Ветров. Начало

— Понял, — кивнул я.

И действительно понял. Не головой — нутром. В этом и была суть работы: не просто найти, а найти раньше, чем преступник успеет замести следы. Раньше, чем сотрутся улики. Раньше, чем память свидетелей начнёт подводить.

Подъехав к участку, мы с Родиным сразу поднялись к нам, в отдел по особо тяжким. Не успели мы войти, как Валерия уже протягивала Родину увесистый журнал учёта пропавших без вести. Движения у неё были резкие, деловые, без лишних слов, но я заметил, как она мельком, по-женски внимательно, окинула меня взглядом — цела ли одежда, нет ли грязи, всё ли в порядке.

Я хотел сказать «привет», но не стал — сейчас не до того. И всё равно внутри шевельнулось тепло: приятно, когда кто-то о тебе беспокоится, даже молча.

Когда Валерия не занята в лаборатории, она всегда помогает нам с бумагами. Сегодня она уже успела проштудировать журнал от корки до корки. Я посмотрел, как аккуратно её пальцы листают страницы, и подумал, что такие люди — как Валерия, как Наумов, как Саблин — это фундамент, на котором всё держится. Они не на виду, но без них ни один сыщик не раскрыл бы ни одного дела.

— Смотрите, — сказала она, ткнув пальцем в страницу. — Я тут подчеркнула одну фамилию. Приметы сходятся, пропала вчера. Подчёркиваю, если о пропавшем сильно беспокоятся. Мать звонила не меньше пяти раз. — Валерия говорила быстро, но чётко, и я поймал себя на мысли, что её голос действует успокаивающе. — Вот фото, — она развернула журнал к нам.

Мы с Родиным переглянулись. С пожелтевшей страницы на нас широко открытыми глазами смотрела молодая красивая брюнетка. Взгляд у неё был живой, дерзкий, будто она вот-вот рассмеётся. Будто вся жизнь была у неё впереди.

— Да, Лера, это она, — Родин опустил голову. На секунду мне показалось, что он сжал челюсть сильнее обычного.

Я сразу узнал её. Глаза: очень красивые, живые, такие не забываются. Да и родинка чуть выше правой брови не оставляла сомнений. Интересно, как она смеялась? Что любила? Кто ждал её дома? И почему, ну почему она пошла в тот лес?

— Лера, узнай адрес, — голос Родина звучал глухо. — Надо будет сообщить родителям. — Он сделал паузу, будто собираясь с силами. — И ещё: подготовь, пожалуйста, форму. Она в шкафу висит. Мне к Воронцову и к Саблину заскочить надо, сам не успею.

— Хорошо, — кивнула Валерия и тут же скрылась, только каблучки застучали по коридору.

— Костя, пойдём к Воронцову. Хотя нет, — он на мгновение задумался, и я увидел, как под глазами у него залегли тени. — Сходи-ка ты сперва пообедай.

— Александр Львович, какой обед? — искренне удивился я. — Сейчас точно не до этого. Кусок в горло не полезет.

— Ну, как знаешь. Тогда идём. Мне ещё пропуск тебе выписать надо.

— Какой пропуск? — насторожился я.

— Сейчас узнаешь.

Мы спустились на два этажа ниже и застыли у двери начальника. Воронцов был на приёме, и нам пришлось ждать минут пять. Я рассматривал старые грамоты на стене, пожелтевшие фотографии с задержаний, и думал о том, сколько же таких историй видели эти стены. Сколько отчаяния, сколько надежд, сколько слёз. И каждый раз нужно начинать сначала, будто это первое твоё дело.

— Можно вопрос? — тихо спросил я у Родина.

— Конечно, спрашивай, — он с любопытством посмотрел на меня.

— Зачем вам сейчас форма? К родителям?

— Да. Поедем сообщать. — Родин вздохнул. — Бывало, оденешься по гражданке, а родители не верят, думают — розыгрыш или мошенники. Потом перезванивают в отдел, перепроверяют. А так — сразу видно: человек при исполнении. Им же и так тяжело, зачем лишние сомнения?

— Понятно. Это правильно, — согласился я. Мне понравилось, что он об этом думает. Что для него родители погибшей — не просто строчка в протоколе, а люди, которым сейчас предстоит пережить самое страшное.

— Так, Воронцов идёт. Костя, ты посиди пока тут, а я сам с ним поговорю. Хотя нет, пойдём вместе.

В кабинете за широким столом сидел крепкий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти пяти. В нём чувствовалась основательная, медвежья сила, но глаза были умные, цепкие.

— Здравствуйте, Роман Павлович, — сказал Родин.

— Здравствуйте, — добавил я.

Воронцов кивнул, перевёл взгляд с одного на другого.

— Что там у вас, ребята? — голос у него был под стать внешности — низкий, густой, будто из бочки. — У меня телефон разрывается. Рассказывайте подробно.

Роман Павлович слушал, не перебивая. Родин докладывал сухо, ёмко:

— Труп молодой девушки. Привязана к дереву, множественные ножевые ранения. После смерти — несколько контрольных выстрелов в голову. Был надет парик. Скорее всего, это часть инсценировки.

— Ясно. Пресса в курсе? — спросил Воронцов. Голос спокойный, но я заметил, как его пальцы сжали карандаш, лежащий на столе, — на секунду, потом отпустили.

— Да, «Вечёрка» там уже крутилась.

— Саша, ты берёшь это дело? — полковник посмотрел на Родина в упор.

— Да, — ответил тот коротко, но так, что стало ясно — вопросов нет.

— Отлично. Завтра я не смогу — уезжаю на похороны друга. — Воронцов на секунду замолчал, и в этом молчании было столько всего, что я невольно опустил глаза. — В понедельник утром на планёрке доложишь. — Он перевёл взгляд на меня: — Константин, вы, как помню, по профилированию?

— Всё верно, Роман Павлович, — ответил я.

Он кивнул и снова обратился к Родину:

— Номер какой берёшь?

— Четыреста седьмой.

— Бери. Всё, что нужно, бери. Люди нужны?

— Я уже обо всём позаботился.

— Лес надо проверить. Весь лес, Саша. Понимаешь? — Воронцов привстал, опираясь кулаками о стол. — Каждый овраг, каждую яму. Там может быть ещё что-то. Или кто-то.

— Конечно, Павлович. — Родин мельком глянул на часы. — Ладно пора идти. Ещё куча дел.

Когда мы вышли в коридор, Родин слегка придержал меня за локоть.

— У нас есть ещё немного времени до отчёта по вскрытию. Чтобы не терять его зря, идём в тир.

— Сейчас? — я опешил. После всего происходящего — в тир?

— А почему нет? — Родин пожал плечами. — Голова должна отдыхать. Иначе перегорит.

Я подумал, что ему действительно нужно сбросить напряжение, отключиться от того, что мы видели в лесу. Но зачем тогда ему я? Ладно, посмотрю, как он стреляет. Я ведь даже боевого оружия никогда в руках не держал, только пневматика дома была, да и то — по банкам во дворе, когда пацаном был.

— На проходной распишись, — скомандовал Родин, когда мы спустились.

— Я что… тоже буду стрелять?

— Да. Пора тебе оружие получить.

— Мне? — я, наверное, выглядел настолько растерянным, что он усмехнулся. Но усмешка была доброй, понимающей.

— Да. У тебя будет пропуск в тир. Всегда сможешь прийти, пострелять, если нужно будет разгрузить голову. — Он говорил это буднично, но я чувствовал заботу. Не показную, а настоящую. — А главное — у тебя должно быть оружие при себе. Мы многих будем допрашивать, мало ли что. Твоя безопасность — моё спокойствие. — Он уже почти убегал, но на секунду задержался, глянул мне в глаза: — Ты мне нужен живой и здоровый, понял?

— Понял, — только и смог выдохнуть я.

— Всё, увидимся у Саблина в два. Я на допрос, охотник уже подъехал. Тебе тут всё подскажут. Завтра получишь разрешение на ношение. Пока на резиновых пулях — для самообороны хватит. Всё, я пошёл.

И я остался один.

В руках у меня был пистолет. Тяжёлый, холодный, пахнущий металлом и машинным маслом. Впереди — мишень. Справа инструктор что-то терпеливо объяснял про хват и прицел, про то, как важно дышать, про плавный спуск курка. Но я уже не слышал. Я смотрел на этот кусок металла в своей руке и думал о том, какую силу он даёт. И какую ответственность.

Неужели тот, кто убил её, смотрел на свою жертву так же, как я сейчас смотрю на этот бумажный лист? Равнодушно, видя лишь цель? Холодно, рассчитывая траекторию? Но ведь там, в лесу, был не картонный круг, а живой человек из плоти и крови. Который дышал, боялся, надеялся, может быть, даже молил о пощаде… Интересно, он вообще видел в ней человека? Или только препятствие? Или развлечение? Или способ почувствовать себя богом?

Выстрел! Грохот ударил по ушам, отдался в висках, прокатился по позвоночнику. Снова! И снова! И снова!

После каждого выстрела в голове становилось чуть тише. Чуть спокойнее. Будто вместе с пулями я выпускал наружу то, что накопилось за этот день. Страх. Отвращение. Злость. Бессилие.

Когда мишень поплыла ко мне, я увидел, что справился неплохо. Кучно, в «яблочко». Инструктор одобрительно хмыкнул. Оказывается, это не так уж и трудно, когда перед тобой просто бумага. Когда не нужно смотреть в глаза.

Отстреляв четыре магазина, я вышел в коридор. В ушах звенело, в пальцах дрожь, на лбу выступила испарина. Я прислонился к стене и закрыл глаза.

Вот как это просто: одно движение пальцем — и обрывается чья-то жизнь. Так легко и так обыденно. От этой мысли по спине пробежал холодок. Страшно. Не сам выстрел — а то, как быстро привыкаешь к этой мысли. Как быстро перестаёшь видеть в мишени человека.

Я стоял в пустом коридоре и смотрел на свою ладонь. Всего лишь мышцы, сухожилия, кости. Одно нажатие. И кого-то не станет.

А если бы передо мной стоял тот, кто совершил это зверство в лесу, смог бы я выстрелить? Не в мишень, а в живого человека, который дышит, смотрит, может быть, даже улыбается? На мгновение я замер, прислушиваясь к себе. К своему страху. К своей злости. К своей боли.

Ответ пришёл сразу, даже не дав времени на сомнения: смог бы…

Я сдал оружие и пошёл в отдел. Дело не в том, смогу ли я. А в том — захочу ли, когда придёт время? Или это уже случилось сегодня, там, в лесу, когда я смотрел на неё и давал себе обещание найти того, кто это сделал?

Глава 5

Кабинет судмедэксперта находится в подвале нашего здания. Саблин часто к нам заходит, а вот мне в его кабинете бывать ещё не приходилось. Прошёл по длинному узкому коридору, стены здесь серые, холодные, смотреть тоскливо. Открыл тяжёлую металлическую дверь. Родин и Саблин уже о чём-то разговаривали.

— Это ты, Костя… Заходи быстрее, закрывай дверь, — голос у Саблина командный, но без лишнего шума.

Он похож на работника мясной лавки. Высокий, широкоплечий, грузный. На голову выше меня и килограммов сто пятьдесят, наверное, будет. Фартук тёмно-зелёный, резиновые перчатки — всё это добавляет ему колоритности. Он отошёл в сторону, и я увидел её. Девушка лежит на металлическом столе, накрытая белой простынёй. Теперь я знаю: её звали Аня.

— В общем, так… — голос Саблина вернул меня к реальности.

Я посмотрел на него и заметил, что этот, казалось бы, бесстрашный человек, тоже потрясён. На его обычно жизнерадостном, а сейчас как-то растерянном лице читалась горечь.

— Время смерти — примерно девять-одиннадцать часов вечера. Причина — внутреннее кровоизлияние от одного из ножевых ранений. Убийца нанёс ей четыре удара ножом справа, два слева и один со спины. Любой из них мог быть смертельным.

«Это просто ужас какой-то», — подумал я, но заставил себя слушать дальше.

— Ширина лезвия четыре сантиметра, нож без зазубрин. — Саблин говорил спокойно, но я видел, как он сжимает край стола. — Похоже на обычный кухонный нож из стандартного набора. По некоторым порезам видно, что хорошо наточен. Четыре пулевых ранения в голову — уже после смерти. Кровь не циркулировала, поэтому её мало. — Он перевёл дыхание. — На лодыжках, щиколотках и шее следы от верёвки. Ширина верёвки один сантиметр. Был защищённый половой акт. Синяки во влагалище и разрывы говорят, что она сопротивлялась, когда её насиловали. Судя по всему, насильник был один. Убийца выше неё — ссадины и синяки это подтверждают. Мышцы сковывает при нагрузках, если скрестить руки вверху, как щит. Либо она так защищалась, либо он тащил её, крепко держа за руки. Судя по трупным пятнам, тело перемещали после смерти.

Все замолчали. Тишина стояла тяжёлая.

— Впервые вижу такой ужас. Вернее, такую нечеловеческую жестокость, — медленно произнёс я, и сам удивился, как глухо прозвучал мой голос.

Саблин только головой покачал.

— Она не знала убийцу, — негромко добавил он.

— Почему вы так думаете? — спросил я.

— Понимаешь, Костя, — Саблин снял перчатку, потер лоб, будто пытался стереть увиденное. — Когда жертва защищается, у неё остаются защитные раны на руках. И у этой девушки их много. Если жертва знает своего убийцу, по моему опыту, она просто вытягивает руки вперёд, как бы просит остановиться. А здесь… — он развёл руками, и этого жеста было достаточно. — Но это только предположение. Ещё: ей вытерли лицо влажной тряпкой или салфеткой. Уже после, наверное, надели парик. Судя по фрагментам пищи в желудке, она ела примерно за три-четыре часа до смерти.

Родин нахмурился:

— Алкоголь?

— Токсикология ничего не показала. — Саблин тяжело опёрся о стол. — В общем, так, ребята. Плохо всё. Очень плохо.

— Что вы имеете в виду, Пётр Михалыч? — спросил я, хотя уже догадывался.

Саблин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Тот, кто это сделал, — он помедлил, — не человек.

Родин молча достал фотографию, что мы нашли в телефоне убитой, протянул Саблину.

— Это может быть наша жертва?

Саблин взял снимок, глянул и кивнул почти сразу. Видно было, что он хорошо изучил её лицо.

— Да. Это она.

Родин задумался, потом тронул меня за плечо:

— Костя, пойдём наверх, узнаем адрес девушки. Надо сообщить родителям. — Он обернулся к Саблину: — Михалыч, спасибо.

— Держите меня в курсе всего.

— Хорошо, но если что-то ещё найдёте, сразу звони, — сказал Родин. Они с Саблиным обменялись взглядами — понимающими и тяжёлыми.

Мы вышли в коридор.

— Я переоденусь, — сказал Родин, уже снимая пиджак на ходу. — А ты кофе нам возьми. С самого утра голова кругом идёт. Жди у центрального входа, я быстро.

— Понял, Александр Львович.

Мы направились к выходу. У меня немного кружилась голова, но я старался не показывать вида.

Подошёл к автомату с кофе. Передо мной стоял всего один человек, молодой парень в форме. Он взял свой стаканчик и отошёл, уткнувшись в телефон. Я нажал кнопки, подождал, пока автомат зашумит. Интересно, почему мы так любим этот напиток? Может, дело не в кофеине, а в самом ритуале: поднести тёплый стаканчик к губам, вдохнуть запах, сделать первый глоток и на секунду почувствовать, что всё под контролем. Кофеин бодрит, это правда. Но ещё он как будто собирает мысли в кучу. Когда пьёшь кофе, можно никуда не спешить, можно просто смотреть на пар, поднимающийся над стаканчиком, и думать о чём-то своём. Мне кофе помогает сосредоточиться, отогнать лишнее. Хотя, если честно, фруктовый чай я люблю больше: он мягче, ароматнее, под настроение можно выбрать. Жаль, здесь только чёрный и зелёный. А этих и в кабинете хватает.

Взял два стаканчика, вышел на улицу. Холодный ветер дунул в лицо, полы пиджака разлетелись, но я не обратил внимания. Хотелось просто постоять. Мимо проходили люди: весёлые, грустные, озабоченные, равнодушные — все спешили по своим делам. Входная дверь хлопала без конца, создавая свою музыку. И я снова провалился в мысли…

Вдруг захотелось дождя. Сильного, чтобы огромные капли падали на лицо, стекали по щекам и смывали всё это. Чтобы освежили, помогли забыть, отвлечься… Но дождя не было.

Вышел Родин, уже в форме, подошёл быстрым шагом.

— Замёрз? — спросил, забирая кофе.

— Нормально, — я пожал плечами. — Поехали?

Мы сели в машину. На заднем сиденье лежала моя куртка — я про неё совсем забыл. Поехали к родителям Ани. Я смотрел в окно и вдруг заметил, как изменился мир за это утро. Смотрю на людей, и все они кажутся подозрительными, у каждого свои секреты. Как нам найти убийцу? Им может быть кто угодно.

— Надеюсь, Наумов что-нибудь найдёт, — неожиданно для себя сказал я вслух.

— Найдём, Костя, — Родин ответил коротко, но в голосе его была уверенность.

— Как прошёл допрос охотника? — я повернулся к нему. — Это может быть он?

— Вряд ли, — Родин покачал головой. — Похоже, правду говорит. А вот мальчишку того, Волкова, надо проверить. — Он на секунду задумался. — Это точно не работа подростка. Но может, он что-то видел или знает. Я звонил Егору, пока наверху был. Волков пока не объявлялся.

Родин притормозил у домов, всматриваясь в номера.

— Костя, это какой?

— Двадцать первый, — ответил я, кивая на аккуратный забор.

— Приехали.

Родин отстегнул ремень и свернул к воротам. Дом ухоженный, сразу видно — хозяйка старается. На пороге появилась женщина в халате, встревоженная, смотрит прямо на нашу машину. Наверное, мама Ани.

— Костя, посиди в машине. Я один поговорю, двоих много будет, — сказал Родин, положив руку на дверцу.

Я кивнул. Он вышел, тихо закрыл дверцу. Через лобовое стекло я видел, как он подошёл к женщине, поговорил с ней несколько секунд и снял фуражку. Всё стало понятно. Мать пошатнулась, закрыла лицо руками и опустилась на колени прямо на крыльцо. Тут же выбежал молодой парень, наверное, брат. Следом вышел отец, поднял женщину за плечи и прижал к себе…

Я услышал звук, похожий на стон. Он сам вырвался из груди. Дышать стало трудно, огромный ком подкатил к горлу. Опустил голову, закрыл глаза. Душу разрывало на части.

Дверь машины открылась, Родин тяжело опустился на сиденье. Мы долго молчали. Я слышал только его дыхание и стук собственного сердца.

— Поехали, — наконец сказал он устало. — Время терять нельзя. Завтра сюда вернёмся. Сейчас родители не в том состоянии, чтобы говорить.

— Они знают, что с ней сделали? — тихо спросил я.

— Нет. Рано, — Родин покачал головой. — Потом скажем.

— Куда сейчас? — я посмотрел на него. — В лес?

— Да. Сначала на лесопилку заедем. Она тут, на окраине. Возьмём список и график работников.

Дорога до леса заняла бы минут двадцать. Надо переехать мост через Дон и дальше по трассе. Мысль о том, что Аню могли везти этим же путём, больно кольнула. Она тоже ехала по этому мосту, смотрела на воду… Понимала, что умрёт? Нет. Она думала, что спасётся. Она боец. Она защищалась.

Я приоткрыл окно. Свежий донской воздух ворвался в салон, немного разгоняя тяжёлые мысли.

Через полчаса были у большого ангара. Вокруг валялись доски, палки, тысячи поддонов стояли, накрытые полиэтиленом. Личных машин не видно, только огромные лесовозы и несколько погрузчиков.

— Суббота, — я вздохнул. — Наверное, никого.

— Пойду посмотрю, — сказал Родин без особой надежды и направился к проходной.

Я остался в машине. Вышел, прислонился к капоту. Ветер гонял по земле сухую траву и щепки. Минут через десять Родин вернулся, отряхнул пиджак от прилипшей пыли, сел в машину.

— Только сторож, — он потёр лицо ладонью. — Я бухгалтеру позвонил, сказала, что пришлёт списки. Завтра, наверное.

— Понятно.

Родин помолчал, глядя в одну точку перед собой. Потом медленно повернулся ко мне. Я сразу понял: что-то ещё.

— Костя, — начал он негромко. — Есть ещё кое-что.

— Что? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжалось.

— Егор звонил. — Родин сделал паузу. — Нашли человеческие останки. Неподалёку от нашей жертвы.

Повисла тишина. Такая, что слышно было, как ветер шуршит по крыше машины. Удивления не было. С того момента, как я увидел Аню на столе, внутри поселилось чувство, что мы столкнулись с чем-то большим и страшным. Что пришло зло.

— У нас маньяк? — спросил я прямо, глядя Родину в глаза.

Он молчал долго. Потом отвернулся, посмотрел на серое небо за окном, и тихо ответил:

— Надеюсь, что нет…

Глава 6

В лесу у жёлтой ленты нас поджидал Егор. Лицо у него было красное, обветренное — на таком ветру долго не простоишь. Изо рта вырывался пар, он тёр замёрзшие руки и переступал с ноги на ногу, пытаясь согреться. Родин посмотрел исподлобья, поджал губы и сочувственно покачал головой.

— Иди погрейся, ты весь красный, — сказал я Егору.

— Нет времени, Костя. Холодно сегодня, да ещё ветер. В лесу теплее, пойдёмте.

И мы пошли за ним вглубь. Ноги утопали в мокрых листьях, под подошвами хлюпало. Ветки то и дело цеплялись за куртки, будто не хотели пускать. Воздух здесь был другой — густой, тяжёлый, им было трудно дышать.

— Егор, рассказывай, — Родин остановился, прищурился.

Егор переступил с ноги на ногу, поёжился.

— Автобус пришёл. Человек тридцать. Все, кого смогли собрать.

— Как давно?

— Часа два назад.

Родин помолчал. Потом спросил, и в голосе уже не было терпения:

— Почему так долго?

Егор развёл руками, виновато глянул на начальника:

— Как всегда. Пока обзвонили, пока подъехали.

Родин глянул на часы — прикидывал, сколько у нас осталось, пока следы не остыли, пока свидетели не забыли, пока убийца не ушёл слишком далеко.

— Решили прочёсывать к северу от места преступления. Встали цепочкой, метрах в трёх-пяти друг от друга. Метров через пятьдесят наткнулись на останки, присыпанные листьями. Я сразу Наумову набрал, потом вам.

— Возле дерева?

— Нет. Просто под сломанными ветками лежали. Верёвок, одежды рядом не было. Вы, когда подъезжали, патрульных видели?

— Да, — ответил я.

— Это я поставил, чтобы никого не пускали. И три машины по периметру леса ещё стоят. А то несколько журналистов через лес пытались пробраться.

— Молодец, — кивнул Родин. — А мы только что от родителей жертвы.

— Вы уже знаете, кто она? — спросил Егор.

— Да, — ответил я.

И вдруг поймал себя на мысли, что сказал это слишком буднично. Словно речь шла о погоде или о планах на вечер. А ведь за этим коротким «да» стояла девушка, которая ещё вчера улыбалась, спорила, мечтала. Которая была чьей-то дочерью, сестрой и чьей-то любовью.

— Почти пришли.

Обойдя раскидистую сосну, мы увидели Наумова. Он стоял на коленях прямо на земле, низко склонившись над чем-то. Рядом двое в спецкостюмах маркировали останки, упаковывали в пластиковые пакеты и складывали в большой металлический ящик. На фоне жухлых листьев белели кости.

— Женя, что скажешь? — спросил Родин.

Наумов поднялся, стянул перчатки. Лицо уставшее, под глазами тени. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Несколько костей не хватает — видно, животные постарались. Но череп есть, в нём два пулевых. Расколот почти пополам. Калибр точно не наш, но сходство есть. У жертвы несколько сколов на костях — возможно, от ножа.

Тишина. Мы с Егором переглянулись. В этом взгляде было понимание, страх, злость.

— Это точно девушка? — спросил я.

— Да, по тазу и по черепу видно. Ещё нашли несколько фрагментов женской одежды.

— Женя, сегодня мы тут до победного, — обратился Родин к Наумову.

— Да, понимаю, — устало ответил тот.

— Через час-два стемнеет. Пора свет ставить.

Я посмотрел на часы: уже половина шестого. Осенью темнеет рано — не успеешь оглянуться, уже ночь. В лесу ночь наступает раньше, длится дольше и кажется чернее.

— Помощь нужна? — спросил я.

— Нет, нас шестеро, достаточно. Ещё трое там работают, — махнул он в сторону первого места преступления.

— Возле дерева ещё работают? — удивился Родин.

— Да, там Валерия и двое из лаборатории. Решили ещё раз проверить. Говорит, чутьё подсказывает, что могли что-то пропустить.

Родин кивнул. Чутью Валерии он доверял. В нашей работе чутьё — или есть, или нет. У неё было.

— Егор, поиски продолжаются?

— Да.

— Как стемнеет, отпускай всех. Пусть отдыхают. Завтра продолжим. На всю ночь перекроем подъезды к лесу. Так что патрульные пусть останутся.

— Понял.

Я тронул Родина за локоть. Он обернулся.

— Александр Львович, можно вас на минутку?

— Да, Костя.

— Утром, когда вы ушли, я задержался, чтобы ещё раз осмотреть жертву и окружение. Всё не могу понять, где она могла так разорвать правую кисть. На нож не похоже. Других таких ран я не увидел. Может, зацепилась где-то ещё… Там много следов и капель крови — я их даже на ветках заметил. Хотелось бы понять, как жертва передвигалась. Думаю, когда стемнеет, просветить всё ультрафиолетом. Возможно, поймём направление, откуда они пришли.

Родин посмотрел на меня. Потом на Наумова.

— Женя, ты слышал?

Наумов замер. Провёл ладонью по лицу — устало, тяжело, будто стирал невидимую пыль. Молчал несколько секунд, глядя куда-то в сторону, в темноту между деревьями. Я уже подумал, что он откажет — слишком много работы, слишком мало времени.

— Идея хорошая, — сказал наконец. — Понадобятся распылители. Лампы есть в машине. Мне тут ещё часа полтора — и займёмся.

— Отлично! Ну, Ветров, ты придумал, — усмехнулся Родин. Усмешка была не весёлой, а скорее одобрительной.

Я сам не ожидал, что Наумов согласится. В детективах видел, конечно, как кровь светится под лампами. Но чтобы в реальности, да ещё по моей просьбе… Стало немного не по себе. А вдруг ничего не выйдет? Вдруг дождь смыл всё, что можно было смыть?