Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон

Пролог

В жизни каждой женщины наступает день (и наступает очень быстро), когда она впервые начинает понимать, что Время, этот жнец, не прошло мимо, не заметив ее. Ранняя молодость может пройти с очень слабым сожалением, что почка распустилась, потому как потом она превратилась в великолепный цветок. А вот увядание женственности – совсем другое дело. Старость не предлагает никакой компенсации за те радости, которые отнимает. Я узнала об этом от тех, кто пережил подобное, потому что говорю на основании чужих слов, ведь сама от Времени получила только легкий намек.

Я сидела за туалетным столиком, расчесывая волосы (постоянная привычка, отнимающая много времени), и вот среди черных прядей (когда я была девочкой, они были не такие черные) заметила один белый волос. Я такое видела у себя впервые, поэтому посмотрела на него с сомнением и выделила среди собратьев, дабы посмотреть, весь ли он белый. Вырвать и сделать вид, будто его никогда не было? Или действовать экономно, потому из воло́с можно сделать парик, выкрасить его и молчать о предательстве одного из них?

Я улыбнулась глупой мысли. Что за переполох из-за единственного седого волоска! Я видела двадцатилетних девушек с белыми волосами, и выглядели они как лаванда. А об одном-единственном волосе буду думать как о сувенире из тревожного прошлого, а не как о предвестнике старости. С этой мыслью я провела по волосам щеткой и погребла белый среди остальных, как погребла печали и страшный опыт, которые несколько лет назад могли бы сделать меня седой.

Но эта стеклянистая нить, спрятанная среди других волос, вызывает много воспоминаний. Те ужасные дни остались позади. Я могу смотреть на них без волнения – нет, с безмятежным интересом. Может, рассказать о них? Почему бы и нет? Написать – не означает опубликовать. А если, возможно, ни один глаз, кроме моих, не увидит эти строки, пока не догорит свеча моей жизни, то какая мне разница, вызовут ли они хвалу или осуждение, сочувствие или проклятие? Я ничего не жду от голоса потомства.

Глава 1. Роковой удар

Мне легко решить, с какого момента начать свой рассказ. В некоторые жизни роковое и значительное проникает постепенно, события начинаются незаметно и развиваются постепенно, и приходится, подобно собаке-ищейке, возвращаться по следу в прошлое, чтобы установить начало. Со мной было совсем по-другому. Безмятежные, однообразные, тихие годы уходили без счета, от детства до юности, от юности до зрелости, когда в один момент прогремел, как труба, голос судьбы и в одно мгновение все изменилось.

«Счастлив народ, у которого нет истории», как было сказано. Но это справедливо и для отдельного человека. Так, во всяком случае, учит меня опыт; ибо в тот момент, когда началась данная история, моя жизнь погрузилась в хаос несчастья и катастрофы.

Как хорошо я помню этот дань, даже этот миг, когда обрушился удар как гром с безоблачного неба. Я сидела в своей маленькой комнате на втором этаже, внимательно читая и время от времени останавливаясь, чтобы обдумать прочитанное. Я читала «Историю Англии восемнадцатого века» Лекки, а именно – период королевы Анны. И наткнулась на примечание, в котором была цитата из «Наблюдателя»[1]. Мне захотелось прочесть статью, откуда взята цитата. Я отложила книгу и стала очень тихо спускаться по лестнице, зная, что у отца в кабинете посетитель, возможно, клиент. Дойдя до поворота лестницы и увидев, что дверь кабинета полуоткрыта, я пошла еще тише, дабы не подслушать, о чем говорят в кабинете.

Библиотека, или книжная комната, как мы ее называли, расположена рядом с кабинетом, и, чтобы попасть в нее, мне нужно было пройти мимо полуоткрытой двери, что я и сделала на цыпочках, но быстро. До меня доносились только слабые звуки голосов. «Наблюдатель» на третьей полке у двери, ряд томов, переплетенных в телячью кожу цвета ржавчины, с потертой позолотой, придававшей пышность книгам и всегда мне нравившейся. Моя рука легла на третий том, когда я услышала, как мой отец сказал:

– Так вот как обстоит дело.

Я сняла том с полки, решив выйти из книжной комнаты и побыстрее подняться по лестнице, но успела пересечь порог и была как раз напротив входа в кабинет, как голос произнес очень отчетливо, хотя и негромко:

– Вы понимаете, Вардон, что получите за это семь лет тюрьмы?

Услышав эти ужасные слова, я остановилась, застыв, словно камень, с раскрытым ртом; дыхание замерло, я сжимала книгу, и только сердце беспорядочно стучало. Последовала словно бесконечная пауза, затем мой отец ответил:

– Я думаю, вряд ли, Отвей. Технически это, возможно, мелкий проступок.

– Технически, – повторил мистер Отвей.

– Да, технически. Полное отсутствие намерения обмануть значительно меняет положение. Тем не менее в целях обсуждения можно назвать это мелким проступком.

– И максимальное наказание за этот мелкий проступок – семь лет заключения, – сказал мистер Отвей. – А относительно вашего заявления об отсутствии намерения обмануть, вы, как опытный юрист, должны знать, что судьи не сочувствуют тем доверенным лицам, которые незаконно присваивают доверенные им средства.

– Незаконно присваивают! – воскликнул мой отец.

– Да, – подтвердил мистер Отвей. – Я говорю: незаконное присвоение. А как еще это назвать? Под вашу опеку были переданы некие денежные средства. Я пришел, чтобы от имени доверивших вам деньги лиц получить всю сумму, а вы говорите, что у вас ничего нет. Вы не только не можете вернуть эти деньги, вы не можете даже назвать дату, когда их вернете. И кажется, вы использовали чужие деньги для каких-то своих целей.

– Я их не потратил, – возразил мой отец. – Деньги в настоящее время закрыты, но не потеряны.

– Какой смысл это говорить? – спросил мистер Отвей. – Денег у вас нет, и вы не можете удовлетворительно объяснить их отсутствие. Значит, вы использовали деньги в своих личных целях, а когда их просят вернуть, вы не можете это сделать.

Мой отец ответил не сразу, и в наступившей тишине я слышала, как стучит мое сердце и шумит кровь в венах шеи. Наконец мой отец спросил:

– Что же вы собираетесь делать, Отвей?

– Делать! – повторил мистер Отвей. – Что я могу сделать? Мой долг, как доверенного лица, получить у вас эти деньги. Я должен защищать интересы лиц, которых представляю. И если вы незаконно присвоили все средства, у меня нет другого выхода.

– Вы хотите сказать, что предъявите мне иск?

– А что еще я могу сделать? Я не должен вносить личные соображения в дело о доверии, и даже если бы отказался это делать, то сделали бы доверенные лица.

Последовала тишина, показавшаяся мне бесконечной; потом мистер Отвей сказал немного другим тоном:

– У вас есть выход из этих неприятностей, Вардон.

– Неужели? – произнес мой отец.

– Да. Я хочу сделать вам предложение и сделаю его прямо. Предложение такое. Я готов вас выручить при условии, что женюсь на вашей дочери. Если вы согласитесь, в день бракосочетания я положу на ваш счет в банке пять тысяч фунтов с обязательством, что вы вернете этот долг, когда сможете.

– У вас есть основания считать, что моя дочь захочет выйти за вас? – спросил мой отец.

– Ни малейших, – ответил мистер Отвей, – но, возможно, она согласится, если ей изложат обстоятельства дела…

– Этого не будет! – прервал его мой отец. – Я скорее сяду в тюрьму, чем принесу в жертву счастье дочери!

– Вам придется подумать о ее счастье быстрей, Вардон, – заметил мистер Отвей. – Конечно, у нас разный возраст, но она скорее согласится быть женой пожилого человека, чем дочерью заключенного. Было бы справедливо предоставить ей возможность выбора.

– Это будет абсолютно несправедливо, – возразил мой отец. – Это означало бы, что я прошу ее принести себя в жертву, и она может быть настолько глупа, что согласится. И не забудьте, Отвей, я еще не осужден и, может, никогда не буду осужден. Всегда есть возможная альтернатива.

– О, – протянул мистер Отвей, – если в вашем распоряжении есть ресурсы, о которых вы прежде умалчивали, это в корне меняет дело. Но, насколько я понимаю, за душой у вас ничего нет. А что касается самопожертвования… не стоит так усердно давить на жалость. Ваша дочь вполне может быть счастлива в браке со мной.

– Что за вздор вы несете! – нетерпеливо воскликнул мой отец. – Вы что же, считаете Хелен дурой?

– Нет, – спокойно ответил мистер Отвей, – я определенно так не считаю.

– Вот именно. В таком случае, что вы имеете в виду, заявляя, будто она обретет счастье в таком союзе? Я стою на пороховой бочке…

– Которую сами же и наполнили, – вставил мистер Отвей.

– Пусть так, я сам ее наполнил! И вот являетесь вы с зажженной спичкой и говорите моей дочери: «Дорогая леди, я преданно люблю вас. Немедленно выходите за меня замуж, не то я разнесу вас и вашего отца в щепки». И вы всерьез полагаете, что после этого она согласится и будет жить с вами долго и счастливо? Клянусь Богом, Отвей, вы совершенно не разбираетесь в людях!

– Я готов рискнуть, – сказал мистер Отвей.

– Возможно, вы готовы, – сердито ответил мой отец, – но я не готов. Я скорее увижу свою бедную девочку в могиле, чем соглашусь, чтобы она на всю жизнь была прикована к хладнокровному шантажисту и негодяю…

– Спокойнее, Вардон! – осадил его мистер Отвей. – Выбирайте выражения. И прикройте дверь.

Я попятилась в библиотеку; шаги пересекли кабинет, и замок щелкнул. Эта заминка заставила меня очнуться. Понимая, что совершаю нечто недопустимое, но все еще находясь под впечатлением от услышанного, я быстро поставила книгу на место. Стараясь не дышать, я прокралась мимо кабинета и бросилась наверх. Удача была на моей стороне: стоило мне дойти до своей двери, как внизу снова послышались голоса – разговор возобновился.

– Вы очень неправильно смотрите на это дело, – сказал мистер Отвей.

– Возможно, – напряженно ответил мой отец. – И если все так, я готов к последствиям.

– Но эти последствия коснутся не вас одного.

– Всего хорошего, – был сухой и окончательный ответ. Дверь в коридоре захлопнулась, и я услышала, как мой отец медленно возвращается в кабинет.

Глава 2. Astra Cura

Когда дверь кабинета закрылась, я с ощущением физической и душевной усталости опустилась в кресло. Неожиданный шок от удивления прошел, сменившись тупым холодным ужасом, и я почувствовала себя больной и слабой. Вернулись обрывки поразительного разговора, который я услышала, бессвязные и в то же время отвратительно отчетливые, как шепот какого-то злого духа. Отдельные слова и фразы повторялись снова и снова, почти бессмысленно, но в то же время со смутной угрозой.

Постепенно, по мере того как я смотрела на сливающиеся строки книги, все еще лежащей открытой на столике для чтения, мысли мои становились менее хаотичными, заново связывались слова этого ужасного диалога, и я начала понимать их значение.

Семь лет тюремного заключения!

Таков был страшный припев песни рока, который пел мне дух несчастья. И гибель, страшная, отвратительная гибель моего отца и меня – таков смысл этого припева, не просто погружение в невыносимую бедность, но спуск в бездонную яму социальной деградации без всякой надежды на возрождение.

И это не самое худшее. Потому что постепенно, по мере того как мои мысли укладывались в логичную последовательность, я поняла: не бедность и социальный позор придавали этому приговору страшный смысл. Бедность можно преодолеть, позор – перенести, но когда я думала о том, как отца уводят от меня и бросают в тюрьму, когда мысленно видела его одетым в позорную одежду заключенного, видела, как он томится за тюремными стенами и плотно запертыми дверями, – то воображаемые картины казались мне невыносимыми. Это была смерть – по крайней мере для него, потому что он не сильный человек. А для меня?

И тут я вспомнила загадочные слова отца, которые не вполне поняла, услышав, но сейчас вспомнила с тревогой. «И не забудьте, Отвей, что я еще не осужден и, может, никогда не буду осужден. Всегда есть возможная альтернатива».

Эти слова явно удивили мистера Отвея, и он понял их неверно – как ссылку на какие-то неизвестные ресурсы. Но я не могла понять неправильно. Отец не раз обсуждал со мной этику самоубийства; на этот счет у него было неортодоксальное мнение. Я вспомнила недвусмысленные слова, которые он произнес во время нашего последнего разговора. «С моей стороны, – сказал он, – если я окажусь в таком положении, что продолжение жизни станет менее желательным, чем ее прекращение, я не буду колебаться и сменю менее желательное положение на более желательное».

Перед лицом такого заявления, сделанного, я была уверена, искренне и в здравом рассудке, как я могла сомневаться в смысле его слов о «возможной альтернативе»? Сможет ли культурный человек, обладающий положением, человек не очень крепкого здоровья, выдержать обвинение в уголовном преступлении, неизбежное осуждение и тюремный срок? Сочтет ли он желательным продолжение такой жизни? Абсолютно точно нет.

Воображение с ужасной жестокостью начало мучить меня отвратительными подробностями. Пистолетный выстрел, раздавшийся в ночи, испуганные слуги, жмущиеся в коридоре. Но нет, это не похоже на моего бедного отца. Такой грубый и кровавый метод скорее подходит охваченному ужасом беглецу, а не тому, кто способен на обдуманный и упорядоченный уход. Потом я увидела себя: в тусклом утреннем свете стучу в дверь его спальни… стучу, стучу… и наконец приоткрываю дверь или, может, распахиваю ее. Я заглядываю в темную комнату… О, как это ужасно ярко и отчетливо! Холодный рассвет пробивается сквозь ставни, кровать с пологом, едва видная фигура, неподвижная и молчаливая в тени. Ужасно! Ужасно!

Потом мгновенно сцена меняется. Я вижу человека в нашей прихожей, человека в мундире, железнодорожного носильщика или инспектора. Он смущенно говорит о странном и ужасном происшествии на железной дороге… И опять эта страшная фантасмагория сменяется другой сценой: я вижу поисковую группу с фонарями вокруг мелового карьера, медленно идут четыре человека, они несут что-то завернутое.

– Милостивый Боже! – воскликнула я, поднеся руки ко лбу. – Возможен ли такой ужас? Нет ли другого пути?

После этого меня охватило холодное спокойствие, не приносящее утешения, но в какой-то степени дающее облегчение. Потому что, возможно, все-таки есть другой путь. Конечно, мой отец отверг предложение мистера Отвея, и я настолько привыкла беспрекословно повиноваться ему, что после его отказа альтернатива перестала для меня существовать. Но теперь, когда надо мной нависла страшная угроза, я вспоминала страшные слова и спрашивала себя, действительно ли закрыт этот путь спасения. Что касается моего отца, у меня не было сомнений: он никогда не согласится, и простая постановка вопроса только ускорит катастрофу. Относительно мистера Отвея – то, как отец встретил и отверг его предложение, казалось, полностью закрывает эту тему. Отец назвал его шантажистом и негодяем и использовал такие оскорбительные слова, что кажется трудным и неприятным поднимать этот вопрос. И все же это мелочь. Когда идешь на виселицу, на неудобную обувь не жалуешься.

Что касается моих наклонностей, то они к делу не относятся. Жизнь и доброе имя моего отца должны быть спасены, если только возможно, и кажется, да – за определенную цену. Но возможно или нет, зависит от мистера Отвея.

Я вспомнила все, что знала об этом человеке, который в данный момент стал вершителем судьбы моего отца и моей. Я мало знакома с ним, хотя встречала довольно часто и иногда думала, какова его профессия, если она у него есть. Судя по его явному знакомству с юридическими проблемами, я предположила, что он адвокат. Но обычной практики у него нет, и его бизнес, каким бы он ни был, как будто предполагает частые поездки. Это все, что я о нем знала. Если говорить о внешности, то это рослый неуклюжий человек с еврейскими чертами лица, думаю, на несколько лет старше моего отца, вежливый и добродушный в каком-то тяжеловатом стиле, но совершенно неинтересный. Не могу сказать, нравился он мне или не нравился. Вряд ли стоит говорить, что сейчас я думала о нем с отвращением, потому что, даже если он не был шантажистом и негодяем, как сказал отец, он пытался очень жестоко воспользоваться трудностями моего родителя, не говоря уже о черством, циничном равнодушии ко мне и к моим желаниям и интересам.

Может показаться странным, что я нисколько не винила отца. Но так оно было. Мне он казался только жертвой обстоятельств. Несомненно, он поступил в чем-то неосмотрительно, возможно, неправильно. Но неосмотрительность и правильность не те качества, которыми руководствуется в своих суждениях женщина – а мой отец бывал слишком щедр и великодушен, – когда решает, кому сочувствовать. Что касается его честности и добросовестности, я никогда ни на мгновение в них не сомневалась; к тому же он сам сказал, что его не могут обвинить ни в каких нечестных, мошеннических действиях. Я понятия не имела, что он сделал. Да и не очень интересовалась. Меня заботили не его действия, а их последствия.

Мои размышления прервал виноватый стук в дверь, вслед за чем появилась наша служанка.

– Прошу прощения, мисс Хелен, должна ли я подать чай мистеру Вардону в кабинет или он будет пить с вами?

Этот вопрос привел меня из области трагедии и катастрофы, в котором блуждали мои мысли, к мелочам повседневной жизни.

– Пойду спрошу его, Джесси, – ответила я, – и ты можешь не ждать. Я тебе передам, что он сказал.

Я быстро спустилась по лестнице, но перед дверью кабинета остановилась, снова испытав ужас, недавно охвативший меня. Что, если он поднимет эту тему и скажет мне нечто ужасное? Или, может, уже сейчас… Я подняла дрожащую руку, легко постучала и вошла. Отец сидел за столом, перед ним – небольшая пачка подписанных и запечатанных писем, и, когда я стояла с рукой на ручке двери, он взглянул на меня со своей обычной приветливой улыбкой.

– Приветствую, о дама в лазоревом костюме, – сказал он, поворачиваясь в своем вращающемся кресле, – и как поживает королева Анна?

– Хорошо, спасибо, – ответила я.

– Слава богу! Я слышал о ее безвременной кончине. Всего лишь слух, выдумка проклятых газетчиков. Или, возможно, меня привел в заблуждение игривый и неистовый Лекки?

Причудливая игривость речи, обычная для него, возможно, именно по этой причине вызвала у меня смутные опасения. Не такого я ожидала после того ужасного разговора. Разрядка напряжения после моих трагических мыслей была слишком неожиданной, переход к обычному – слишком резкий и крутой. Я села к отцу на колени, как делала часто, несмотря на то что стала большой, и провела рукой по его редким седым волосам.

– Знаешь, – сказала я, отчаянно цепляясь за обычное, – что ты лысеешь? Я отчетливо виду кожу твоей головы.

– А почему бы и нет? – спросил он. – Думаешь, у меня волосы растут из черепа? Но долго не будешь такое видеть. Я слышал о непогрешимом восстановителе волос.

– Не может быть!

– Может. Гарантирует рост кудрей даже на пузыре с жиром. Купим бутылочку и попробуем на обратной стороне ковра. И если результат будет удовлетворительный, засунем Исава[2] во второй ряд.

– Ты очень легкомысленный старик, отец, – сказала я. – Ты это знаешь?

– Я на это надеюсь, – ответил он. – И опять скажу: почему бы и нет? Если человек становится слишком стар, чтобы дурачиться, ему пора на кладбище. Мне дадут чай?

– Будешь пить один или вместе со мной?

– Что за вопрос? – воскликнул он. – Я разве впал в старческое слабоумие? Должен пить чай в затхлом одиночестве, когда могу насаждаться улыбками прекрасной девушки? Прочь! Нет, я скажу тебе, что мы будем делать, Джимми. Позвоню в офис и узнаю, есть ли глупости, которые могут оторвать меня от серьезных занятий, и, если ничего нет, мы будем пить чай в мастерской, а потом поработаем над ведерком для угля.

– Закончим его? Но там очень много работы.

– Вот мы эту работу и выполним.

– Но почему такая спешка? Нет никакой причины, чтобы не заканчивать сегодня вечером.

– Причин нет, но эта вещь у нас слишком долго. Лучше доделать и начать что-нибудь другое. Теперь иди и позаботься о чае, а я позвоню Джексону.

Он повернулся к телефону, а я пошла передавать распоряжение служанке и приводить в порядок мастерскую, чтобы мы могли без помех приняться за работу. Кажется, следует несколько слов сказать об этой работе.

Мой отец по природе должен бы стать ремесленником. Но не стал. Он никогда не был так счастлив, как когда что-то изготовлял своими руками, и руки эти были очень искусные, с врожденной способностью ловко управляться с любыми материалами, инструментами и приспособлениями. И к своему прирожденному мастерству он добавил глубокие знания методов и процессов. Он превосходный столяр, восхитительный механик и очень неплохой гончар. В нашем доме множество результатов его изобретательности: стулья, буфеты, часы, каминные решетки, глиняные вазы; даже наши велосипеды были построены, вернее, собраны им, а бронзовый молоток на двери создан им из отливки, полученной в мастерской. Если бы его способности к дизайну не уступали мастерству рук, он создавал бы произведения искусства. Но такого таланта у него не было. Предоставленный самому себе, он добивался только гладкой поверхности и механической точности. Но он знал свои ограничения и очень старался, чтобы я овладела мастерством дизайна; обладая природным даром в этом отношении, я помогала ему, делая наброски и чертежи и внося поправки в ходе работы над ними. Но мои обязанности этим не ограничивались. В нашей счастливой единой жизни я была его помощником, его подмастерьем (его прорабом, как он любил говорить) и его постоянным компаньоном – в доме, в мастерской и в наших прогулках.

Служанка Джесси поставила поднос с чаем на свободное место в углу верстака, а я осматривала нашу последнюю совместную с отцом работу – бронзовое ведерко для угля, дизайн которого основан на римском шлеме. Я видела этот шлем в Британском музее. Работы было гораздо больше, чем на один вечер, прежде чем она будет окончена. Нужно поправить украшения на ножке, саму ее припаять, ручку приклепать к ушкам, не говоря уже о протравливании, очистке и окислении. Колоссальная работа для одного вечера.

Но не объем работы тревожил меня, ведь я знала, что отец любит работать руками. Смутное тревожное впечатление вызвало желание отца выполнить работу как можно скорее, обязательно закончить. Это совсем на него не похоже. У него не только было неисчерпаемое терпение подлинного мастера, но и привычка долго держать уже будто законченную работу, чтобы он мог с ней любовно возиться, гладить и полировать, приводить в еще большую готовность.

Откуда такая срочность, такое нетерпение? И когда я задала себе этот вопрос, все страхи вернулись ко мне. Сердце снова тревожно сжалось; меня вновь охватил ужас перед невидимой грозовой тучей, что нависла над нами, готовая в любой миг обрушиться и уничтожить нас.

Но у меня было мало времени на эти мрачные, тревожные мысли. Телефонный звонок в кабинете подсказал мне, что отец закончил разговор со своим клерком, и через несколько мгновений он вошел в мастерскую и стал снимать пиджак.

– Где твой фартук, Джимми? – спросил он. (Это имя возникло на основании его старой выдумки, будто меня зовут Джемима.)

– Нам некуда торопиться, дорогой папа, – ответила я. – Дай человеку мирно выпить чай. И сядь как христианин.

Он послушно сел на стул, я подала ему чай, но через минуту снова вскочил и, держа чашку в руке, направился к тому краю верстака, где лежала работа.

– Я думаю, не стоит ли ее немного обжечь, – сказал он, беря в руки бронзовую ножку и осматривая незаконченное место. – Нельзя делать ее слишком мягкой. Думаю, я так и сделаю. Немного побьем молотком на подставке, после того как припаяем. Это сделает ее тверже.

Он положил ножку, но только для того, чтобы поднести спичку к большой сварочной горелке. Я с бьющимся сердцем смотрела, как он стоит, держа в одной руке чашку чая, а другой зажимает ножку в щипцы и подносит к ревущему пурпурному пламени. Что означает эта необычная, тревожная спешка, стремление побыстрее закончить то, что в конечном счете всего лишь работа ради удовольствия? Предвещает ли это какую-то перемену, которую он видит яснее меня? Побуждает ли его инстинкт мастера, сопровождающий поворот очередной страницы жизни? Или – какая ужасная мысль! – он пишет «Конец», прежде чем закрыть том?