Город Мор или Как Боль и Страх полюбили друг друга

Город Мор, или Как Боль и Страх полюбили друг друга

Глава первая. В которой мы знакомимся с городом, который стоит на самом краю земли

Город Мор лежал там, где суша уже почти сдалась морю — словно измученный путник, который опустился на колени перед бесконечной водой и так и остался стоять, утопая ногами в холодном песке. Со стороны это выглядело так, будто кто-то очень сильный и очень неаккуратный взял пригоршню домов, лавок, башен и мостов, швырнул их с ладони — и они легли, как легли, не спросив разрешения ни у берега, ни у ветра.

Улицы Мора были узкими и кривыми, как старые пальцы рыбаков, которые всю жизнь тянули невод. Они сбегали с холмов к порту, виляли между домами, чья штукатурка давно облупилась и обнажила кирпич, рыжий, как кошки, спавшие на подоконниках. На подоконниках тоже цвели герани — упрямые, красные, не знавшие, что в мире есть места, где герани расти не положено. В Море было положено всё.

Море было всем для города. Оно давало ему рыбу — серебристую, скользкую, ещё живую, когда её выгружали на причалы. Оно давало ему туманы — густые, как кисель, который варила бабка Ньярра в своей харчевне на углу Тупика Отчаяния (улица с таким названием была, и никого это не удивляло). Оно давало ему соль — корку на губах, белые разводы на булыжниках, запах, который въедался в одежду, в волосы, в сны.

Но море было и опасностью. Оно забирало рыбаков, которые уплывали на рассвете и не возвращались к закату. Оно грызло мол, оно подмывало фундаменты домов на первой береговой линии, оно однажды — так говорила бабка Ньярра — поднялось так высоко, что волна перехлестнула через колокольню Старой Обители, и колокол издал звук, похожий на стон, и замолчал навсегда.

В Море всё имело свою цену, и всё имело своё имя. Ветер, который дул с севера, звался Глухим — потому что он не слышал ничьих молитв. Ветер с юга звался Тёплым Утешителем — потому что он пах хлебом и чужими землями. Ветер с запада приносил дождь и имел странное имя: Который-Помнит-Всех-Кто-Ушёл. А восточный ветер в Море почти не дул, и это было к лучшему, потому что восточный ветер имел имя Молчащий, и все знали: если он заговорит, то скажет такое, после чего спать станет невозможно.

Словом, город Мор был городом, в котором чувства имели вес, форму, голос и волю. И жили в нём не только люди.

В Море было одно удивительное свойство, которое путешественники отмечали в своих дневниках, а потом зачёркивали, решив, что им показалось. Свойство заключалось в том, что чувства здесь не прятались внутри людей, как мыши в мешке, а ходили прямо по улицам — почти как люди, только чуть менее плотные, чуть более прозрачные, словно нарисованные акварелью поверх реальности. Их можно было встретить на рынке, где они торговались за рыбу и специи наравне с торговцами. Их можно было увидеть в порту, где они стояли на причале и смотрели, как корабли уходят за горизонт. И никто — ни один человек в Море — не считал это странным.

Чувства жили в домах, носили одежду (хотя она им была не особенно нужна), пили вино в тавернах (хотя пьянеть не умели — просто им нравился ритуал) и даже вели между собой счеты, любовные интриги и мелкие войны.

И самыми заметными, самыми могущественными, самыми влиятельными жителями города Мора были двое: Боль и Страх.

Глава вторая. В которой мы знакомимся с Болью, которая была женщиной из рыжего тумана и медных колокольчиков

Боль была красива. Это признавали все, включая она сама, и в этом признании не было ни тщеславия, ни кокетства — лишь констатация факта, как если бы море сказало: «Я солёное», а небо: «Я голубое». Боль была красива, и красота её была того сорта, от которого хочется отвернуться, но не можешь.

Она была высокой — выше большинства мужчин в Море, что означало: выше почти всех, потому что мужчины в Море были невысокими, жили у моря и всю жизнь сутулились, словно несли на плечах невидимую тяжесть. Боль не сутулилась никогда. Она шла по улицам так, словно улицы были созданы для того, чтобы по ним шла она, — и, в общем-то, так оно и было, потому что каждая улица в Море когда-нибудь да приводила к чьей-то боли.

Волосы у неё были рыжие. Не золотые, не медные, не каштановые — именно рыжие, цвет пожара, который только что утих, но ещё хранит в углях жар, способный вспыхнуть снова. Они вились, и в них, как в морских водорослях, запутывались мелкие предметы: рыбья чешуя, обрывки писем, нитки от чужих рубашек, засушенные цветы — всё, что когда-то причинило кому-то боль и потом было выброшено за ненадобностью. Боль собирала эти обломки, как другие собирают камни на пляже.

Глаза у неё были цвета старой меди — зеленовато-коричневые, с трещинками, как у патинированного колокола. Когда она смотрела на человека, тот чувствовал, как в груди у него что-то звенит — тихо, но непрерывно, словно кто-то очень маленький бил в крошечный медный колокольчик, и звук этот был одновременно красивым и невыносимым.

Боль носила платье — длинное, тёмно-бордовое, с рваным подолом. Рваным не от небрежности, а от того, что подол путался во всём, мимо чего она проходила: в колючках на пустырях, в дверных петлях, в чужих воспоминаниях. Она не чинила его — это было бесполезно, потому что рваное было её природным состоянием, как мокрое — для моря.

Она жила в доме на улице, которая не имела названия, потому что название у неё когда-то было, но оно стёрлось, как стирается имя с надгробия, которое слишком долго стояло под дождём. Дом был маленьким, с покосившейся крышей и окном, в которое было видно море. На подоконнике стоял горшок с кактусом — единственным растением, которое выносило её общество, и Боль иногда разговаривала с ним, и кактус, по её словам, отвечал, но что именно он говорил, она не рассказывала.

Боль была старше Мора. Она знала это, хотя не могла подтвердить документально. Она помнила, как на этом месте не было ничего — только скала, ветер и гнездо белой чайки, которая возвращалась сюда каждую весну. Потом пришёл первый человек — он устал, сел на камень и заплакал. И в этот момент, сказала Боль, она родилась. Не из его слёз — нет, слёзы были делом Грусти, которая пришла позже, — а из того места между рёбрами, где у человека начинает ныть, когда он понимает, что обратной дороги нет.

С тех пор она не уходила.

Глава третья. В которой мы знакомимся со Страхом, который был мужчиной из серого камня и тишины

Если Боль была огнём, который утих, но не погас, то Страх был тенью, которую отбрасывает стена, когда солнце уже зашло, а луна ещё не взошла. Не тьма — тьма абсолютна и простодушна, тьме всё равно, кого прятать. Тень — разборчива. Тень знает, где лечь, чтобы её не заметили. Тень — это форма, которая умеет притворяться отсутствием.

Страх был худым, узким, с острыми ключицами, которые проступали под его серой рубашкой, как корни дерева, прорвавшего камень. Лицо у него было узкое, скуластое, и когда он молчал — а он молчал почти всегда, — оно выглядело как маска: неподвижная, гладкая, без единой морщины, словно страх не оставляет следов на лице того, кто сам является страхом.

Волосы у него были чёрные, гладкие, прилизанные — как мокрые водоросли на камне после отлива. Глаза — серые, цвета мокрого сланца, цвета неба перед грозой, цвета воды в луже, в которой отражается окно тюрьмы. Они не смотрели на человека — они скользили по нему, как мокрая ладонь по перилам, и от этого прикосновения хотелось отдёрнуть руку, но рука не слушалась.

Страх носил серое — всегда серое, всех оттенков: от почти белого, как туман, до почти чёрного, как дно колодца. Серый плащ с капюшоном, серые штаны, серые сапоги, которые не стучали по мостовой, потому что Страх умел ходить бесшумно — даже тише, чем ходила Боль, хотя Боль тоже умела быть тихой, когда хотела. Но тихая Боль — это была другая Боль, Боль, которая подбиралась сзади, Боль-засада, Боль-удар-в-спину, и Страх знал это, и оттого не доверял ей, даже когда она улыбалась. Особенно когда она улыбалась.

Он жил на холме, в самой высокой точке Мора, в доме, который все называли Башней, хотя это был не дом и не башня — скорее, это был вопрос, который кто-то задал камню и небу: «Что будет, если построить вот здесь нечто такое, с чего видно всё?» И камень и небо ответили: «Пожалуйста, вот тебе здание, с которого видно всё, и теперь ты будешь знать, что нет ничего хуже, чем видеть всё».

Из Башни Страх видел весь Мор: порт, рынок, Обитель, тупики, улочки, дома, дворы, дым из труб, бельё на верёвках, кошек на крышах, чаек над водой, огни в окнах — каждый огонёк был человеком, который боялся чего-то, и Страх знал, чего именно, потому что страх оставляет запах, а Страх чуял его, как собака чует кровь.

Он был старше Боли. Он знал это, и она знала это, и между ними из-за этого всегда было лёгкое напряжение, как между двумя родственниками, которые не могут договориться, кто из них старше в роду. Страх родился, когда первый человек, который сел на камень и заплакал, поднял голову и увидел, что наступает ночь. Ночь была тёмной, море было чёрным, и человек понял, что он один. В этот момент, сказал Страх, он появился — не из тьмы, а из паузы между вдохом и выдохом, из той щели во времени, в которую проваливается всё, на что мы не хотим смотреть.

С тех пор он тоже не уходил.

Глава четвёртая. В которой Боль и Страх встречаются на рынке, и разговор их подобен танцу, в котором оба партнёра держат ножи

Рынок Мора работал по средам и субботам, а также в любой день, когда кому-то нужно было что-то продать или купить, что в Море случалось ежедневно, потому что нужда не знает расписания. Рынок раскинулся на площади между портом и Старой Обителью, и прилавки стояли в таком беспорядке, что казалось, будто их расставлял пьяный краб. Прилавки здесь назывались «лавки», и на них лежало всё: рыба, хлеб, соль, перец, янтарь, амулеты из рыбьих костей, карты, на которых не было ни одной правильной береговой линии, бутылки с туманом, который якобы лечил кашель, и сушёные медузы, которые якобы лечили всё остальное.

По средам на рынке появлялась Боль. Она шла медленно, трогая пальцами ткани на прилавках — шёлк, шерсть, льняное полотно, — и под её пальцами ткани начинали казаться мокрыми, хотя ничего мокрого на них не было. Торговцы косились, но не прогоняли: Боль была постоянной покупательницей, она покупала красные нитки — всегда красные, — и маленькие медные колокольчики, которые вешала на дверь своего дома, и они звенели, когда кто-то входил, но звенели так тихо, что звон можно было принять за собственное сердцебиение.

По субботам на рынке появлялся Страх. Он не покупал ничего. Он ходил между прилавками, и люди, которых он задевал краем плаща, бледнели и на минуту забывали, зачем пришли. Одна женщина, которая торговала сушёной камбалой, утверждала, что после того, как Страх постоял у её прилавка, вся камбала на три дня начала пахнуть не рыбой, а почему-то старыми квитанциями. Это было, разумеется, невозможно — камбала не может пахнуть квитанциями, — но в Море невозможное было не исключением, а приправой.

В ту среду, с которой начинается наш рассказ, Боль и Страх встретились у прилавка старого Косса, который продавал карты. Старый Косс был человеком или не был человеком — никто не знал наверняка, потому что он был настолько стар, что воспоминания о его молодости уже стали легендой, а легенда — уже забылась. Он сидел за прилавком, маленький, сухой, похожий на корень имбиря, и раскладывал карты с такой тщательностью, словно это были не карты, а страницы из книги, которую он дописывал.

Боль подошла первой. Она взяла карту, развернула её, и палец её, рыжий от чешуек, прошёлся по береговой линии.

— Неправильно, — сказала она. — Здесь, где Мёртвый Риф, должен быть залив. Раньше был залив.

— Залив смыло, — сказал старый Косс, не поднимая головы.

— Нет, — сказала Боль. — Залив не смыло. Залив умер. Это разные вещи.

Она говорила это с интонацией знатока, потому что знала разницу между «смыть» и «умереть» лучше, чем кто-либо в Море. Смытое может вернуться — с приливом, с ветром, с удачей. Умершее — не возвращается. Умершее можно только оплакивать, и именно для этого существовала Боль.

В этот момент к прилавку подошёл Страх. Он не произнёс ни слова — просто встал рядом, и воздух между ним и Болью стал плотнее, как будто кто-то невидимый налил в него клей. Боль не обернулась, но её спина напряглась — она почувствовала его, как чувствует приближение грозы старая собака: не ушами, не глазами, а чем-то более древним, чем органы чувств.

— Ты опять, — сказала Боль, не оборачиваясь.

— Опять, — подтвердил Страх. Голос у него был низкий, ровный, без интонаций, как звук падающего камня в воду: один удар — и тишина.

— Люди умирают, — сказала Боль. — Ты их пугаешь, и они совершают глупости. Вчера рыбак Тюр не вышел в море, потому что ты стоял у его двери. Его дети не ели.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.