Ветров. Начало

— Что с ней? — спросил я тихо.

Наумов посмотрел на меня. И в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри всё похолодело. Он будто прикидывал — выдержу я или нет.

— Синяки на руках, — сказал он. — Серьёзно сопротивлялась. Множественные огнестрельные и колотые раны. Остальное сами увидите. Минут двадцать подождите.

— Понял, спасибо, — сказал Родин.

— Жесть, — выдохнул я.

— Поговорите с охотником, — добавил Наумов и, не прощаясь, развернулся и пошёл обратно.

— Пойдём, Костя, — Родин тронул меня за плечо.

Мы пошли к патрульным. Я старался не смотреть в сторону дерева, но краем глаза всё равно видел освещённое место. Лампы на высоких стойках горели ярко, заливали всё вокруг белым светом. Будто световик поработал, как в театре. Только спектакль здесь уже закончился. И финал был страшным.

Родин подошёл к патрульным. Те вытянулись, увидев его.

— Записывайте все номера машин, которые будут подъезжать, — сказал он жёстко. — Даже наших. Убийцу иногда тянет вернуться на место преступления. В журнал записывайте всех, кто заходит за ленту. Позвоните в отдел — нужны ещё кинологи и люди на осмотр местности. Объясните им, как сюда доехать. Всё понятно?

— Да, — ответили несколько голосов.

Я смотрел на Родина и думал: когда-нибудь и я так смогу. Отдавать приказы. Быть собранным. Не показывать, что внутри трясёт. Просто он опытный, умеет прятать.

— Что тут? — к нам подошёл Егор.

— Привет, — ответил я. — Сам ещё толком не видел. Молодая девушка убита.

Подошёл Родин:

— Костя, Егор, вы сейчас поговорите с охотником. Получите ответы на главные вопросы. Остальное я сам в участке продолжу. Охотник хоть и нашёл жертву, но он пока подозреваемый. Обращайте внимание на всё. Мне надо срочно позвонить. Дерзайте.

Мы с Егором переглянулись.

Допроса я не боялся. Наоборот, это было интересно — разговаривать с людьми, слушать их, пытаться всё узнать. Писать не люблю, но для этого есть диктофон.

***

Возле патрульной машины стоял мужчина. Лет пятьдесят. Коренастый, крепкий. В тёплом бушлате, резиновых сапогах. Лицо обветренное, руки большие, в мозолях. Борода густая, с проседью.

«Охотник, — подумал я. — Точно охотник. Таких не перепутаешь».

— Здравствуйте, — сказал я, подходя. — Пройдёмте в машину, поговорим.

Он кивнул и пошёл за мной. Молча. Только посмотрел внимательно — оценивающе. Я тоже молчал.

В автобусе было холодно. Дверца открыта — видно, кто-то забыл закрыть. Когда мы забрались внутрь, я попросил Егора закрыть.

— Я Константин Ветров, а это Егор Озеров, — начал я, доставая удостоверение. — Мы оперуполномоченные уголовного розыска.

Мужчина посмотрел на корочки, кивнул. Спокойно так, без лишних эмоций.

— С вашего разрешения, будем записывать разговор на диктофон, — я положил диктофон на приборную панель.

— Конечно, — голос у него был низкий, спокойный. Но я заметил, как он сжал руки на коленях. Переживает. Просто не показывает.

— Вы знаете, что заведомо ложные показания...

— Да знаю, — перебил он мягко.

Я убрал удостоверение:

— Представьтесь, пожалуйста.

— Алексей Багиров, — произнёс он уверенно, немного склонив голову.

— Это вы нашли жертву?

— Да, я, — коротко ответил он, взгляд оставался спокойным.

— В котором часу это было?

— В 5:21, — ответил Алексей, словно заранее подготовился.

— Откуда такая точность? — я удивился.

Он поднял на меня глаза. В них была усталость. И ещё что-то — то ли горечь, то ли сожаление.

— Знал, что спросят. Сразу на часы глянул. И в 102 позвонил.

Я кивнул. Редкая вещь — человек в такой ситуации думает головой. Обычно люди теряются, суетятся, забывают детали. А этот — нет.

— Что вы делали в лесу в такое время?

Он вздохнул, помолчал. Потом начал рассказывать. Голос ровный, но я чувствовал — внутри он переживает. Очень. Просто держится.

— Начну сначала. Мне вчера вечером позвонила бабушка одного парня. Сказала, что внук не пришёл домой. Попросила поискать. Я тогда у сестры был.

— Какой парень? Имя, фамилия?

— Денис Волков. Четырнадцать лет. Внук соседки.

— Во сколько это было?

— Около девяти вечера. Может, чуть позже.

Я кивнул, давая знак продолжать.

— Я его искал. По лесу ходил, кричал. Не нашёл. Пошёл домой. Вернулся около двенадцати, а он уже дома был. Сидел, бледный весь.

— Рассказал что-нибудь?

— Рассказал. Говорит, видел в лесу девушку в светлой кофте. Она убегала от парня. Я его успокоил, сказал, что утром сам всё проверю.

— А что мальчик делал в лесу? — спросил Егор.

Багиров повернулся к нему:

— Ко мне шёл. На лесопилку. Хотел сократить через лес. Думал, у меня смена. Хотел, чтобы я помог ему с деревом. Он увлекается, вырезает всякое.

— А других дорог нет?

— Есть, но дольше. Он хотел успеть до темноты. Думал, успеет. Не успел.

— Он часто так ходит?

— Бывает. Мы с ним иногда гуляем тут, с собакой. Он знает эти места.

Я помолчал. Потом спросил:

— Почему в полицию не позвонили вечером, после его слов?

Багиров посмотрел на меня долгим взглядом. И в этом взгляде я прочитал то, что сам часто чувствовал — неуверенность, сомнение, боязнь ошибиться.

— Сами понимаете, — сказал он тихо. — Ребёнок. Мало ли что покажется. Парочки сюда любят приезжать. Я думал — утра дождусь и проверю.

— Но не дождались?

— Не спалось. — Он развёл руками. — В пять встал и пошёл. Места здесь родные, — он обвёл рукой за окном. — Я здесь с собакой гуляю, грибы собираю. Каждую тропинку знаю. Собаку взял. Она меня и привела.

— А где собака сейчас?

— Домой отвёл, когда патрульных встречал. Я здесь недалеко живу.

— В первый раз, когда вышли искать, откуда шли?

— Из дома. Мы с Денисом и его бабушкой соседи.

— Адрес?

— Зелёная, 34/1. Дом разделён на две половины.

Я записал. Потом спросил:

— Вы по пути останавливались?

— Нет.

— Кого-то видели? Вас кто-то мог заметить?

— На улице — никого. Дальше лес — тоже никого. Пять утра, тишина.

— Что-то странное замечали? Свет, звуки, музыку?

— Нет.

— Фонарь с вами был?

— Да.

— Когда нашли жертву, что увидели?

Багиров замялся. В первый раз за весь разговор. Пальцы на руках сжались сильнее. Он отвёл глаза в сторону, будто не хотел вспоминать.

— Кровь, — сказал он. — Синяки. Одежда порвана. Она висела на дереве. Привязанная.

— Вы трогали её?

— Нет. Ближе чем на три метра не подходил.

— Как поняли, что она мертва?

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, что мне стало не по себе.

— Вы серьёзно? — спросил он. — Вы её видели?

— Ещё нет, — ответил Егор. — Там криминалисты работают.

— Вот, — Багиров вздохнул. — Когда увидите — поймёте. Там сомнений нет.

— Дождь шёл?

— Моросил немного. Но в лесу почти не чувствовалось.

Я выключил диктофон:

— На этом пока всё. Спасибо. Для дальнейших показаний пригласим вас в участок.

— Да, мне говорили, — он помялся. Потом посмотрел мне прямо в глаза: — Ребята, найдите его.

Я посмотрел на него. В горле что-то сжалось.

— Постараемся, — сказал я.

И в этот момент я понял, что верю ему. Не знаю почему. Просто верю. Слишком по-человечески он говорил, слишком искренне. Хотя стопроцентной гарантии нет никогда. Быков учил: «Доверяй, но проверяй. Каждый может оказаться тем, кого ты ищешь».

Мы вышли из машины. Пока разговаривали, небо окончательно посветлело. Лес уже не казался таким мрачным. Но запах — запах остался. Сырой, тяжелый, какой-то неправильный. Запах смерти.

— Надевайте бахилы, костюмы и маски! — крикнул Наумов от палатки.

Родин, который всё это время говорил по телефону, наконец подошёл к нам. Он уже был в защитном костюме, только маску держал в руке.

Я взял бахилы, комбинезон. Одеваясь, поймал себя на мысли: похоже на операционную. Только здесь не будут спасать жизнь. Здесь будут искать того, кто её отнял.

Респиратор лёг на лицо. Я затянул резинки, сделал вдох. Воздух пошёл через фильтр, с шипением. Моё собственное дыхание наполнило уши, стало громким, отчётливым. Оно звало меня вперёд. Туда, где под яркими лампами, за белой лентой, была она.

— Готов? — спросил Родин.

Я посмотрел в сторону дерева. Сердце колотилось где-то в горле. Руки слегка дрожали — от холода или от страха, сам не знал.

— Да, — сказал я.

И мы пошли.

Глава 3

Сначала я вижу только светлое пятно среди деревьев.

Лес стоит тихо, будто затаился. Утро только начинается, свет скользит между стволами, но не греет — скользит и теряется где-то в ветках, не долетая до земли. Воздух тяжёлый, сырой, пахнет прелой листвой и ещё чем-то холодным, неуютным. Даже шаги коллег тонут во мху — звуков почти нет. Тишина здесь какая-то своя, густая, будто лес специально притих, наблюдая за нами.

Я подхожу ближе.

На секунду внутри всё останавливается. Ни мыслей, ни слов. Только она и этот дуб.

Она привязана к старому дереву. Верёвки в трёх местах — шея, живот, ноги. Узлы затянуты туго, с чувством власти, без спешки. Запястья и щиколотки стянуты так, что кожа потемнела, почти чёрная стала под верёвкой. Ноги едва касаются земли — она будто стоит на цыпочках, хотя уже не стоит.

На ней светлый парик. Кривой, с неровной чёлкой — будто надевали второпях, но при этом зачем-то поправляли. Странно. Сквозь пряди видны пулевые отверстия. Я считаю про себя: раз, два, три. Три выстрела в голову.

Я смотрю на её лицо. Глаза приоткрыты, смотрят куда-то сквозь меня. В них ничего нет — только пустота. Но почему-то кажется, что она смотрит прямо в душу. От этого становится не по себе. Я отвожу взгляд, потом снова возвращаю — надо привыкать. Это моя работа теперь.

Справа, на ветке, белая лента — криминалисты отметили точку, откуда стреляли. Метров двадцать, может, чуть больше. Удобная дистанция. Стреляли прицельно, не наугад. Тот, кто держал оружие, умел с ним обращаться.

Она пыталась освободиться. Пыталась, когда поняла, что всё по-настоящему. Наверное, сначала не верила. Думала, попугают и отпустят. А когда верёвка затянулась, когда боль пришла — стало поздно.

Руки и ноги в синяках. Старые и свежие, одни уже желтеют, другие только налились синим. Её били не один раз. На ней только белая длинная кофта, пропитанная кровью, прилипла к коже, даже складок не видно.

У ног что-то рассыпано. Мелкое, светлое, похоже на крупу или песок. Я приседаю на корточки, всматриваясь. Пальцы сами тянутся потрогать, но я одёргиваю руку — нельзя. Частицы сухие, зернистые, похожи на манку. Или на что-то другое.

— Это эксперты? — спрашиваю тихо у Наумова. Голос звучит глухо, будто не мой.

— Нет, — качает головой. — Мы к земле не прикасались.

Значит, это было здесь. С самого начала. Лежало у её ног, пока она умирала. Или уже после.

Я выпрямляюсь. Колено хрустит — замёрз, пока сидел на корточках. Сырость пробирается под куртку, под рубашку, под кожу. Пытаюсь собрать картинку целиком.

Сначала борьба — вон там, где примята трава и сломаны ветки. Она отбивалась, может, даже царапалась. Потом её перетащили к дереву — следы на земле видны, если присмотреться. Связали. А выстрелили уже потом, когда она была мертва.

Крови почти нет. Если бы стреляли в живую, она бы хлестала, брызгала во все стороны. А тут — только пятна на кофте. Значит, сердце уже не билось. Остановилось само. Или её задушили? Но следов на шее не видно, только от верёвки, которой привязывали.

Зачем стрелять в мёртвую?

Этот вопрос застревает в голове и не отпускает. Ритуал? Контроль? Желание убедиться, что сделал всё правильно? Или просто хотел выстрелить.

— Костя, — Родин подходит тихо, кладёт руку на плечо. Я вздрагиваю — не слышал, как он подошёл. — Что скажешь?

Собираюсь с мыслями. Во рту сухо, язык как наждак. Делаю вдох, выдох. Надо говорить. Это моя работа.

— Это не спонтанно, — говорю. Голос хриплый, пришлось откашляться. — Всё продумано. Её удерживали какое-то время, может, несколько часов, может, больше. Связывали аккуратно, без суеты. Тот, кто это сделал, не паниковал. Он вообще, кажется, не способен паниковать.

— Основания? — Родин смотрит пристально, оценивающе.

— Узлы тугие, профессиональные. Дистанция удобная, даже слишком. Место выбрано так, чтобы не видно было с тропы. И борьба короткая. Она быстро поняла, что бесполезно, и сдалась. Или её привели в состояние, когда не сопротивляются.

— И ещё, — добавляю тише, почти шёпотом. — Выстрел уже после. Когда она не дышала. Зачем-то ему нужно было выстрелить именно в мёртвую.

— Парик, — продолжаю я. — Он тут не просто так. Не для имиджа. Это знак. Возможно, это часть его фантазии. Она, скорее всего, его мишень, поэтому так крепко связана. Похоже, он уже убивал. Бывший военный? Охотник? Боюсь, что он не новичок в этом деле. Быков говорил: если убийца оставляет «подпись» — парик, особый узел — он не прячется. Он приглашает нас в игру. Или просто ничего не боится.

Родин смотрит на меня. Молчит долго, секунд десять, которые тянутся как минуты. Потом переводит взгляд на тело.

— Егор, ты что скажешь? — обратился Родин к Озерову.

— Я согласен с Костей. Убийца точно знает лес. Жестокий. Слов нет.

Вижу, Егор едва сдерживает эмоции.

— Много следов борьбы — вот здесь, — показал Наумов место, находящееся в нескольких метрах от нас.

— Скорее всего, она умерла там, — добавил Наумов, подтвердив мои размышления.

— Всё, ребята, Саблин подъехал, — глядя в сторону дороги, сказал Наумов. — Значит, нам с Лерой пора уезжать. Работы много.

— Да, Женя, давай. Скоро тоже подъеду, — сказал Родин.

Наумов направился к бусу. Там ждала Валерия, опершись на капот и попивая чай.

— Александр Львович, а почему вы не были с нами на допросе? — спросил я.

— Я пока не увижу тело, не могу никаких выводов делать, — ответил Родин. — А вас отправил, чтобы опыта набирались. Тем более времени не было. Вы всё записали?

— Да, на диктофон.

— Хорошо, включишь в машине, как будем ехать.

Я кивнул.

— Ребята, оранжевый бус подъехал. Это репортёры. Быстро добрались. Костя, скажешь, что нашли труп в лесу. Ведётся следствие. Ничего лишнего, — сказал Родин.

— Хорошо, я вас понял.

— Я буду в машине, поедем в участок. Там нас ждёт сводка по пропавшим без вести. Надо срочно узнать, кто эта девушка.

— Понял, я постараюсь не задерживаться.

— Егор, а ты дождись людей, организуй поиски. Обыщите весь лес. Если что, сразу звони. Мы, как освободимся, подъедем, — скомандовал Родин.

— Сделаем, — ответил Егор.

— Александр Львович, а может, я здесь с Егором останусь?

— Нет, Костя, ты мне нужен в участке.

Родин направился к машине.

— Чтобы опыта набирались, понимаешь! — усмехнувшись, сказал я, глядя на Егора. — Ты заметил? Он теперь всё на нас перекладывает.

— Да. А ты против? — спросил Егор.

— Нет, я только рад. Он теперь начальник и должен заниматься другой работой.

— Да, Костя, скоро всё сами будем делать. Ладно, пойду спрошу у патрульных, когда подмога приедет. Ты идёшь?

— Я ещё минуту тут побуду.

Егор перевёл взгляд с меня на тело жертвы и обратно. Хотел что-то добавить, но передумал.

— Хорошо, — сказал он и направился к дороге.

Я слышал, как хрустят ветки под его ботинками — он уходил быстро, будто хотел оказаться как можно дальше от этого места. А я всё стоял.

Я снова посмотрел на несчастную жертву. «Мы обязаны его найти», — это обещание звучало во мне, но казалось нереальным. Найти того, кто сотворил этот ужас. Ещё раз взглянув на девушку, я обратил внимание на рваную рану на правой кисти. Нужно узнать мнение экспертов.

В мою сторону движется Саблин с несколькими ребятами. В руках у них носилки. «Скоро тебя увезут. Хватит тебе тут быть. Кто же ты? Как тебя зовут? Ты сейчас, наверное, где-то рядом? Видишь всё это со стороны и плачешь? Я его найду. Я обещаю сделать всё, что в моих силах. Чего бы мне это ни стоило», — мысленно обращаюсь я к несчастной и удивляюсь своим размышлениям. Странно, но я воспринимаю её живой. Не как изувеченное тело, привязанное к дереву, а как душу, которая наблюдает за происходящим где-то рядом.

— Пётр Михайлович, — обратился я к Саблину, как только он подошёл, — могу я закрыть ей глаза?

Саблин осмотрел её и разрешил. Я подошёл, осторожно коснулся её век и опустил их.

«Прощай», — мысленно произнёс я и направился к машинам.

До репортёров метров сорок, но дорога показалась вечной. Дважды чуть не споткнулся. Ноги будто ватные, не слушались совсем.

Подойдя к ленте, я увидел двух парней и девушку. Парни с камерами на плечах — один уже нацелился на место преступления, другой крутил головой, выискивая удачный ракурс. Девушка что-то быстро говорила в диктофон, оглядываясь по сторонам. На них синие стёганые жилетки — наверное, чтобы все видели: пресса, не подходи.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя.

Девушка обернулась, приветливо кивнула головой. Парни поздаровавшись опустили камеры.

— Константин Ветров, уголовный розыск, — я показал корочки.

— Анастасия Решетникова, «Вечерний Ростов», — она протянула удостоверение, я бегло посмотрел. — Это операторы, Саша и Денис.

— Ребята, понимаю вашу работу, но снимать можно только издалека. За ленту не заходить. Место преступления не светить. Договорились?

— Договорились, — кивнула Анастасия и включила диктофон. — Константин, что скажете для наших читателей?

— Сегодня утром найдено тело молодой девушки. Предположительно убийство.

— Кто нашёл?

— Местный житель. Выясняем обстоятельства.

— Как она погибла?

— Ведётся следствие. Детали пока не разглашаем.

Она помолчала секунду, потом спросила мягче:

— Константин, я понимаю, что вы не можете говорить всё. Но может, хоть что-то подскажете? Чтобы люди знали, на что обратить внимание. Мы всё равно будем писать, лучше пусть информация будет от вас.

Я посмотрел на неё. Глаза внимательные, но без наглости. Такие репортёры — толковые, они понимают границы, но и свою работу делают хорошо.

— Скажите так, — сказал я, подбирая слова. — Девушка, предположительно, лет двадцать — двадцать пять. Личность устанавливаем. Если кто-то из читателей знает что-то важное или видел что-то подозрительное в этом районе за последние сутки — пусть обращаются в полицию. Любая деталь может помочь.

— А приметы? Одежда? Внешность?

— Пока без примет. Установим личность — сообщим.

Она вздохнула, убрала блокнот.

— Ладно, спасибо. Я всё поняла. Ничего лишнего, только то, что можно.

Я кивнул, но про себя отметил: тяжёлое — это когда не знаешь имени того, кто это мог сделать.

— Спасибо за понимание, — сказал я.

Она повернулась к операторам:

— Ребята, снимите общий план — лес, машины. Без крупных планов места. И чтобы лента была в кадре, но не то, что за ней.

Парни переглянулись, подняли камеры. Снимали аккуратно, издалека — без лишних напоминаний, будто сразу поняли, что к чему.

Я отошёл. Другим журналистам ответил примерно то же: коротко, доброжелательно, но без деталей. Анастасия объяснила коллегам, что к чему — никто больше не лез с уточнениями.

Приближаясь к машине, чувствую — кто-то смотрит. Не оттуда, где журналисты. Из леса.

Перевожу взгляд. Тишина. Ветки качаются. Тени между стволами.

Никого.

Но ощущение осталось. Холодное, вязкое, под ложечкой.

Показалось?

Или нет…

Я поправил куртку, будто это могло помочь, и пошёл к машине, чувствуя спиной этот невидимый, тягучий взгляд.

Глава 4

Лес не отпускал. Даже когда мы отошли от поляны, даже когда сели в машину — он остался внутри, под кожей, холодным липким туманом. Я прислушивался к тишине, будто ждал, что она снова заговорит.

Место преступления постепенно пустело. Криминалисты грузили оборудование в фургон, и каждый звук — лязг металла, хлопок дверцы, приглушённые голоса — отдавался в висках. Саблин с ребятами, пристроившись у капота, курили, поглядывая на кромку леса. Лица у всех были одинаково отрешённые, будто каждый уже мысленно перелистнул эту страницу и живёт дальше. А я не мог. Перед глазами всё ещё стояло то, что мы нашли там, в глубине.

— Наумов! — окликнул Саблин своего друга эксперта, коренастого мужика в очках, который возился у багажника. — Обувь охотника не забудь! И одежду всю по пакетам, понял?

— Да делаю уже, — буркнул тот, не оборачиваясь. — И отпечатки снял, и следы обуви на грунте зафиксировал.

Я невольно улыбнулся. Наумов ворчит, но делает так, что комар носа не подточит. Хороший криминалист — половина успеха, говорил мне когда-то один старый опер. Сейчас я понимал, что он имел в виду.

Я направился к машине, где меня уже ждал Родин. Он сидел с каменным лицом, уставившись в одну точку на лобовом стекле, и только когда я открыл дверцу, моргнул, будто очнулся. Интересно, о чём он думал в этот момент? Прокручивал детали? Или просто давал себе минуту тишины перед долгим днём?

— Ну что? — спросил он, едва я захлопнул дверцу. Голос спокойный, будто мы обсуждали планы на вечер, но я уже начинал понимать: это его защитная броня. Слишком много всего пропускать через себя — можно сгореть. А Родин гореть не собирался.

— Как вы и просили. Сказал, что найдено тело девушки, предположительно, убийство.

— Хорошо, едем.

Глянув в боковое зеркало, я заметил патрульную машину с охотником на заднем сиденье. Она тронулась следом, как привязанная.

— А почему охотник не с нами? — удивился я.

— Домой, переодеться, — коротко ответил Родин. — Наумов всё снял. Подъедет позже.

Я кивнул, отметив про себя, что наши работают на совесть. Даже с охотника, который вроде как свидетель, а не подозреваемый, всё сняли по полной программе. Порядок.

Пока мы выбирались на грунтовку, я снова посмотрел на лес. Густой, высокий, труднопроходимый… Гиблое место, иначе не скажешь. Сквозь приоткрытое окно отчетливо тянуло серой — наверное, рядом болота. Здесь даже при свете дня чувствуешь себя словно в ловушке, а что говорить о промозглой ночи, когда деревья шепчутся у тебя над головой, а каждый шорох заставляет вздрагивать? Бедная девушка… Кто и какими посулами заманил её в эту глушь? Кто так надругался, по капельке выдавив из неё жизнь?

Я невольно прокручивал в голове её последние минуты. Шла сама или её несли? Сопротивлялась или была без сознания? Увидела убийцу или он напал со спины? Это не праздное любопытство — психолог во мне пытался понять механизм, мотивацию. Но пока было слишком мало данных. Только тело, привязанное к дереву, и лес, который ничего не расскажет.

Мысли невольно свернули на Марка. Тот день, когда я нашёл его в доме, тоже был полон загадок. Тогда я не смог найти убийцу. И теперь, глядя на этот лес, я чувствовал, что прошлое напоминает о себе. Не даёт забыть. И это новое дело пахло тем же — бессилием и необходимостью довести до конца то, что однажды не получилось.

Грунтовая дорога наконец вывела нас на трассу, и первые минут пять мы просто молчали. Говорить не хотелось — в голове царил тягучий хаос, который предстояло разобрать на составляющие. Я смотрел на мелькающие за окном столбы, на серое небо, на редкие машины, и постепенно внутри наступал порядок. Факты — отдельно. Эмоции — отдельно. Выводы — потом.

— Костя, включи запись вашего разговора с охотником, — прервал тишину Родин. Он слегка потер переносицу — жест, который я уже начал замечать. Так он делал, когда уставал или когда нужно было предельно сосредоточиться.

Минут десять мы слушали допрос охотника. Я вслушивался в собственные вопросы и, к своему удивлению, почувствовал гордость: мы с Егором работали обстоятельно, цепко. Со стороны казалось, что говорят настоящие профи, способные расколоть любого. Мне даже понравилось, как звучал наш диалог, вот только мой собственный голос казался каким-то чужим, незнакомым и странным — будто говорил не я, а кто-то очень на меня похожий, но более уверенный, более жёсткий.

— Весьма неплохо, молодец, — Родин коротко глянул на меня, отрываясь от дороги. — Я знал, что могу на вас положиться.

Наступила пауза. Родин сбросил скорость, входя в крутой поворот, а я замер, не зная, что ответить на похвалу. Стало немного неловко. В такие моменты я всегда теряюсь — комплименты застают врасплох.

— Мы спешим, — продолжил он, выравнивая руль. — Нужно срочно установить личность жертвы. Отчёт судмедэксперта будет через два часа. А ещё начальник…

— Как через два часа? — перебил я, не скрывая удивления. — Мы же только что уехали, Саблин только тело забрал.

— Всё правильно. Два часа — и мы всё узнаем. Так мы и работаем, Костя. — Родин на мгновение повернул ко мне голову, и я увидел в его глазах что-то похожее на азарт. Не тот азарт, с которым охотник преследует зверя, а холодный, профессиональный — азарт шахматиста, который просчитывает партию на десять ходов вперёд. — Это дело особое. Запомни: первые двадцать четыре часа — главные. Если упустим время, считай, дело гиблое. Убийца, он тоже не спит, он заметает следы, придумывает алиби. А мы должны быть быстрее.