Вслед за апрелем. Том 2. Хрусталь

— Хорошие товарищи у тебя, деточка. Весёлые, верные! Береги их! С такими не пропадёшь. Ты только поправляйся, а дальше всё боженька управит.

И эта туда же. Всё им боженька.

— Обязательно! — довольно отозвалась я, думая, сколько же вокруг хороших людей, и, радуясь яркому свету солнца из окошка, с блаженством щурила веки.

Вечером Польза выслушав мой, а скорее даже быбы Тонин, рассказ о визите товарищей, порадовалась за меня и довольно сообщила, что с завтрашнего дня отправляется в двухнедельный отпуск. Сперва поедет к родным — в Куйбышев12[12]. Оттуда вместе с ними сюда — на их с Лёней свадьбу. Мы дружно растерялись и расстроились от неожиданной новости, но тут же принялись поздравлять нашу любимую помощницу.

— И когда ж расписываетесь? — тотчас приступила к расспросам баба Тоня.

— 1 Мая. В аккурат после парада.

А ведь она говорила за свадьбу на Первомай и за отпуск. Вот садовая голова! Всё позабывала! Надо было ей хоть подарок какой припасти. Ну, ладно. Может, придумаю чего, пока вернётся.

— Ну, молодцы, повезло твоему Лёне — такую жену отхватил. Добрая, уважительная, внимательная…

Дверь резко распахнулась, и в палату вошёл приятной наружности молодой, темноволосый мужчина.

— Ещё как повезло! — с такой же широкой улыбкой, как у Пользы, отозвался он и все дружно рассмеялись.

— Живите дружно! Счастья, здоровья и хорошего отдыха! — пожелали молодым мы, и Полина с Лёней, держась за руки и весело смеясь, скрылись за дверью палаты.

Спала я той ночью впервые за долгое время просто замечательно. К чему морфин, когда на свете есть счастье?!

***

Первый день Полиной смены без Поли показался непривычно длинным и серым, будто бы наше солнышко куда-то спряталось. Коллектив медиков словно погрузился в унылую спячку, несмотря на приближавшийся май. Даже Фёдор Игнатьевич стал каким-то особенно хмурым и словно озадаченным. Как выяснилось чуть позже — дело было вовсе не в Полине. Само собой. Просто мне так казалось, потому как очень уж не хватало больничной подружки. Причина особой мрачности главврача состояла в поступившем утром пренеприятнейшем звонке из Москвы. Игнатьичу сообщили о том, что чудо аппарат, ожидаемый дружно всей больницей, был повреждён в процессе транспортировки. И теперь руководством Наркомздрава принимается решение о ремонте или об отправке нового. Н-да, уж! Даже я, пребывая здесь без малого два месяца, уже вдоволь наслушалась историй о всяких проволочках в поставках, связанных то с бюрократией, то с чьей-нибудь халатностью, то с неудачным стечением обстоятельств. Похоже, ждать нам агрегат не иначе как до морковкиного заговенья13[13].

После тихого часа снова пришли товарищи и снова все скопом. Видимо, троица из 10 «Б» и парочка девятиклассников–учащихся второй смены, решили с чистой совестью прогулять. И поводов они нашли целых два: посещение больной подруги и Володин день рождения. 19 апреля. Надо запомнить! Было неловко, что ничего не знала, и до жути хотелось отпраздновать с ребятами — у Черных дома, но, увы… Поздравив именинника, я попросила ораву товарищей вести себя чуточку потише, дабы не беспокоить моих старушек-соседок. Слегка угомонившиеся ребята, вручили мне новую карточку, сделанную Володей на прошлых выходных на набережной.

— Теперь у нас у всех такая есть! Спасибо Володьке, — довольно отчитался Ванька, похлопав по плечу фотографа.

— Ага! Все так здорово вышли! — отметила я, рассматривая снимок.

— Тебя не хватает, — хихикнула Аля, получившаяся на снимке непривычно взрослой и будто бы совсем не похожей на себя, и отчего-то стоящая в самом краю, далеко Мишки. Вечно она жмётся где-то в уголке. Наверняка Шумилину больше пришлось бы по вкусу соседство Бобровой, нежели Андрюшки и Сёмки, дружно скорчивших нелепые рожицы.

— Так и Володя за кадром, — двусмысленно хихикнула я, давая понять, что будь мы оба на снимке непременно стояли бы рядышком. Как же хочется сделать такое фото!

— Угу, — вздохнула подружка, принявшаяся вместе с Катей довольно рассказывать мне, о скатившейся на тройки Синициной.

— Ничего себе! — с нескрываемым злорадством воскликнула я. — И почём тройки?

— Физика, химия, алгебра. Помощничек-то любимый окончательно бросил, - перешла на шёпот подруга, пока ребята оживлёнными разговорами о железяках тоже вполне себе успешно заглушали наше шушуканье.

— Бывает, — с непривычным для самой себя равнодушием отозвалась я.

— Угу, — как-то странно прищурилась Аля, будто ожидая, что обрадуюсь. Я же лишь победно осознала, что от расставания скрипача и Синицыной мне совершенно не холодно и не жарко. Даже не верится, то первая «любовь», наконец, меня отпустила. Ещё бы нет… такой-то ценой.

Товарищи посидели ещё некоторое время и когда мальчишки закончили рассказывать мне о новых учебных винтовках, поступивших в тир, и о том, как «очумительно из них стрелять», все дружно разошлись. Володя сегодня снова был немногословен, незаметно от ребят всучив мне какую-то записочку, которую я принялась читать, едва захлопнулась дверь в палату:

«Либбет, ты ведь ничего не рассказала Але о той записке? Не торопись с выводами. При первой же возможности, я всё объясню. Мог бы, конечно, написать, но в прошлый раз вышло как-то не очень».

Хм. Опять он с этими записками! Все уже давно всё поняли. А Але так вообще уже нет до него дела. Правда и с Шумилиным у неё, как будто, всё как раньше. Наверное, просто не хотят привлекать внимание моих стареньких соседок. Я вложила третье, полученное в этих стенах, послание в тетрадку с задачками по алгебре, ставшую моим временным тайником. Вряд ли матери вздумается заглянуть в эту тарабарскую письменность.

Остаток дня прошёл, можно сказать, по накатанной. Не считая нескольких просто замечательных новостей! Сперва весьма воодушевило повышение активности правой ноги. Теперь она лишь самую малость отставала от левой. Затем, мамуля с Верочкой принесли ещё целых три прекрасных известия. Во-первых, мама нашла аж двух новых учениц! Во-вторых, Вера после той четвёрки, не получила больше не одной. Ох, ей бы и май в том же духе продержаться. Не то зачахнет. А в третьих: отца сегодня повысили до заместителя начальника электростанции, с окладом в 380 рублей! Я тут же едва ли не подпрыгнула от счастья. Для нашей семьи сумма казалась просто неслыханной. В голове тотчас же стало представляться, как, наконец, безо всяких там подачек, вволю трескаю шоколадки и конфеты. И меняю чинёные обноски на вполне себе приличный гардероб. Может мне даже купят велосипед или пианино! Ну, разумеется, сперва надо выздороветь. Ноги бодро оторвались от кушетки, а потом я поочерёдно помахала маме и Вере ступнями — на прощание. А жизнь-то налаживается!

Под вечер я забеспокоилась о Раечке, не заходившей уже дня три. Подававшая ужин Оля сказала, что ей увеличили время процедур, чтобы не потерять достигнутый результат до получения того самого, злополучного агрегата, который должен закрепить и усилить эффект от лечения. Прекрасно. Было бы! Если б треклятые бюрократы из Наркомздрава после обеда не отчитались бы Игнатьичу, что намерены отправить прибор на ремонт. Ну идиоты, ей богу! Столько людей ждут! А тут — привезти назад, отправить на экспертизу, заказать зап.части, починить, проверить, согласовать повторную отправку… Да это же немыслимо! В чём проблема выделить новый, а починкой неисправного заняться позже?! Им просто нет ни до кого дела! Сидят там в своей Москве с умным видом и протирают штаны. А здесь — на отшибе загибается тьма народу, когда можно было бы давным-давно всё наладить и решить!

***

С самого утра на меня будто бы все ополчились. Может из-за вчерашних яростных возмущений относительно проделок московских чинуш? Вряд ли. Тут ведь все возмущались. А баб Тоня и баб Маша так пуще остальных. Может с кем-то не поздоровалась? Да нет! Ору же всегда во всю Ивановскую. Дорогу никому не переходила, ибо ходить, пока ещё, не умею. Хм. Притом забастовали прямо дружно. Может, потому как спала ещё дольше, чем вчера. Так разве это плохо?! Или проспала что-то важное? Интересно что? Утреннюю разминку бабы Маши или переодевания бабы Тони? В общем, не понятно. Все смотрели искоса. Галя будто бы намеренно норовила толкнуть при любом удобном случае и чуть ли не швыряла мне на тумбу миски и тарелки с едой, небрежно задевая две вазы с тюльпанами. Бабулечки разговаривали сквозь зубы и даже глядеть на меня не хотели. Физиотерапевт на массаже колотил, будто боксёрскую грушу. А Фёдор Игнатьевич, придя на обход, и вовсе проигнорировал, как будто внезапно стала прозрачной. Раечка с мамой снова не заходили, а когда прибыли родители и Вера, всё пренебрежение ко мне распространилось и на них.

Так продолжалось ещё два дня и, в довершении всего, никто из нашей компании больше ни разу здесь не появился. Единственное резонное объяснение такого игнорирования, которое смог найти мой разум — это поганый язык Зинаиды Львовны. Вернее очередная школьная сплетня, разнесённая этим самым, поганым языком. Видно, Настька с превеликим удовольствием делится подобными наветами с мамашей, а та в свою очередь со всей больницей. Ну, с автором понятно. Больше некому. Остаётся только выяснить, что именно выдумал негодяй-Фрид на этот раз.

Сменившая Галю Оля слегка отставала от общих настроений и оттого была чуть деликатнее и сговорчивее напарницы. Улучив момент, когда медсестра вывезла меня из кабинета ЛФК и массажа, я спросила её: «Что случилось?». Но Ольга лишь нарочито громко прокашлялась и молча продолжила везти каталку.

— Ответь! Один раз тут уже чепухи натрепали. Или забыла? Потом ведь выяснилось, как было! А на суде подтвердилось. Под присягой! А что теперь? Очередная трепотня. Говори! Мне скрывать нечего! Разве что подкуривала, да сигареты у отца таскала. Так то разве повод бойкот устраивать? Если захочу — брошу на раз-два! Тут-то перебиваюсь как-то. Вот и друзья два раза приходили — табачком несло, а я ничего. Терпела. И дальше потерплю. Ну, хорош уже молчать! Оля…

— Говорят, ты с тем немцем, что на танцах отшил, ну это самое…, — медсестра смутилась и умолкла.

— Что?! Целовалась что ли? Нет! Ни разу! — не менее смущённо и гневно выдавала я, с каждой собственной репликой осознавая, что речь совершенно о другом. О том самом, что делают взрослые и от чего потом бывают дети. Но как?! Как он мог такое сказать?! Это же махровая брехня! Я даже не знаю, как это делают! Кроме того, что в темноте и, скорее всего, раздетыми. От каждой мысли становилось удушливо мерзко. Брезгливость и стыд охватывали каждый уголок сознания, а Оля лишь закончила фразу, подтвердив моё предположение:

— Сблудила!

— Но… как… мы… он, — заикалась и мямлила я, едва чувствуя язык во рту, пересохшем от напряжения.

— Чего мычишь? — начала раздражаться Ольга, очевидно полагая, что совершив подобное непотребство, вздумала ещё и отпираться. Остановив каталку посреди коридора, она громко и без оглядки принялась меня чихвостить: — Разве мать не учила, что честь до свадьбы беречь надобно?!

— Так… я… не… я

— Я не я и хата не моя?! Повезло, хоть не понесла — регулы приходят, — сурово и укоризненно гремел грудной голос Ольги. — А коль понесла бы — так или в девках рожать или вытравливать! А бабы как вытравят, так знаешь потом как мучаются?! Выносить не могут, да скидывают! А умирает сколько?!

От боли и беспросветного страха я уже едва разбирала её слова. Подобную историю стыдно даже представить! А они в неё поверили! Вся больница! Все мои друзья! Вся школа! Боже мой! Как мне жить в этом городе?! Как выходить на улицу?! Но Фрид… Неужели он мог такое сказать?! Зачем?! Он ведь комсомолец! Неужели настолько увлёкся бахвальством, что наплевал на значок и репутацию?!

— Ну, чего молчишь?! Думала, не узнают?! Все так думают. Вот только шило в мешке не утаишь!

Я не смогла издать больше ни единого звука. Да и был ли в том смысл, если у них уже имелась своя правда. Вместо слов изо рта благополучно вырвался сегодняшний завтрак. Меня стошнило! Впервые в жизни стошнило от волнения. Вывернуло прямо на себя саму. Я едва ли не захлебнулась в собственной блевотине! Дрожащими руками утерев лицо, я надрывно заревела на весь коридор. Меня ждал четвёртый укол морфина.

***

Я проснулась около полудня от возни у своей кушетки и протёрла слипшиеся, опухшие веки. Голова была чумной и едва соображала. С трудом сфокусировавшись, я распознала силуэт матери, складывающей мои вещи в большую сумку и, стоящего поодаль, непривычно сурового отца. Н-да уж, хорошо же отвыкла от его вечно недовольной рожи.

— Мы тебя забираем! — резко процедил он.

Я хотела было воскликнуть от восторга, как во внезапно прояснившуюся башку, эхом ворвался вчерашний разговор с Ольгой. Меня забирают от позора! От косых взглядов и перешёптывания за спиной, от стыда и страха за то и перед тем, чего не было. В чём я ни на единый грамм не виновата.

— А лечение? — едва слышно осведомилась я, с ужасом ощущая онемение в ногах и их нежелание согнуться или приподняться.

— Фёдор Игнатьевич сказал, что можно продолжать лечение дома и дал адрес врача. Сегодня пойду договариваться, — враждебно бросил отец. В то время как я, лихорадочно ощупывая дубовые конечности, слышала лишь его тон и почти не вникала в слова. Заметившая мою оторопь мать, оторвалась от сборов и испуганно вскрикнула, пристально глядя на скрытые под одеялом ноги:

— Что?!Что такое?!

— Ноги! Мои ноги, — едва слышно всхлипывала я, судорожно колотя по оцепеневшим предательницам руками и снова ощущая подступающую тошноту. Рваться было нечем, и изо рта изверглась вязкая слизь, а из глаз градом хлынули слёзы. Ладони и спина вспотели и покрылись колючими мурашками. Кровь застыла в жилах.

— Нервы… Ей нельзя! Нельзя волноваться! Всё возвращается! Возвращается назад! — тотчас вскричала мать. Старушки-соседки сердобольно запричитали и заохали, а отец принялся быстрыми рывками выворачивать содержимое тумбочки, швыряя в сумку предмет за предметом и цветы… Володины и Раечкины тюльпаны, вмиг растерявшие лепестки и измявшиеся. Исполненный решимости немедленно завершить эту агонию позора и как можно скорее вернуться домой, он захлопнул опустевшую в мгновение ока тумбу, и стремительно вышел в коридор. Через минуту в палату вошли двое крепких мужиков-санитаров и ввезли каталку. Отец вошёл следом и помог меня переместить. Всё было как в тумане. Вяло попрощавшись с соседками, я подняла взгляд к грязно-серому, расплывавшемуся потолку. Он казался зыбким, колеблющимся, как поверхность воды в ветреный день. Коридоры, двери, люди — всё колыхалось и меркло, растворяясь в пелене слёз, что текли нескончаемыми потоками, а я лишь всхлипывала, безотчётно толкая руками неживые ноги, пока чьи-то крепкие ладони мёртвой хваткой не сжали трясущиеся запястья.

— Уймись! А не уймёшься — не встанешь никогда! Никогда! Слышишь?! — с животной яростью прорычал отец. Будь бы я здорова, он, наверняка, бы меня уже прибил или уложил на эту самую каталку без помощи автобуса! Боже мой, Господи, я не хочу! Не хочу домой! Я не хочу оставаться здесь! Не хочу ехать по коридору, сопровождаемая любопытными взглядами! Не хочу выезжать на улицу! Я будто голая и даже на голове нет ни единого волоска, чтобы скрыть её от позора. Хочу раствориться. Исчезнуть! Сейчас же! Без следа!

Мы свернули в противоположное крыло, где лежала первые полтора месяца. Перед взором промелькнула дверь в бывшую палату. В голове пронеслись все былые наивные надежды: выздороветь за неделю, три, пять. Потом вспомнились первые результаты, казавшиеся совершенно пустяковыми, чем-то вроде капли в море. Но они были! Всё верно шло на улучшение! Час за часом. День за днём. А что теперь?! Я проклинаю тебя Вилфрид Гесс! Проклинаю за весь вред, что ты мне причинил. За всё зло и боль. Пусть в аду твой гнилой язык сожрёт сам Цербер, а Дьявол лично зажарит твою плоть в раскалённом чугуне. Я издала протяжный, истеричный всхлип, но внезапно смолкла, уловив заплаканным взором корявую надпись 6/1 на двери в уголке у запасного входа. Бывшая кладовка. В укромном месте. Подальше от особо впечатлительных и любопытных.

— Это же палата Раечки! Пустите попрощаться! — ухватила я за руку мать, приподнимаясь и отчаянно ёрзая на каталке. — Рая! Раечка! Меня выписали!

— Девочка умерла. Прошлой ночью, — глухо произнёс один из санитаров.

Глава 5 — Холодная весна

Хлёсткий порыв промозглого, пронзительного ветра остро ужалил заплаканные щёки, а сиротливый солнечный луч болезненно пронзил мокрые глаза, размыто увидевшие пустынный внутренний двор больницы. На углу под покосившейся крышей стояла инвалидная коляска. Почти такую же я видела в старой, выцветшей и испачканной солидолом газете, лежавшей на отцовском верстаке. С фотоснимка взирал на читателя отсутствующим взглядом основатель страны Советов, революционер, вождь мирового пролетариата и один из умнейших людей истории — товарищ Ленин. Чуть размытые от масла строки повествовали о прогрессирующем недуге Ильича, завершившимся приступами безумия и полным параличом. Диагноз внезапно занемогшему не могли поставить ни отечественные, ни германские светила науки. Да и важно ли это, коль итог неотвратим? Коляска. Ещё совсем недавно это слово было глупой ошибкой на уроке географии, а теперь сей предмет станет моим единственным средством передвижения, без которого я — лишь ни к чему непригодный кусок плоти. Обрубок, ощущающий лишь половину тела и, похоже, заодно, и половину души, часть которой так и осталась в больничных стенах. В бесконечном лабиринте несмелых надежд, рухнувших одна за другой как карточные домики.

Санитары помогли переместить меня в новый, но уже изрядно изношенный предыдущим владельцем или владельцами транспорт, и мама встала позади, тяжело дыша и изредка всхлипывая. Должно быть странно снова везти своё дитя на коляске, особенно когда оно едва ли не с тебя ростом, а коляска отнюдь не та, на которой обычно возят детей. Жуткие, пронзительные скрипы её колёс походят на отчаянные стоны беспомощности. Серая хмарь небосклона нависала над головой подобно нескончаемому горю. Ветер выдувал из-под платка потускневшие пряди волос и срывал со щёк непокорные слёзы. Мало по малу солёные капли на лице стали сливаться с моросящими дождевыми. Холодные и колючие они били по коже, поминутно учащаясь. Казалось я тону. В страшных и горестных воспоминаниях, в удушливом бессилии и безотвязной боли. Тону, как тонет в лужах моё блёклое, размытое отражение. Голову разрывает шквал мыслей. В каждой из них бесконечное множество оттенков, но все они неизменно холодны и темны.

Сердце будто бы смертельно продрогло, промокло насквозь и едва способно биться. Хочется достать его, как только доберёмся домой, и положить сушиться на печь, пока мама будет выводить все тёмные и донельзя въедливые пятна из памяти, а отец прилаживать к телу починенные, резвые ноги. А потом я стану прежней и вместе с ребятами побегу по родным, раздольным улицам. Мы добежим до госпиталя и трижды постучим в палату 6/1, где будет ждать нас излечившаяся Раечка. Мама Таня отпустит её с нами мерить лужи и беззаботно кружить под этим самым дождём, что будет казаться по-весеннему ласковым и тёплым. А когда вымокнем до нитки — разбежимся по домам. Я возьму книжку про удивительные странствия и приключения, ловко прыгну на полати14[14] через печь и тотчас усну, не прочитав и половины страницы. А завтра всё повториться снова. Боже мой, как же хочется, чтобы всё было так же просто!

Этот путь домой был мучительно бесконечен, как никогда прежде. По крайней мере, так казалось в тот момент.

Отец со скрипом отворил калитку и я зажмурилась. Слегка двигая ступнями, что снова едва выходило, я принялась представлять, будто ступаю по дорожке к дому вместе с Шурой, возвращаясь с танцев, и перемывая косточки негодяю Фриду. Сейчас мы переоденемся и ляжем спать. А во сне я увижу страшную историю про сине-зелёные стены и омертвевшие ноги. Такое ведь случается с ними едва ли не в каждом сновидении, особенно, когда нужно убегать от опасности, а они, как назло, забывают даже как ходить.

— Хватайся и поднимай! — резко раздался окрик отца, я вздрогнула, и веки тотчас раскрылись. Не каждый кошмар заканчивается с пробуждением и мне придётся досмотреть его до конца. Ведь выбор, в общем-то, невелик.

С трудом приладившись к коляске, родители преодолели крыльцо с мёртвым грузом в моём лице. Навстречу на веранду выскочила Вера, радостно восклицая, что я наконец-то вернулась. Подбрела шаркающими шагами Нина Захаровна, которую мать попросила пожить некоторое время у нас, дабы мы уже втроём присматривали друг за другом. Старенький, маленький и инвалид — не иначе богадельня15[15] какая-то. Едва родители поставили кресло, чтобы передохнуть, как старушка наклонилась и слабыми, чуть подрагивающими руками, обняла меня, не сдерживая слёз радости. Мои же слёзы отныне застынут в горле. Я должна преодолеть всё это, как преодолела последний порог, оказавшись в кухне. Пускай и не без посторонней помощи, но преодолела.

Пока мать снимала с меня верхнюю одежду, я озиралась по сторонам и, не смотря ни на что, всё же ощущала безопасность. Я дома! Я наконец дома! Здесь всё абсолютно по-прежнему: тот же запах дров, угля и горячих пирожков, которые напекли по случаю моего возращения. В приоткрытой кладовке наши с отцом удочки и пешня, на стене в кухне сеть и фотокарточки бабушек и дедушек, скатерть с жёлтой бахромой на столе, стопка книг у печи. Я дочитала их все ещё до… Надо попросить Веру или мать отнести в библиотеку. А вот и самовар подоспел.

— Ну, чего стоите?! Давайте к столу. Всё готово, — непривычно робко проронила Полянская.

Мать подвезла меня к тазу и помогла вымыть руки. Затем подала длинное, льняное полотенце, чтобы не запачкать платье. Мы сели обедать, и кухня погрузилась в непривычную, напряжённую тишину. Лишь едва слышно доносились непонятные каляканья Веры, да время от времени суетливо двигала посуду с едой Полянская. Трапеза завершилась и мать, всё также молча, стала убирать со стола. Отец безмолвно принялся ворошить дрова в печке. Наконец Нина Захаровна во второй раз прервала безмолвие, обратившись к матери:

— Лена, расскажи Лизоньке про врача.

— Так ещё же не договорились, — односложно и с холодком в голосе отозвалась мать, кивнув на отца.

— Так разве ж Иван Митрофанович откажет? Ты скажи, какой он умница!

— Нина Захаровна знает врача, что порекомендовал Фёдор Игнатьевич.

— Давно знаю. И очень хорошо, — подхватила Полянская. — На ноги не меньше десятка человек поставил. Они были в том же положении, что и ты, Лиза, даже хуже.

— Хуже? Это как? Полный паралич или уже мёртвые? — со скептическим сарказмом буркнул отец, поправив задвижку на печи.

— Петя, так нельзя! Все его пациенты были взрослыми или пожилыми. А у неё молодой организм — всё обязательно получится, — убеждённо продолжала Нина Захаровна. — Лиза, не слушай никого, ты непременно выздоровеешь. Иван Митрофанович тебя вылечит.

— И от беспутства? Тоже вылечит?! А? — резко проорал отец.

— Верочка, ступай — проведай курочек. Сыпни зёрнышек из бочки, — шепнула сестрице мама, быстро накидывая на кроху тяжёлую шубейку с печки и провожая до двери.

— Пап, всё неправда! — решительно возразила я, но голос всё же дрогнул. Да, я всегда боялась его. Но теперь дело не столько в страхе, сколько в острой, глубокой обиде от их недоверия. Она пронзает душу тысячами шипов, заставляя гореть болезненным жаром. Почему они допустили мысль, что я на такое способна?! Отчего решили, что посмела бы так поступить?!

— Неправда, говоришь? — медленно приблизился он ко мне, пристально глядя в глаза так, что нутро задрожало, а взгляд невольно опустился.

— Неправда, — едва слышно повторила я, слыша шаги вернувшейся в кухню матери и оттого чувствуя некое, пусть и весьма слабое, облегчение. Ну почему эта горечь так просто смогла сломать мою волю?! Моё стремление к правде?

— Ну, гляди, потаскуха, ты эдакая, — резко и невыносимо больно ухватил отец за волосы, — если из-за тебя разжалуют…

— Пётр, остановись! — тотчас схватила его за руку мать, а Нина Захаровна принялась причитать, взывая к его разуму.

— Раньше надо было её, тварь такую, учить! А теперь поздно, мать твою. А всё ты! — он переключился на маму, перехватив её руку и с силой заломив назад. — Ты! Воспитала лярву малолетнюю!

Удерживая хрупкую руку заведённой за спину, отец толкал беззащитную мамочку в сторону печи, пока не прижал крохотное личико к горячей побелённой стенке. Мать протяжно завыла, извиваясь от жара и боли.