливые вопросы и мирные беседы под горячий чай, добрая улыбка, житейская мудрость и этот по-особенному тёплый дом, в котором нас троих всегда ждут, чтобы ни случилось.

Пока мама, Вера и Нина Захаровна пили чай из фарфоровых чашек с нежным узором и беседовали, я, впав в забытьё, наслаждалась самобытной «мелодией» этого по-особенному родного уголка и с неуёмным любопытством и восторгом рассматривала всё вокруг. Остановившись у тщательно отполированного трюмо, я любовалась изящными литыми ручками шкафчиков, полукруглыми фасадами, и резными ножками. Чудилось равномерное шипение раскалённой бронзы, льющейся в глинисто-песчаную форму, ритмичный стук и посвистывание рубанка, скользящего по плотной древесине, шуршание стамески, вырезающей причудливый орнамент. Взгляд остановился на прикрывавшей столешницу салфетке, изумляющей воздушной лёгкостью ажура и в голове тут же послышалось звонкое перестукивание коклюшек11 и едва различимый шелест ловко перебрасываемых нитей, сплетающийся в причудливый узор. Висевшее на одной из створок трюмо ожерелье из хрусталя, будто тихонько скрежетало бусинами, мерцающими в лучах полуденного солнца и отражавшимися в зеркалах трюмо. Я будто бы слышала даже звуки этих отблесков. Тихие, но вместе с тем необычайно чистые. Чем более разноголосым становился концерт в голове, тем более взволнованно я пыталась «поймать» мелодию и запомнить каждый перелив. Расписные шкатулки, скрывая под покрытыми диковинными орнаментами крышками неизведанные миры, будто перешёптывались друг с другом о том, какой блестящей и торжественной была прошлая жизнь, сколь пышной тогда была мода, сколь величественной красота, сколь романтичной любовь.

Внезапно в одной из тех шкатулочек, которая почему-то оказалась открыта, заискрилась серебряная оправа старинной броши с огромным камнем. Цвет кабошона был неописуемо красив: от голубого, до тёмно-синего с фиолетовым отливом, с серебристо-белыми, словно звёзды на небе, вкраплениями, и стеклянным отблеском. Я упустила нежнейшее и безмолвное воспроизведение музыки и, словно впав в беспамятство, достала и принялась рассматривать украшение. Как будто зрение и слух вступили в незримый бой, в котором звуковое наслаждение уступило место зрительному.

— Лазурит, — произнесла голосом полным ностальгической грусти Нина Захаровна. — «Камень неба».

Я слегка вздрогнула от её неожиданного появления и с некоторой неловкостью положила брошь на место.

— Символ искренности и помощник в реализации задуманного. Это подарок от родителей в день моего восемнадцатилетия. Прошло не меньше полувека… да что там, — вспоминая, прервалась она, — шёл 1876 год, значит, без малого 53 года.

— Но она совсем как новая! — недоумевая, произнесла я.

— Да, над некоторыми вещами время почти не имеет власти. А есть и те, для которых времени не существует вовсе.

— Как это?

— Начнём с простого. Тебе нравится это трюмо?

— Да, очень красивое.

— В эти зеркала смотрелась ещё моя бабушка, когда была такой же юной, как ты. Только представь, сколько оно повидало! Чего только стоило то половодье! Знаешь, почему древесина не разбухла, не покрылась плесенью?

— И, правда, почему?! — с нескрываемым любопытством спросила я, вспоминая, во что превратилась едва ли не вся домашняя утварь у нас и у соседей.

— Для создания настоящего произведения искусства мастер берёт самое лучшее, — ответила Полянская, проведя рукой по гладкому фасаду. — Это морёное дерево. Лёжа на самом дне реки или болота десятки лет, оно набирает прочность.

— Прочность?! В воде?!

— Именно так. То, что должно разрушить, придаёт стойкость. Но морёная древесина выходит далеко не из каждого бревна. Дерево должно иметь высокую плотность, чтобы под тяжестью собственного веса оказаться на дне, а не загнить, плавая на поверхности. Так и с людьми. Не каждый способен выдержать испытания с честью, пусть даже оказавшись на самом дне жизни. Ещё реже удаётся обрести стойкость. Но речь немного не о том. Время неумолимо. И когда-нибудь, пусть и очень не скоро, это трюмо всё же обветшает. К слову, люди теряют внешнюю красоту куда быстрее, чем большинство пусть даже не самых изысканных вещей.

Старушка выдвинула верхний ящик туалетного столика, достав оттуда портрет юной рыжеволосой красавицы с ярко-голубыми лучистыми глазами и алыми губами.

— Здесь мне не больше двадцати. Художнику в полной мере удалось передать всю прелесть, лёгкость и наивность моей молодости. Похожа? — с лёгкой иронией спросила Полянская.

Я изумлённо посмотрела на портрет и, недоумевая, перевела взгляд на Нину Захаровну. Передо мной была старуха, не имеющая ничего общего с изображением. Разве что тот же лучистый взгляд и добрую улыбку. Однако, не сумев облечь увиденное сходство в слова, я лишь пожала плечами.

— Едва ли. Как видишь, милая, внешняя красота быстро угасает, она призрачна. Подлинная же красота состоит в доброте сердца, в силе духа. Это и есть самое лучшее в нас. То, что способно сделать из человека настоящее произведение искусства. Добрые дела и смелость — вот, что остаётся в истории. Вот что помнят и передают из уст в уста. Вот о чём пишут книги и сочиняют песни. Расти их в себе. И никогда не позволяй украсть. А ещё есть искусство. Подлинное искусство, в котором душа автора живёт вечно. Лучшие ароматы, мелодии, песни, стихи и книги — не умрут. Библия, которую веками жгли, прятали и уничтожали и продолжают уничтожать и прятать от нас, до сих пор — цела. Её копируют, переписывают и берегут. Бессердечным нелюдям никогда не удастся уничтожить всё до последнего экземпляра. А настоящая любовь… дай Бог, если тебе доведётся её испытать, ты сама всё поймёшь. Узнаешь, как два сердца, стуча в унисон, сливаются воедино. Как две души, звуча на одном ладу, обходятся без слов. Как два тела, будто корни дерева, сплетаются намертво, вместе расцветая или погибая навсегда. Но порой даже то, что кажется гибелью, есть возрождение для новой жизни. Подобно дереву, что ждёт своего часа под толщей воды и ила. Возьми эту брошь и пусть она напоминает тебе о моих словах.

Сказав это, она вытащила украшение из шкатулки и прикрепила к платью. Ха! На моём затасканном наряде обычно красовались пятна или репьи, а брошь выглядела, как бельмо на глазу! Прежде я имела дело исключительно с камнями, подходящими для рогатки. А к такому камешку нужен соответствующий фон, но его нет. Как и нет повода вообще носить подобные цацки. В школу — нельзя. На прогулках с друзьями наверняка потеряю или кто-нибудь умыкнёт. На праздник — не позволит отец. Да и рано мне ещё. Я уж было потянулась отколоть и вернуть обратно, как вдруг подумала: можно ведь продать, деньги будут не лишние! Вдруг хватит на велик?! А нет — накуплю гору мороженого себе и друзьям!