- -
- 100%
- +
– А в театре?
– Да, сэр, я была на спектакле во вторник.
– На концерте?
– Да, сэр, в среду.
– И в целом Бат вам нравится?
– Да, очень.
– Теперь мне остается лишь слегка усмехнуться, и тогда мы снова сможем мыслить серьезно.
Кэтрин отвернулась, не будучи уверена, что не рассмеется.
– Догадываюсь, что вы обо мне думаете, – угрюмо сказал он, – завтра я буду лишь жалким персонажем в вашем дневнике.
– Моем дневнике?
– Да, я прекрасно представляю, как вы это опишите: в пятницу я пошла в Нижние Залы; надела свою расшитую муслиновую мантию с синей отделкой и простые черные туфли – выглядела очень выигрышно; но меня навязчивым образом донимал какой-то странный, глуповатый мужчина, который хотел заставить меня танцевать с ним и досаждал своими глупостями.
– В действительности я ничего подобного писать не буду.
– Может, мне подсказать вам, что вам следует написать?
– Сделайте одолжение.
– Я танцевала с весьма приятным молодым человеком, которого мне представил мистер Кинг; мы о многом говорили – он показался мне необыкновенно умным – надеюсь, я смогу узнать его ближе. Вот что я хочу, чтобы вы написали, мадам.
– Но, возможно, я не веду дневника.
– Возможно, вас нет в этой комнате, и меня нет рядом. В этих вопросах также возможны сомнения. Не вести дневник! Откуда ваши отсутствующие кузины смогут понять, как протекает ваша жизнь в Бате, если не из него? Как можно рассказывать о любезностях и комплиментах каждого дня так, как то положено, если не записывать их каждый вечер в дневник? Как можно запомнить, когда и в какое из ваших многочисленных платьев вы были одеты, описать цвет вашего лица и ваши прически во всем их многообразии, не прибегая постоянно к дневнику? Моя дорогая мадам, я не так уж невежественен в отношении нравов молодых леди, как вам хотелось бы верить; именно эта восхитительная привычка вести дневник во многом способствует формированию легкого стиля письма, которым так славятся дамы. Все признают, что талант писать приятные письма присущ исключительно женщинам. Возможно, природа тут приложила руку, но я уверен, что этому в значительной степени способствовала практика ведения дневника.
– Иногда я сомневалась, – возразила Кэтрин, – пишут ли дамы письма намного лучше, чем джентльмены! То есть, я бы не стала утверждать, что превосходство всегда было на нашей стороне.
– Насколько мне удалось заметить, распространенный стиль написания писем у женщин безупречен, за исключением трех моментов.
– И каковы же они?
– Присущее всем отсутствие главной темы, полное невнимание к длине предложений и частое пренебрежение правилами грамматики.
– Право, мне не стоило опасаться услышать комплимент. Вы не слишком высокого мнения о нас в этом плане.
– Я бы не стал утверждать как общее правило, что женщины пишут письма лучше, чем мужчины, так же как и то, что они поют дуэты мелодичнее или рисуют пейзажи искуснее. В любой области, в основе которой лежит вкус, совершенство довольно справедливо распределено между полами.
Тут в их разговор вмешалась миссис Аллен:
– Дорогая Кэтрин, – сказала она, – пожалуйста, вытащите эту булавку из моего рукава; боюсь, он все-таки порвался; мне будет очень жаль, если это так, это мое любимое платье, хотя материал стоил всего девять шиллингов за ярд.
– Так мне и следовало подумать, мадам, – сказал мистер Тилни, обратив внимание на муслин.
– Вы разбираетесь, в муслине, сэр?
– Именно так; я всегда покупаю галстуки сам и имею право претендовать на титул эксперта; и моя сестра часто доверяла мне выбор своего платья. Да вот на днях я купил ей одно, и все дамы, которые его видели, назвали это невероятно удачной покупкой. Материал стоил мне всего пять шиллингов за ярд, и это был настоящий индийский муслин.
Миссис Аллен была совершенно поражена его исключительностью.
– Мужчины обычно так мало обращают внимания на эти вещи, – сказала она. – Я никогда не могу заставить мистера Аллена отличать одно платье от другого. Вы, должно быть, большое утешение для своей сестры, сэр.
– Надеюсь, это так, мадам.
– В таком случае, сэр, что вы думаете о платье мисс Морланд?
– Оно очень красивое, мадам, – сказал он, внимательно рассматривая его, – но я думаю, оно плохо перенесет стирку; боюсь, оно начнет обтрепываться.
– Как вы можете быть таким… – сказала Кэтрин, смеясь. Она чуть было не произнесла «нелюбезным».
– Я полностью разделяю ваше мнение, сэр, – ответила миссис Аллен, – и я сказала об этом же мисс Морланд, когда она его купила.
– Но знаете ли, мадам, муслин никогда не пропадет; мисс Морланд найдет достаточно материала для платка, или чепца, или даже плаща. Муслин никогда не считается запасенным впустую. Я слышал, как моя сестра говорила об этом раз сорок, когда не задумываясь покупала больше, чем хотела, или небрежно разрезала его на куски.
– Бат – очаровательное место, сэр; здесь так много хороших магазинов. К сожалению, мы обитаем в деревне; в Солсбери много привлекательных магазинов, но ехать уж очень далеко – восемь миль – это много; мистер Аллен утверждает, что девять, по его измерениям; но я уверена, что не больше восьми; и это так утомительно – я возвращаюсь смертельно уставшей. А здесь можно выйти на улицу и купить все необходимое за пять минут.
Мистер Тилни был достаточно любезен, чтобы проявить интерес к ее речам; и она продолжала обсуждать с ним тему муслинов, пока танцы не возобновились. Кэтрин, слушая их разговор, опасалась, что он слишком увлекся причудами других.
– О чем вы так серьезно думаете? – спросил он, когда они шли обратно в зал для танцев. – Надеюсь, не о вашем кавалере, потому что, судя по вашему покачиванию головой, ваши размышления неодобрительны.
Кэтрин покраснела и ответила:
– Я вообще ни о чем не думала.
– Это, безусловно, уклончиво и многозначительно, но я бы предпочел услышать сразу, что вы мне просто не хотите ничего рассказывать.
– Ну тогда я этого делать не буду.
– Спасибо; теперь мы быстро узнаем друг друга, поскольку я имею право подшучивать над вами на эту тему при каждой нашей встрече, а ничто в мире не способствует сближению лучше, чем это.
Они снова танцевали; и, когда вечер подошел к концу, расстались, с сильным желанием, по крайней мере, со стороны дамы, продолжить знакомство. Думала ли она о нем, попивая подогретое вино, разбавленное водой, и готовясь ко сну; о чем ей мечталось, когда она уже была в постели, установить невозможно; но я надеюсь, что это был не более чем легкий сон или, в лучшем случае, утренняя дрема; ибо если верно, как утверждал один известный писатель, что ни одной молодой леди не может быть ни малейшего оправдания, если она влюбится до того, как джентльмен признается ей в любви, то должно быть очень неприлично, чтобы молодая леди видела во сне джентльмена до того, как станет известно, что джентльмен видел во сне ее. Возможно, мистеру Аллену еще не приходило в голову, насколько подходящим был мистер Тилни в качестве вздыхателя или возлюбленного, но он был уверен, что тот вполне подходит в качестве обычного знакомого для его юной подопечной; ведь он еще в начале вечера постарался узнать, кто ее партнер, и был удовлетворен тем, что мистер Тилни оказался священником и принадлежал к весьма уважаемой семье из Глостершира.
ГЛАВА 4
На следующий день Кэтрин в нетерпении поспешила в галерею, уверенная, что увидит мистера Тилни до полудня, и готовая встретить его улыбкой; но никакой улыбки, однако, не потребовалось – мистер Тилни не появился. В тот день любого из посетителей этого места можно было увидеть в то или иное популярное в Бате время променадов, кроме него самого; толпы людей постоянно входили и выходили, поднимались и спускались по ступеням; люди, до которых никому не было дела и которых никто не хотел увидеть – отсутствовал только он.
– Какое восхитительное место Бат, – поделилась миссис Аллен, когда они сели возле больших часов, после того как обошли весь зал и устали, – и как было бы приятно, если бы у нас здесь были знакомые.
Это высказывание так часто звучало впустую, что у миссис Аллен не было особых оснований надеяться, будто сейчас оно принесет больше пользы; но нам говорят: «не сдавайтесь, если вы действительно чего-то хотите», потому что «если вы будете настойчивы, то добьетесь желаемого»; и неустанное усердие, с которым она каждый день желала одного и того же, наконец-то получило свою заслуженную награду, ибо едва она села, как дама примерно ее возраста, оказавшаяся рядом с ней и внимательно наблюдавшая за ней несколько минут, обратилась к ней с большой любезностью: «Думаю, мадам, я не ошибаюсь; прошло много времени с тех пор, как я имела удовольствие видеть вас, но разве ваше имя не Аллен?». На этот вопрос был дан положительный ответ, и незнакомка сразу же назвала свое имя, Торп; и миссис Аллен сразу узнала черты бывшей одноклассницы и близкой подруги, которую она видела лишь однажды после замужества, да и то много лет назад. Их радость от этой встречи была велика, и это неудивительно, ведь последние пятнадцать лет они были вполне довольны тем, что ничего не знали друг о друге. После обмена комплиментами по поводу внешности, они заметили, как быстро пролетело время с тех пор, как они виделись в последний раз, как мало думали о встрече в Бате и как приятно было увидеть старую подругу, и приступили к расспросам и обмену сведениями о своих семьях, сестрах и кузенах, в разговоре гораздо охотнее изливая, нежели воспринимая информацию, и почти не слушая друг друга.
Однако у миссис Торп было одно большое преимущество перед миссис Аллен как у рассказчицы из семьи, в которой были дети; и когда она подробно рассказывала о талантах своих сыновей и красоте дочерей, когда она описывала их различное положение и взгляды – Джон учится в Оксфорде, Эдвард работает в Merchant Taylors, а Уильям служит во флоте – и что все они более любимы и уважаемы в своем положении, чем любые другие на их месте, миссис Аллен не могла поделиться подобной информацией, не могла описать подобных триумфов не желающей слушать и не верящей ни единому слову подруге, и была вынуждена сидеть и делать вид, что слушает все эти материнские излияния, утешаясь, однако, открытием, которое вскоре сделал ее острый глаз, что кружево на пелиссе миссис Торп было и наполовину не таким красивым, как на ее собственном.
– А вот и мои дорогие девочки, – воскликнула миссис Торп, указывая на трех элегантных девушек, которые, взявшись за руки, направлялись к ней. – Дорогая миссис Аллен, я очень хочу представить их вам; они будут так рады вас видеть: самая высокая – Изабелла, моя старшая дочь; разве она не прекрасна? Остальные тоже очень милы, но, я думаю, Изабелла самая красивая.
Все мисс Торп были представлены; то же было сделано относительно мисс Морланд, о которой на короткое время забыли. Имя, казалось, поразило всех; и, после того как старшая молодая леди с большой учтивостью поговорила с ней, она вслух заметила остальным:
– Как же мисс Морланд похожа на своего брата!
– Вот так так! – воскликнула мать, и все повторили за ней два или три раза: – Любой узнал бы в ней его сестру!
Кэтрин на мгновение удивилась; но едва миссис Торп и ее дочери начали рассказывать историю своего знакомства с мистером Джеймсом Морландом, как она вспомнила, что ее старший брат недавно подружился с молодым человеком из своего колледжа по фамилии Торп; и что последнюю неделю рождественских каникул он провел в его семье недалеко от Лондона.
После того, как все объяснилось, мисс Торп высказала много любезностей и выразила желание познакомиться с ней поближе, что они уже могут считаться подругами благодаря дружбе своих братьев и т.д., что Кэтрин с удовольствием выслушала и ответила всеми возможными витиеватыми выражениями; и, в качестве первого доказательства дружбы, вскоре ее пригласили взять под руку старшую мисс Торп и пройтись с ней по залу. Кэтрин была в восторге от такого расширения круга своих знакомств в Бате и почти забыла о мистере Тилни, разговаривая с мисс Торп. Дружба, безусловно, является лучшим бальзамом от мук разочарованной любви. Беседа их вращалась вокруг тех тем, которые непринужденный разговор, как правило, затрагивает в процессе сближения двух молодых леди: платья, балы, флирт и другие не менее важные вещи. Однако мисс Торп, будучи на четыре года старше мисс Морланд и, по меньшей мере, на четыре года более опытной, имела явное преимущество в обсуждении подобных вопросов; она могла сравнить балы в Бате с балами в Танбридже, здешнюю моду с модой в Лондоне; могла корректировать мнение своей новой подруги о многих предметах изысканной одежды; могла распознать флирт между любым джентльменом и леди, которые всего лишь улыбались друг другу; и разгадать истинный смысл, скрывающийся за циркулирующими суждениями толпы. Эти качества вызывали должное восхищение у Кэтрин, для которой они были совершенно новыми; и уважение, которое они, естественно, вызывали, могло бы быть слишком велико для лишь наметившейся близости, если бы не непринужденная веселость мисс Торп и ее частые выражения восторга от этого знакомства, которые смягчили всякое чувство благоговения и оставили лишь нежную предрасположенность. Их растущая привязанность не ограничивалась полудюжиной проходов по галерее, а требовала, чтобы, когда они все вместе покидали ее, мисс Торп сопровождала мисс Морланд до самой двери дома мистера Аллена; и чтобы там они расстались самым ласковым и долгим рукопожатием, узнав, к их взаимному облегчению, что они увидятся в театре вечером и помолятся в одной часовне на следующее утро. Затем Кэтрин сразу же побежала наверх и наблюдала из окна гостиной за тем, как мисс Торп идет по улице; восхищалась изящной походкой, модными силуэтом и платьем; и испытывала, вполне заслуженно, благодарность за возможность обрести такую подругу.
Миссис Торп была вдовой, причем не очень богатой; она была добродушной, благонамеренной женщиной и очень снисходительной матерью. Ее старшая дочь обладала необыкновенной красотой, а младшие, не сомневаясь, что они такие же красивые, как их сестра, подражали ее манерам и одевались в том же стиле, в чем добились больших успехов.
Этот краткий рассказ о семье призван заменить необходимость подробного описания прошлых злоключений и страданий самой миссис Торп, которое в противном случае заняло бы три или четыре последующие главы; в которых можно было бы изложить никчемность лордов и поверенных, а также воспроизвести в подробностях беседы, состоявшиеся двадцать лет назад.
ГЛАВА 5
Вечером того же дня в театре Кэтрин была занята не столько ответами на кивки и улыбки мисс Торп, хотя это, безусловно, отнимало у нее много свободного времени, сколько тем, чтобы удержаться от поисков мистера Тилни в каждой ложе, до которой мог дотянуться ее взор; но искала она его напрасно. Мистера Тилни театр привлекал не более, чем галерея минеральных источников. Она надеялась, что на следующий день ей повезет больше; и когда ее пожелания хорошей погоды исполнились, и она увидела, что утро прекрасно, она почти не сомневалась в этом; ведь в такое ясное воскресенье в Бате все дома пустеют, и весь свет собирается в подобные дни, чтобы прогуляться и поделиться со своими знакомыми восторгами по поводу того, какой это великолепный день.
Как только богослужение закончилось, Торпы и Аллены с радостью присоединились друг к другу; и, пробыв достаточно долго в галерее, чтобы убедиться, что толпа невыносима и что здесь не увидишь ни одного благородного лица, что, впрочем, каждый обнаруживает во всякое воскресенье в течение всего сезона, они поспешили в Кресент, чтобы подышать свежим воздухом в более приятной обстановке. Здесь Кэтрин и Изабелла, взявшись за руки, снова вкусили сладость дружбы в непринужденной беседе; они много и с большим удовольствием разговаривали; но Кэтрин снова была разочарована в своей надежде опять встретить своего партнера по танцам. Его нигде не было видно; все поиски его были одинаково безуспешны: в утренних залах или на вечерних собраниях; ни в Верхнем, ни в Нижнем залах, ни на балах для публики изысканной, ни в собраниях попроще; не было его ни среди гуляющей публики, ни среди гарцующих верхом, ни среди двигавшихся в экипажах. Его имени не было в книге посетителей галереи, и любопытство ничего более предложить не могло. Должно быть, его уже нет в Бате. И все же он не упоминал, что его пребывание будет столь коротким! Эта таинственность, всегда столь подобающая герою, еще более способствовала в воображении Кэтрин привлекательности его личности и манер, и разожгла ее желание разузнать о нем побольше. От Торпов она ничего не смогла узнать, поскольку они пробыли в Бате всего два дня, прежде чем встретились с миссис Аллен. Однако это была тема, которую она часто затрагивала в разговорах со своей прекрасной подругой, от которой, в свою очередь, получала всяческое поощрение продолжать думать о нем; и поэтому впечатление от него на ее воображение не ослабевало. Изабелла была совершенно уверена, что он, должно быть, очаровательный молодой человек, и была также уверена, что он, должно быть, был в восторге от ее дорогой Кэтрин и поэтому скоро вернется. Ей он нравился больше от того, что был священником, – ибо она должна признаться, что очень симпатизирует такому занятию; и что-то вроде вздоха вырвалось у нее, когда она это сказала. Возможно, Кэтрин ошибалась, не спросив о причине такого нежного чувства, – но ей не хватало опыта в тонкостях любви или обязательствах дружбы, чтобы знать, когда уместна деликатная насмешка, а когда следует полагаться на доверие.
Миссис Аллен теперь была совершенно счастлива – ее вполне устраивал Бат. Она нашла знакомых, и ей повезло встретить среди них семью очень достойной старой подруги; и, как вершина удачи, эти друзья были одеты далеко не так дорого, как она сама. Ее ежедневными выражениями больше не были: «Как жаль, что у нас нет знакомых в Бате!», они сменились на: «Как я рада, что мы встретились с миссис Торп!», и она с таким же рвением способствовала общению двух семей, как и ее юная подопечная и сама Изабелла; она не бывала удовлетворена прошедшим днем, если не проводила большую его часть рядом с миссис Торп в том, что они полагали беседой, но в которой почти никогда не было обмена мнениями и редко обнаруживалась хоть какая-то интересующая обеих тема, потому что миссис Торп говорила в основном о своих детях, а миссис Аллен – о своих платьях.
Дружба между Кэтрин и Изабеллой развивалась быстро, как и началась, и они так стремительно переходили от одной градации нежности к другой, что вскоре у них не оставалось новых доказательств этой дружбы ни перед друзьями, ни перед самими собой. Они называли друг друга по имени, всегда шли рука об руку, подкалывали друг другу шлейфы на танцах и не расставались будучи в компании; и даже если дождливое утро лишало их других удовольствий, они оставались непреклонны в своем стремлении встретиться, несмотря на сырость и грязь, и уединялись, чтобы вместе читать романы.
Да-да, романы; ибо я не приму неблагородный и неразумный обычай, столь распространенный среди романистов, унижать своими презрительными осуждениями такие произведения, часть которых они сами же и создают, присоединяясь к своим злейшим врагам в присвоении самых резких эпитетов таким творениям и почти никогда не позволяя их читать своей героине, которая, если случайно возьмет в руки роман, непременно с отвращением отвергнет его безвкусно написанные страницы. Увы! Если героиня одного романа не пользуется покровительством героини другого, то от кого она может ожидать защиты и уважения? Я не могу это одобрить. Оставим критикам право по своему усмотрению изливать подобные фантазии и, комментируя каждый новый роман, произносить избитые фразы о том мусоре, который сейчас обсуждает пресса. Давайте не будем лишать друг друга уважения; мы – раненные существа. Хотя наши произведения доставили больше беспредельного и искреннего удовольствия, чем произведения любой другой литературной корпорации в мире, ни один вид творчества не подвергался столь беспощадной критике. Наши враги, ведомые гордостью, невежеством или модой, почти так же многочисленны, как и наши читатели. И хотя способности девятисотого сочинителя сокращенной версии «Истории Англии» или человека, который собирает и публикует в одном томе около дюжины строк из Мильтона, Поупа и Прайора, добавляя статью из «Очевидца» и главу из Стерна, восхваляются тысячами перьев, кажется, существует почти всеобщее желание принизить способности и недооценить труд романиста, а также принизить те произведения, которые могут похвастаться лишь оригинальностью, остроумием и вкусом. «Я не любительница романов – я редко заглядываю в романы – не думайте, что я часто читаю романы – это действительно очень неплохо для романа». Такова распространенная риторика. «А что вы читаете, мисс…?» – «О! Это всего лишь роман!» – отвечает молодая леди, откладывая книгу с притворным безразличием или мимолетным стыдом. «Это всего лишь «Цесилия», или «Камилла», или «Белинда»9[9]; или, короче говоря, всего лишь какое-то произведение, в котором проявляются величайшие умственные способности, в котором видно наиболее глубокое знание человеческой природы, наиболее удачное описание ее многообразия, самые живые излияния остроумия и юмора передаются миру самым изысканным языком. Теперь, если бы эта молодая леди держала в руках выпуск журнала «Очевидец» вместо подобного романа, как бы гордо она продемонстрировала книгу и произнесла ее название; хотя шансы на то, что она заинтересуется какой-либо частью этого объемного издания, содержание и манера которого не вызовут отвращения у молодого человека со вкусом, невелики: суть его статей так часто состоит в изложении невероятных обстоятельств, неестественных персонажей и тем для обсуждений, которые больше никого из ныне живущих не интересуют; а язык их зачастую настолько груб, что не дает никакого благоприятного представления о том времени, которое можно было бы стойко перенести.
ГЛАВА 6
Приведенный ниже разговор, состоявшийся между двумя подругами в галерее однажды утром на восьмой или девятый день знакомства, послужит примером их очень теплой привязанности, а также деликатности, осмотрительности, оригинальности мысли и литературного вкуса, которые подчеркивают естественность вышеупомянутой привязанности. Они встретились, условившись заранее; и поскольку Изабелла приехала почти на пять минут раньше своей подруги, первым делом, естественно, она сказала:
– Мое милое дитя, что могло заставить вас так опоздать? Я ждала целую вечность!
– Да, пожалуй! Мне очень жаль, но я действительно думала, что я успеваю вовремя. Это всего лишь случайность. Надеюсь, вы здесь недавно?
– О! По крайней мере, последние десять веков. Я уверена, что нахожусь здесь уже полчаса. А теперь давайте сядем в другом конце комнаты и с пользой и удовольствием проведем время. У меня есть сотня вещей, которые я хочу вам сказать. Во-первых, я так боялась, что сегодня утром дождь пойдет как раз когда я собиралась отправиться в путь; казалось, будет очень сильный ливень, и это стало бы мукой для меня! Знаете, я только что видела в витрине магазина на Милсом-стрит самую красивую шляпку, какую только можно себе представить – очень похожую на вашу, только с алыми лентами вместо зеленых; мне очень захотелось такую же. Но, моя дорогая Кэтрин, чем вы занимались все это утро? Читали ли вы «Удольфские тайны»10[10]?
– Да, я читаю роман с самого пробуждения; и я добралась до черной завесы.
– Неужели? Какая прелесть! О! Я бы не стала рассказывать вам, что черная вуаль скрывает от всего мира! Разве вас не снедает любопытство?
– Да, конечно! Что же это может быть? Но не говорите мне – я ни за что не позволю себе услышать. Я знаю, что это должен быть скелет, я уверена, что это скелет Лаурентины. Ах! Я в восторге от книги! Я бы хотела всю жизнь посвятить ее чтению. Уверяю вас, если бы не встреча с вами, я бы ни за что на свете не оторвалась от нее.
– Милое мое дитя! Как же я вам благодарна; когда вы закончите читать «Удольфо», мы вместе почитаем «Итальянца»11[11]; и я составила для вас список из десяти или двенадцати подобных произведений.
– Да, конечно! Я ужасно рада! Что же это будет?
– Я прямо сейчас скажу вам их названия; вот они, в моей записной книжке. «Замок Вольфенбах», «Клермон», «Таинственные предупреждения», «Некромант из Шварцвальда», «Полуночный колокол», «Рейнский сирота» и «Жуткие тайны»12[12]. Нам этого хватит надолго.