Вслед за апрелем. Том 2. Хрусталь

— Петя, отпусти её, молю! — едва внятно повторяла Полянская, пересохшим, сломленным от ужаса голосом и, хватаясь за стол, силилась подняться со скамьи, но отец держал мать, всё яростнее придавливая щекой к печи и сильнее выламывая побелевшую руку. На секунду показалось, что он готов сделать калекой и её.

— Да — лярва! — собравшись с духом, прокричала я, лишь догадываясь о значении слова и, сорвав с груди полотенец, с силой обвила его вокруг шеи. — А ты добей! Добей, чтоб не мучилась! Глядишь, и при должности оставят! Скажете, мол удавилась! Никто и сомневаться не будет! Могу даже записку написать!

— Лиза!!! — проголосила мать, давясь слезами. — Лизонька, побойся Бога!

Отец отставил её, и снова схватив меня за волосы, грозно прорычал, стиснув зубы:

— Только попробуй, гадина! Только попробуй! Твой крест — тебе и нести.

Он отпустил пряди и, брезгливо дёрнув рукой, стряхнул выдранный клок. С ненавистью бросив несколько ругательств, отец выскочил во двор, громко хлопнув дверью.

— Как ты, Леночка? — едва слышно и встревоженно спросила Полянская, опираясь на стол и захлёбываясь воздухом в приступе нервной одышки.

— Цела, — всхлипнула мать, с силой растирая выкрученное плечо ладонью. Её правая щека была ярко-красной, но при этом чуть белёсой от извести, платок слетел, оставшись валяться на полу, а пучок с серебристой проседью небрежно растрепался. Эта проседь появилась будто бы в эти самые секунды. Господи, ну почему я приношу столько страданий?!

— Я с ним поговорю, Леночка! Непременно поговорю. Завтра же!

— Нет, не надо, прошу! Не вмешивайтесь! — отозвалась мать, вытирая слёзы и нагибаясь за платком. Она исхудала так, что от былых округлых бёдер осталась лишь тощие мослы. Моя бедная мамочка! Как же я могла ничего не замечать?! Как могла постоянно думать лишь о себе одной?

— Да как же не вмешиваться?! Да разве можно?!

— Можно! Вы уже достаточно помогли. Спасибо. Она этого не заслужила, — грозно прошипела мать, неожиданно ударив меня по щеке, но тут же всхлипнув от боли в выкрученном суставе. — Я знаю, ты была у Гессов. С Вилфридом. Наедине. И думаю ни раз! Ты с самого лета не давала парню прохода! Господи, какой стыд! О вас судачит полгорода! Про твоё поведение не спрашивал только ленивый! Мне уже намекнули, что к сентябрю подыщут замену, а те новые ученицы сразу сбежали. А если понизят отца?! А выгонят? Моли Бога, чтоб он остался! На коленях моли, распутница!

— Вот только они не сгибаются! — истерически рассмеялась я, с вызовом глядя на мать.

Швырнув в меня мокрой кухонной тряпкой, пропахшей гарью и жиром, она удалилась следом за отцом. Я не смогла проронить больше ни слова, да и стоило сказать хоть одно единственное, как не сумела бы сдержать душащих слёз. Полянская продолжала двигаться вперёд, опираясь на стол, а затем на стену, пока наконец не подошла ко мне, уцепившись усохшими от старости и дрожащими пуще прежнего руками за подлокотники коляски. Я тотчас безотчётно схватила колёса, чтобы отъехать, но остановилась — Нине Захаровне нужна была опора. Я бессильно замотала головой. Не сейчас. Не нужно меня жалеть. Ещё немного и я нарушу данный самой себе зарок. Но она приблизилась и осторожно провела мягкой, горячей ладонью по взъерошенным волосам и горячие потоки тотчас хлынули по щекам. Данное себе обещание слишком быстро оказалось нарушено. Помолчав некоторое время, и снова собравшись с духом, Нина Захаровна сложила перед собой руки и с тихой добротой в голосе произнесла:

— Запомни: никогда не смей плакать из-за несправедливости и лжи. Пусть отвернётся хоть весь мир, но если на твоей стороне правда — не вешай носа и борись.

— На моей, — собравшись с силами, отозвалась я, а затем расправила плечи и смахнула слёзы.

— Тогда терпение. Однажды всё встанет на свои места.

— Как?!

— Есть у меня знакомая. Как всё чуть уляжется — свожу тебя к ней на осмотр. Тут недалеко. Всё будет хорошо, внученька. Я тебе верю.

— Бабушка, — я впервые назвала так Полянскую и уткнулась влажными щеками в её тёплые, сложенные на животе ладони. Она тотчас крепко обняла меня, гладя по голове и приговаривая:

— Тише, внученька, тише милая. Всё образуется, родная. Всё образуется.

— Зачем он так меня опозорил? Я же его любила, — всхлипывала я.

— Время расскажет правду.

***

С трудом уснув под утро и проспав от силы пару часов, я открыла глаза. В комнате было непривычно тихо. Вера теперь спит на полатях. Вместо её детской кроватки поставили топчан для Полянской. Но старушки нет. Поди, давно встала. По неизменной, чётко отработанной за два месяца, программе я попыталась поднять и согнуть ноги. Выходило так же как вчера — то есть почти никак. Страх нарастал, обозначаясь в горле привкусом металла, особенно чётко ощущавшимся на голодный желудок, ведь после вчерашнего обеда желание ужинать напрочь отпало. Как можно бороться за правду, когда бесконечный ужас не отпускает почти ни на миг? Стоит ли вообще пытаться? Инвалидность и клеймо позора. Одно краше другого. Я раздавлена вопиющим обманом и растоптана неверием самых близких людей. Меня брезгливо смешивают с грязью и видят вместо дочери некое подобное весенней хляби. Будь выдумка скрипача правдой, я без отпирательств признала бы вину, приняла поношение и брезгливость, согласилась с любым наказанием. Но всё ложь! Гнусная и до тошноты отвратительная! Почему они не допускают и мысли, что я не виновна?! Фи, а чего ты хотела? Или у них мало причин тебе не доверять?! Отец быстро понял твою суть, когда не единожды не досчитывался сигарет в пачке или когда с ног сбивали голодные козы, да куры, которых ты якобы покормила. А мать?! Сколько раз она покрывала тебя, зная множество проделок, в том числе связанных с её бывшим учеником? Ты стала подобием мальчика из знаменитой басни16[16], что рассказывают о лжи в назидание детям.

— Довольно валяться! Время одиннадцатый час. Нужно привести себя в порядок, позавтракать и разобрать сумку, — процедила мать, войдя в спальню, где я, лёжа пластом, раз за разом предавалась назойливым и плюс-минус одинаковым мыслям. — Да, да, чего смотришь? Сейчас помогу тебе подняться, а дальше сама! Ручками! Нас с отцом пока ещё не выгнали, так что привыкай!

Я понимала всё и без того. И они, и Полянская, и Вера могут лишь помогать в том, чего одной не сделать, но со всем остальным следует научиться справляться самой. Мама помогла перебраться с кровати на коляску, так же как делала это уже несколько раз, когда я звала её, чувствуя нужду. Теперь под моей постелью на постоянной основе прописался ночной горшок, и сделать дело было целым испытанием. Но надо сказать, сегодня подняться и управиться с нуждами вышло уже проще. Отчасти ещё и потому, что мать была чуть терпимее, чем вчера, но было заметно, что продолжает слегка морщиться от боли в плече и по-прежнему смотрит на меня, как на нечто весьма мерзкое. Завтракала я одна, а рядом сидели уже закончившие трапезничать Полянская и Вера. Мать тотчас демонстративно ушла, не желая находиться рядом ни единой лишней минуты. Отца было не слышно и не видно со вчерашнего обеда. Очевидно по той же причине, ну и, возможно, из-за угрызений совести за вчерашнее. Хотя он никогда не извинялся за подобное. Лишь иногда мог напиться или избегать нас и молчать по несколько дней.

Как хочется увидеться с Шурочкой — рассказать о больнице, о своей нежданной выписке и её причине. Они с тёткой дней пять тому назад говорили маме, что, возможно, приедут на Первомай. Только бы получилось! Узнав мою историю, сестрица будет в бешенстве и непременно разберётся со скрипачом. Она наверняка мне поверит, ведь знает, как всё было. Пожалуй, в этот раз я жду Александру как никогда.

Закончив трапезу я, поставила тарелку на колени и, твёрдо отнекиваясь от помощи, предложенной Полянской и Верой, с трудом развернувшись, подъехала к мойке. На разворот ушло добрых две минуты, сопровождаемых дребезжанием и надрывным свистом железок. Не так-то просто приноровиться, а туго идущие колёса приходится крутить с таким нажимом, что тотчас устают руки. Бывшие владельцы сего транспорта перед продажей поменяли обода и шины и, видимо, механизмы ещё не до конца притёрлись. Интересно, что притрётся быстрее несколько железяк друг к другу или я к этому агрегату и новой реальности? Очевидно первое. Намывая посудину, я чувствовала себя ровесницей Веры, что едва достаёт до мойдодыра. Но эта внезапная карликовость отнюдь не самое страшное, ведь по степени беспомощности я всё равно в разы превосхожу сестрицу. Да, пожалуй, заодно и Полянскую.

— С утра у нас с твоим папкой был серьёзный разговор, милая, — завела беседу Нина Захаровна, едва Верка успела смотаться во двор. — Мы друг друга не очень-то поняли, но, думаю, справка от врача сможет это изменить. Я дошла до конца улицы, к Авдотье Семёновне — той самой акушерке. Она в деревне — у матери. Вернётся в среду. Утром. Вот тогда к ней и наведаемся.

— Как это будет? — неловко спросила я, подозревая, что придётся избавиться от исподнего.

Полянская терпеливо объяснила мне подробности, а я брезгливо поморщилась и опустила глаза, уставившись в стол. Неужели всё, что может доказать мою непорочность — это унизительный осмотр по итогу которого врачиха выпишет какую-то сраную справку?!

— И что дальше? — скептически прошипела я. — Не иначе как тыкать этой бумажкой каждому в лицо?

— Внученька, нужно время. Наберись терпения и всё образуется.

— Если бы этот чёртов сплетник меньше распускал бы своё поганое помело ничего бы не было! Ничего, мать его! Ничего! — гневно заорала я, с ненавистью и силой крутя руками колёса коляски и направляясь в спальню.

— Лиза, постой, порог! — едва успела вскрикнуть Полянская, как я, перескочив небольшой выступ, чуть не соскользнула с сиденья и не встретилась мордой с полом, насилу успев, сжать руками подлокотники. Н-да, показывать характер будучи инвалидкой не в пример сложнее. Похоже, терпение это самое главное, чему я буду вынуждена, наконец-таки, выучиться. Не даром же говорят: Бог терпел и нам велел.

Мать предусмотрительно оставила больничную сумку на письменном столе, дабы я не нагибалась, рискуя повторить трюк с порогом. Открыв недра потрёпанного саквояжа, принадлежавшего ещё покойной бабушке, я будто бы снова очутилась в сине-зелёных стенах. Больничный дух пропитал каждую вещь, и я складывала всё в отдельную стопку. Надо будет перестирать. С этим-то справлюсь. За исключением приноса и выноса воды. Всюду какая-то засада. Казалось бы, сущий пустяк, но опять нужна посторонняя помощь. Фрид был прав, сказав однажды, что я не люблю просить. Но теперь, благодаря ему, я вынуждена делать это раз за разом, забывая о былой самостоятельности. Ненавижу этого поганого лгуна! Всё, о чём бы ни подумала, приводит к скрипачу и его отвратительной клевете. Он повеселился сполна! Добился своей цели! Отомстил основательно и по всем направлениям. Из-за него от меня отвернулись родители, в гости не заглянул никто из соседей, не пришёл ни один из товарищей! Даже Алечка и Вальди, чьи записки я с отчаянием принялась перечитывать, не веря, что теперь и подружка, и воздыхатель в одночасье от меня отвернуться. Неужели и они поверили в эту чудовищную ложь?! Выходит — так.

Хотя Володе путь сюда конечно заказан, но, зная его горячность, я весьма сомневаюсь, что причина в каких-либо предрассудках и страхах. Если бы он захотел — непременно нашёл бы способ узнать, как я. В конце концов, передал бы очередные письмена. Но нет. Ничего. Он также, как и все, принял обман брата за чистую монету. Не удивлюсь, если и услышал его из первых уст! Теперь у Вальдемара появилась ещё одна причина меня забыть. И, пожалуй, эта сплетня сделает его будущую жизнь проще и лучше. Скоро выпускной, каникулы и долгожданное поступление в лётную школу. Его ждут новые знакомства и товарищи, интересные предметы и увлечения. А я… что я?! Но всё же, я благодарна за те минуты счастья, что испытала, когда он приходил ко мне с ребятами. Когда дарил мне первый букет цветов и смотрел с такой восторженной нежностью, что сердце выпрыгивало из груди от радости. Он всегда был так внимателен и добр ко мне, в отличие от Фрида, что в одночасье искалечил и меня, и мою жизнь и совершенно лишил надежды на хоть сколько-нибудь благополучное будущее. Я на какое-то время снова потеряла связь с реальностью, думая поочерёдно о каждом из братьев, тщетно пытаясь понять причины их поведения.

В мыслях зазвучала необычайно странная мелодия, не похожая ни на одну приходившую в голову ранее. Суровая и гнетущая, она одновременно была лиричной и нежной. Плавные и лёгкие переборы клавиш заглушал грозный бой барабанов. Она напоминала двух братьев равнодушного и сердечного, отчуждённого и приветливого, ненавидимого и желанного. Походила на эту весну столь долгожданную и трепетную, но при этом жестокую и пугающую. Внушавшую неописуемый ужас тем, что непрерывно разворачивает всё более и более бесконечное полотно горестных дней, не давая ни единой поблажки и ни единого намёка на конец сего холста. Слыша звучание музыки, я закрыла глаза, представив свою альтернативную жизнь. Будто на том лесном озере я увидела самого обыкновенного лягушонка и, само собой, не стала проверять, заколдованный он или нет. Будто вместо Фрида к маме на урок пришла какая-нибудь девчонка — например, одна из тех новеньких, что отказались заниматься из-за глупых слухов. Будто Гессы так и продолжили учиться в немецкой школе, а я и не подозреваю об их существовании. И не было никаких танцев, драк, свёклы, карточки, платья и споров.

Внезапно я наткнулась в сумке на смятые и поломанные во время сборов бумажные тюльпаны. Раечка… Эти растерзанные отцом цветы — единственное, что осталось у меня в память об этой замечательной малышке. Слёзы покатились из глаз. За своими бесконечными треволнениям, что подчас весьма притянуты за уши, я не видела того, что нельзя восстановить, как испорченную репутацию или вернуть обратно, как книги в библиотеку. Её крохотную жизнь. Провидение отняло у неё поболе, чем ноги. Лишило детства, юности, зрелости и старости. А несчастную маму Таню раз и навсегда оставило без надежды. Польза будет вне себя от горя. А я за своими слезами не видала чужих. Пока Полина искала неравнодушных людей, готовых помочь, я представляла, как стану трескать нескончаемые сладости и здоровски прибарахлюсь на увеличившуюся отцовскую получку. Ни единой мысли о ком-то, кроме себя. Ни единого проблеска участия и стремления поддержать хоть чем-то, кроме бестолковых, мёртвых слов, почти ничего не значащих без действий.

***

Ветреным весенним утром мы направлялись к набережной. Пароход быстро причалил и отец, оставив нас с Верой на берегу, живо зашагал по трапу. Издалека я едва смогла разглядеть силуэты Шуры и тёти. Отец помог им спуститься с палубы и взял поклажу. Неожиданно я заметила в толпе Любовь Павловну и Вилфрида. В руках ощутилась дрожь, захотелось закричать и позвать на помощь. Едва сумев заговорить, я принялась умолять Веру, чтобы та увезла меня прочь, но сестра собирала одуванчики, не обращая на мои просьбы никакого внимания. Навстречу Гессам на трап сошёл пожилой, седовласый и сухой старик с парой массивных чемоданов в руках. Пожилой мужчина обнял Вилфрида, а тот взял у него один из чемоданов. Скорее всего, это его дед — бывший Саратовский князь. Гесс довольно говорил о чём-то со стариком, то и дело улыбаясь. Ненавижу эту улыбку! И почему Вальди не выбил ему зубы?!

Я не заметила, как отец вместе с родными поднялся на берег. Пока мы приветствовали друг друга и разговаривали, по трапу торопливо шагали Гессы. Сердце билось с неистовой болью. С нашей последней встречи с Фридом прошло больше двух месяцев. И с каждым днём моя ненависть к нему становилась всё крепче и болезненнее. Руки снова задрожали, но я продолжала пристально смотреть в его сторону. Внезапно Фрид взглянул на меня и произнёс непривычно робким, исполненным сожаления голосом:

— Лиза, я не хотел.

— Я не прощу тебя! Никогда!

— Простишь. Ещё не время.

— Разве у нас оно ещё будет?

— Будет, — эхом прозвучал гулкий ответ. — Но мало… так мало.

Ослеплённая искрящейся на солнце речной гладью, я подняла глаза, едва сумев различить вмиг размывшийся образ говорившего. Похоже, что это был вовсе не Фрид, а его брат.

— Постой! — прокричала я исчезающему видению. — Не уходи! Я вылечусь? Скажи! Я ещё буду ходить?

— Лиза, Лизавета, просыпайся! Нам пора к Авдотье Семёновне, — раздался голос Полянской, и, окутанная дымкой странных и противоречивых чувств, я открыла глаза. Самый главный вопрос так и остался без ответа.

За минувшие дни никто из друзей и соседей обо мне так и не вспомнил. Мать была всё также сурова и холодна. Отец по-прежнему не разговаривал и воротил рожу, с неохотой выломав в доме все пороги и в одиночку сделав настил на крыльце. Его приятели в лице Ивана Большакова и Степана Шумилина оказались ни чуть не лучше своих сыновей и всех остальных, не пожелав прийти на подмогу, как было заведено прежде. Даже Иван Митрофанович не шибко-то умело делал вид, что я ему не противна, а комплекс предложенных им упражнений по восстановлению и укреплению мышц, не давал совершенно никаких результатов. Ноги ощущались почти также как в первые дни в госпитале. Иногда даже хуже. Я едва ли не мечтала о повторении неимоверно болезненных спазмов, то и дело возникавших в больнице, но и они давно перестали сжимать мышцы, в напоминание о том, что у меня всё ещё есть нижние конечности. Полянская настойчиво пыталась убедить родителей, что я слишком подавлена и мой настрой сводит все усилия на нет, но они ждали чёртовой справки. Бумажки, что важнее здоровья собственной дочери. Неужели не ясно, что не согласилась бы на треклятый осмотр, если бы было что скрывать?! Неужели вся прежняя пустяковая ложь стала поводом для абсолютного недоверия?! Ну ничего, сейчас мы доберёмся до акушерки, и родители поймут, как были неправы! Они будут просить прощения за брезгливое пренебрежение и бесконечные унизительные выпады, лишившее меня последних сил. Будут каяться и стыдливо опускать глаза, а я буду решать, как скоро извиню им подобное отношение. Потом правду узнают соседи и друзья — эти трусливые предатели, что от меня отвернулись. И Володенька, прекрасно знавший подлую натуру братца, но всё равно поверивший в гнусную ложь. Проверкой на вшивость стала сплетня скрипача и эту проверку прошла лишь Полянская. Лишь она одна поверила мне сразу. Без всяких справок и лишних слов.

Момент истины настал. Избавление от исподнего и его надевание с посторонней помощью вызывали у меня неописуемый стыд. Щёки горели огнём, руки дрожали, а тело сжималось. И, похоже, акушерка по одному лишь моему поведению безошибочно поняла, что я невинна как дитя и живо написала бумажку, подтверждающую мою честность.

Полянская вручила матери справку, едва та успела возвратиться с работы, но в ответ раздалась лишь пронзающее нутро насмешка:

— И это заключение акушерки?!

Как смешит наше с Ниной Захаровной простодушие и наивное желание добиться правды! Справка не изменила ровным счётом ничего! Родители по-прежнему брезговали мною, будто помойным ведром. А для окружающих я так и оставалась изгоем. Всего раз мать принесла мне список домашних заданий, взяв всё у Мишки и сухо передав «от всех привет». Нужны мне ваши приветы, чёртовы предатели! Неужели и вы хотите узреть справку, что сделает меня ещё большим посмешищем?! Обездвиженность теперь казалась ничем по сравнению с вопиющей «безнравственностью». Я всё чаще вспоминала о Раечке, думая, отчего не родилась в теле этой несчастной девчушки и не умерла вместо неё той ночью?! Она — столь светлая и чистая душа достойна жить, жить и нести в мир прекрасное. Я же никогда не годилась ни на что, а в этом кресле бесполезна пуще прежнего. Вот только проведение снова что-то напутало, и я продолжаю существовать, представая перед окружающими единым целым, тогда как всё внутри разрывается на мелкие кусочки. Почему не сдохла под колёсами? Для чего продолжаю коптить небо?! Желание видеть этот мир, в одночасье оказавшийся несправедливым и жестоким, теперь утеряно окончательно. Исчезла надежда на выздоровление и живой, неустанный интерес ко всему вокруг. Я ждала лишь приезда Шуры, а всё прочее, всё, что имело смысл раньше, стало совершенно безразлично и блёкло. Не было ни единого часа, когда бы я не плакала в душе — беззвучно, но оттого не менее горько. Бессчётное множество раз я мечтала попасть в тот вечер накануне танцев и остаться дома, а ещё лучше вернуться в 1 января 1937 года и никогда, НИКОГДА не переступать порог дома Гессов. Надеюсь, Генрих и в правду проиграет его в карты и их оттуда вышвырнут.

Прошло 29 и 30 апреля, но тётя и Саша так и не приехали — видимо, обеих обязали явиться на демонстрацию. Что ж, в таком случае, довольно! Не стану больше ждать чьего-то понимания. Волга в этом году разлилась так быстро. Пусть в этот всеми любимый первомайский праздник её воды навсегда смоют мой позор. Незаметно от задремавшей Полянской я выехала из дому. Как же замечательно, что улица совершенно пуста! Пусть празднуют. Удобно и то, что торжество плавно перетечёт в поминки. Даже тратиться особо не придётся. Надеюсь, они не будут слишком уж тосковать. Вилфрид Гесс так вообще должен отбить чечётку! Пусть порадуется, пока есть повод! Он перевоспитал меня. Совсем скоро, сделав последнюю в своей жизни ошибку, я больше не оплошаю уже ни в чём. А он… хочется верить, что вряд ли вот так и просидит всю жизнь у Христа за пазухой. Когда-нибудь там закончится место, и он благополучно вывалится. И раз уж Бог велел молиться за врагов, то я молюсь, чтобы, когда это случилось, проведение помогло ему освоить новые уроки и научило принимать от жизни не только пряники, ведь даже они однажды могут стать поперёк горла.

Старые, прогнившие доски трапа, где часто рыбалили летом, протяжно скрипели под колёсами. Так странно являться сюда одной, без удочек, купального костюма и… в инвалидном кресле. Тогда с друзьями тут была совсем иная Лиза. Даже не верится. Не прошло и года, а жизнь перевернулась вверх дном, в то время как в округе всё осталось по-прежнему. Та же улица и дома, те же жители, вероятно, шествующие сейчас по парку-стадиону и поющие что-нибудь вроде «Марша весёлых ребят», слова которого тут же пришли в разрываемую несметными полчищами мыслей голову:

Мы можем петь и смеяться, как дети

Среди упорной борьбы и труда,

Ведь мы такими родились на свете,

Что не сдаёмся нигде и никогда.

А я сдаюсь! Сдаюсь, родная земля. Сдаюсь, любимая Родина. Как же больно с тобой прощаться. Как горько уходить сейчас — почти не пожив на этом свете, но это единственный возможный выход. Лучшая возможность на освобождение от незаслуженного позора. Последний шанс на спасение из плена немощного тела. Не знаю, будет ли что-то за последним ударом сердца и выдохом. Но надеюсь, Господь простит мне столь страшный грех. Он ведь должен видеть, что у меня нет иного выхода. Не каждый кошмар заканчивается с пробуждением, и я больше не могу, не могу и не хочу смотреть это ужасающее видение.

В кронах ив чирикали птицы, зеленела молодая трава, солнце пригревало спину, а прозрачные волжские волны медленно уносилась вдаль. Таким я запомню свой последний день на свете. Хочется пожелать им всем – всем, кто останется здесь, только счастья. Родителям — лёгкого принятия моего решения. Им и Вере так будет намного лучше. Пусть живут спокойно и дружно. Нине Захаровне — не поминать меня лихом и, наконец, поправиться. Всем одноклассникам и товарищам — успешного окончания школы и чтобы в дальнейшем любые преграды оказались по плечу. Але и Мишке — весёлую свадьбу и дом — полную чашу. Полине и Лёне, что станут мужем и женой прямо сегодня — крепкой семьи и здоровых деток. Володеньке — чистого, бескрайнего неба за бортом и надёжную, добродетельную избранницу. Слёзы застелили глаза, а руки задрожали. Попытавшись сползти с кресла, я резко очутилась в ледяной воде вместе с ним. В панике схватившись за коляску, я стремительно пошла ко дну и спавшая доселе воля к жизни, пробудившись, повлекла меня из тёмной пучины вод к свету. Господи, помилуй! Господи, прости мою душу! Мне так страшно, так холодно. Но я хочу жить, отчаянно и смертельно хочу жить!

Глава 6 — Пробуждение

Не каждый кошмар заканчивается с пробуждением, но каждое пробуждение есть ключ к новому дню и новой жизни. И сейчас, лёжа в постели с огненной горячкой, я хочу оставить эту отчаянную и безумную попытку свести счёты с жизнью позади, под замком, за закрытой дверью. Пусть она затеряется где-то в самых далёких уголках памяти и покроется таким слоем пыли и паутины, что даже в те минуты, когда я попытаюсь прокрутить в мыслях этот эпизод — он будет столь тусклым, что не удастся ничего рассмотреть. Меня спасли те самые дядька с чудаком-сыном, живущие напротив трапа. И, на моё счастье, замкнутость одного и юродство второго, наверняка, позволят уберечь эту историю от посторонних ушей. Одна беда — кресло всё же ушло под воду, и я изрядно переживала, где и за какой счёт родители достанут новое. Тем не менее, ни отец, ни мать, не говорили ни слова относительно произошедшего. Лишь несколько раз я слышала обрывки разговоров матери и Полянской, из которых прояснилось, что никто ничего не узнал, а про кресло сказали, будто развалилось из-за ветхости. Оно досталось нам за копейки, и, похоже, поэтому утопление не вызвало у родителей особого сокрушения. Пусть моя холодная весна, как и ветхое, скрипучее кресло, останется где-то глубоко под толщей волжских волн, а я научусь жить заново. Назло врагам и на радость тем немногим, кто мне верит. Я наберусь терпения, и когда-нибудь правда непременно станет очевидна.