Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон

Глава 4. Одиннадцатый час

Чем ближе подходила к нашему дому, тем страшнее мне становилось; я начала задыхаться, дрожали ноги и руки, и я была вынуждена остановиться. Меня охватил ужас. В сознании возникали картины, неопределенные, но невыразимо страшные, похожие на кошмарные видения. Я сжимала в кармане драгоценное письмо об освобождении и стискивала зубы, стараясь не думать о том, что может меня ждать в конце пути.

Наконец я увидела дом. Он был темен, освещались только да окна наверху, там спальни слуг. Как обычно, слуги рано ложатся спать: наш дом встает рано. Это казалось успокаивающим, но только немного. Я неслышно открыла калитку (не знаю почему, я инстинктивно избегала малейших звуков), прошла по садовой тропинке и своим ключом открыла дверь. Бросила быстрый испуганный взгляд на темную прихожую. Посмотрела на вешалку для шляп. Очевидно, отец еще не вернулся: на обычных местах не было трости и одной его шляпы. Я взглянула на высокие часы и отметила, что нет еще половины десятого. Посмотрела через открытую дверь на темную дорогу и какое-то время слушала, не раздадутся ли шаги; потом просунула письмо в ящик – я видела, что он пуст, – зажгла одну из свечей со стола в прихожей и, заглянув в кабинет, в библиотеку и мастерскую, стала тихо подниматься по лестнице.

Вначале я зашла в спальню отца и при свете свечи и газа, который оставила служанка, внимательно ее осмотрела. Проверила предметы на каминной доске и на туалетном столике, даже открыла небольшую аптечку и обследовала коллекцию бутылочек и коробок, иногда останавливаясь, не услышу ли шаги, чужие или знакомые, как решит судьба. Но, как ни прислушивалась, как ни искала, ничего необычного не нашла, ничего, что могло бы укрепить мои подозрения. Все детали этой комнаты мне знакомы, ведь с самого детства моей обязанностью было следить, чтобы в вещах отца всегда сохранялся порядок, чтобы слуги ничего не трогали. Все находилось на месте, не появилось ничего нового, необычного или зловещего.

Закончив осмотр, я по коридору тихо прошла в свою спальню у лестничной площадки и, включив газ, но оставив дверь приоткрытой, начала медленно раздеваться, продолжая внимательно прислушиваться к звукам, которые могут подтвердить или рассеять мои подозрения. В доме все тихо и неподвижно; даже журчание воды, что я налила из кувшина, показалось мне резким, а тиканье маленьких часов становилось выжидательным.

В начале двенадцатого звуки ключа и мягкий шум закрывающейся двери заставили кровь колоть в кончиках пальцев. На садовой дорожке не слышно никаких шагов, но само по себе это характерно: мы с отцом не любили шум и передвигались неслышно, не хлопали дверьми и избегали производства резких звуков.

Я на цыпочках подошла к двери и прислушалась. Трость поставили на место на стойку, потом мне показалось – я не была уверена, – что отец открыл ящик для писем. Через несколько секунд я услышала тихий скрип и узнала дверь кабинета, спустя короткий промежуток скрип повторился, дверь закрылась. Газ в прихожей выключили, и по лестнице начали подниматься шаги.

– Это ты, дорогой папа? – спросила я.

– Конечно я. О злое и непослушное дитя и кокотка! – был долгожданный ответ. – Разве я не велел ложиться в постель?

– Да, и я собираюсь лечь. Но мне хотелось увидеть, что ты благополучно вернулся после твоих блужданий.

– Непослушная! – воскликнул он, входя в мою дверь. – Это бедная старая королева Анна не давала тебе забраться в уютное гнездо. Я тебя знаю.

Он мягко потянул за хвост, в который я собрала волосы, и, поцеловав в кончик носа, продолжил:

– И выглядишь ты усталой, как пресловутая собака – единственная собака, способная уставать. Теперь ложись и спи, как молодая соня. Покойной ночи, дорогая Джимми.

С помощью того же удобного хвоста он притянул мою голову, снова поцеловал и пошел по коридору, негромко напевая, но так, что я слышала:

Быстро стихающие звуки обозначили закрывание двери, и снова приятная тишина опустилась на дом. Но я продолжала стоять в открытой двери, глядя в темноту. Видел ли отец письмо? Он казался очень веселым, но оставался бы веселым, даже если бы шел на виселицу или к столбу. Таков его характер. Но его веселье казалось мне более искренним, чем раньше в этот же вечер. Однако нет смысла гадать; на вопрос легко получить ответ. Взяв с подсвечника коробок спичек, я тихо спустилась по лестнице, держась рукой за перила, ощупью находила путь внизу, пока не добралась до двери. Здесь я зажгла спичку и при ее свете заглянула через решетку в ящик для писем.

Он был пуст. Письмо взяли.

Я погасила спичку, бросила ее на поднос на столе и вернулась по лестнице в свою комнату. Неслышно закрыв дверь, закончила приготовления, погасила свет и легла, испытывая неожиданное облегчение: теперь я могу уснуть и забыть о тревогах и беспокойствах дня.

Мой отец спасен! Никаких страхов неминуемой трагедии, никакого ужаса от предстоящей катастрофы и позора. Мой отец спасен. В одиннадцатом часу я сделала ставку на его жизнь и свободу, и одиннадцатый час оказался не слишком поздним.

Но долго, очень долго сон не приходил, позволив мне на время забыть о реальностях жизни. Благословенное чувство спасения от ужасной опасности, ощущение вновь обретенной безопасности сменилось холодной реакцией. Ибо это еще не конец. Я назвала цену за жизнь отца и предъявила ее. Но ее еще предстоит заплатить. И только теперь, когда могла без ужаса думать о безопасности отца, я начала понимать, какую горькую цену мне предстоит заплатить. Я не хотела отказаться от сделки, потому что заключила ее с открытыми глазами и снова пошла бы на нее, если бы потребовалось. Но это была ужасная цена. Я отказалась от своего права – драгоценного права женщины избирать себе спутника жизни – за чечевичную похлебку[5]. Мне придется заплатить эту цену и платить ее всю жизнь.

Час за часом лежала я, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, мысли мои уходили в разных направлениях. То в спокойное, безмятежное прошлое, то в туманное унылое будущее, откуда бежали в страхе. Но всегда, куда бы они ни заходили, за ними возникала то смутная и далекая, то ужасно отчетливая неуклюжая фигура с равнодушным восточным лицом, как перед рыбаком из арабских сказок в дыме, выходящем из волшебного кувшина, возникает угрожающая фигура гигантского джинна.

Я пыталась бесстрастно оценить характер мистера Отвея. Это было очень трудно. Разве он не явился в нашу жизнь, как злой дух, чтобы в одно мгновение уничтожить мир и счастье нашего мирного дома? Разорвать спокойную дружбу с отцом? Превратить в пыль и пепел все смутно-сладкие девичьи мечты? Убрать из моего будущего теплое солнце и заполнить небо монотонной свинцовой серостью? Тем не менее я пыталась думать о нем справедливо. Бесчувственно, цинично он прогнал свою колесницу Джаггернаута[6] над отцом и мной, его взгляд устремлен только на его желания и больше ничего не видит. Он абсолютный эгоист. Это неоспоримо. По какой-то причине он хочет на мне жениться. И чтобы достичь этого, он готов подвесить нас обоих на дыбе и с бесстрастной выдержкой поворачивать винт, пока мы не сдадимся. Думать о таком очень неприятно.

С другой стороны, похоже, он по-своему справедлив. Он ни разу не пытался изменить предложенные мне условия. Более того, в письме ко мне он трактовал средства, которые отдаст в долг отцу, почти как дар, ничем не обусловленный. И он не скуп. Пять тысяч фунтов – очень большая сумма за возможность жениться на не желающей этого невесте. При других обстоятельствах я могла бы оценить подразумеваемый комплимент. Теперь, однако, я могу только не называть его скупым.

Но когда я думала о нем как о спутнике, с которым должна буду провести всю жизнь – или по крайней мере ту ее часть, что имеет значение, – эта мысль становилась просто невыносимой. Жить день за днем и год за годом под одной крышей с этим громоздким, скучным, отвратительным человеком, сидеть с ним за столом, ходить рядом с ним, проводить с ним наедине вечера – просто ужасно. Я даже думать об таком не могла. И однако через несколько стремительно несущихся дней я окажусь в этой ужасной реальности.

И вопрос не только в дружеских отношениях – но от этого аспекта я трусливо отвела мысли. Я не смела думать о том, что действительно означает брак. В обычных условиях скромность позволяет незамужней девушке изредка застенчиво думать о самых интимных сторонах брака; но когда мне в голову непрошеной приходила такая мысль, меня охватывали стыд и отвращение, и я с дрожью зарывала лицо в подушку.

Было облегчением обратиться от тревожного настоящего и немыслимого будущего к прошлому и даже к будущему, которое могло бы быть. Потому что, как у большинства девушек, у меня имелись свои мечты. Дружба с отцом дарила мне радость и наполняла жизнь интересом, но никогда не казалась пределом мечтаний. Я всегда видела в этих отношениях лишь пролог к настоящему пути, который лежал – еще незримый – за ближайшим горизонтом моего девичества. И хотя грядущее виделось туманным, в нем все же угадывались вполне ясные очертания.

Стремления многих современных девушек связаны с университетами и лабораториями, с трибунами и форумами. Кажется, они жаждут славы или хотя бы известности, желая соперничать с мужчинами за высокие посты в политике, науке или литературе. Читая страстные манифесты этих женщин, требующих политического и экономического равенства, я лишь смутно удивлялась. Неужели они так одержимы желанием собирать «плоды Мертвого моря», что добровольно отрекаются от Древа Жизни с его благословенными дарами любви и материнства? В этом отношении мое сознание оставалось совершенно чистым.

Что же касается условий, в которых я воображала себе реальность, плоды и цвет женской доли, то здесь мне не хватало ясности. Собственный дом, столь же мирный и уютный, как отцовский, – место, которым я могла бы гордиться и которое открывало бы мне дверь в большой мир; и милый выводок маленьких созданий, в ком повторилась бы моя юность и на кого я могла бы перенести свои амбиции, – вероятно, таковы были мои бессвязные мечты, если бы удалось их собрать воедино. Но это невозможно. Отсутствует зеркало. Подобно тому, как зажигательное стекло собирает солнечный луч, любовь мужчины сосредоточивает разрозненные девичьи думы в одной точке, где грядущее обретает живые и четкие краски. Однако такого влияния во всей его полноте никогда не было в моей жизни. Мне нравилось общество мужчин, но только из-за их более широких интересов и разнообразных познаний. Никакого опыта сентиментальных или романтических чувств у меня не имелось.

И однако маленький бог не совсем забыл обо мне. Его оперенные стрелы пролетели так близко от меня, что я не уверена, что осталась невредимой. Этот маленький эпизод, совершенно невинный, по совести говоря, произошел два года назад, когда мистер Дейвенант приехал из Оксфорда с группой студентов, чтобы провести каникулы у нас по соседству. Я встретилась с ним три раза на основе случайного знакомства, и мы говорили о «высокой философии» с пылким интересом молодости. И это все. Он был перелетной птицей, ненадолго приземлившейся на окраине моего существования, чтобы улететь в неизвестное и навсегда исчезнуть.

Это казалось малозначительным событием. Множество других мужчин приходило и уходило таким же образом. Но все же была разница – для меня. Другие мужчины тоже говорили о «высокой философии», но я совершенно забыла, что они говорили. Совсем не так произошло с мистером Дейвенантом. Снова и снова я думала о разговорах с ним, которые, откровенно говоря, не были ни слишком умными, ни оригинальными, а потому, что мне нравилось говорить с ним. Иногда я удивлялась, замечая, как хорошо помню эти разговоры, помню каждое слово и тон приятного мужского голоса. С тех пор прошло два года – большое время в жизни девушки, но по-прежнему мистер Дейвенант – кстати, его звали Джаспер, это имя казалось мне приятным, – оставался фигурой, выделяющейся из туманной массы людей, прошедших через мое кратковременное существование. И сегодня, в вечер горя и отчаяния, когда казалось, что все достойное в жизни уходит, я лежала в темноте, смотрела на потолок, и снова возникло воспоминание о нем. Снова я услышала его голос, каким необыкновенно спокойным он мне показался, произносящий странные заумные слова; вспомнила выражение глаз, ясных, карих, полных живости и свежести юности, необычную улыбку, слегка искажавшую рот и придававшую особую пикантность словам. Я вспомнила это все ясно, отчетливо, словно слышала только вчера: слова мудрости, юмористический поворот речи, искренний, почти страстный тон, небрежные манеры, дружеские, но почтительные, – все это пришло ко мне, как сотни раз в прошлом, хотя происходило два года назад.

Он оставался лишь незнакомцем, случайным прохожим, что лишь на мгновение возник на моем горизонте и скрылся навсегда. Но даже в этом мимолетном явлении угадывалось некое достоинство, некая внутренняя сила, позволившая мне заглянуть в мир, доселе неведомый. Он стал моим мимолетным увлечением – крошечным, но единственным, что я имела; в нем сосредоточилось все, что могло бы произойти, но чему не суждено сбыться.

И так случилось, что в ту ночь, когда я прощалась с юностью и туманными надеждами, этот образ вновь предстал предо мною. Он не покидал меня, пока наконец сон – сон крайнего изнурения – не сомкнул мне веки, отрешив от реальностей той жизни, где я знала счастье и которая уже никогда не возвратится.

Глава 5. На краю

Даже сейчас мне не хочется думать о последующих четырех днях. С каждой минутой страшная перемена в моей жизни становилась все более отчетливой, угрожающей, ужасной. Невозможно было игнорировать отвратительные реальные события, что произойдут со мной. Они не отпускали меня, заполняли все мои мысли днем и преследовали во сне по ночам. Иногда я думала о решении всех жизненных трудностей, на которые намекнул отец, но, увы, в нынешних обстоятельствах даже это не было решением. Смерть освободила бы меня от рабства, в которое я себя продавала. Смерть освободила бы моего отца от обязанностей по родительской опеке, но достижение этого стало бы бесчестным нарушением моего договора с мистером Отвеем. Целесообразность и честь требовали, чтобы я выполнила условия нашего договора.

Было невероятно трудно прожить эти четыре дня с веселым лицом по необходимости и с как можно меньшими переменами в моем обычном поведении. Это оказалось труднее всего. Сохранять внешность спокойного веселья, являвшегося обычным тоном нашего дома, улыбаться, шутить, обсуждать предполагаемые работы, говорить об истории, о которой я предположительно читала, и все время чувствовать, как с каждым ударом сердца приближается роковой день. Вот что было самым трудным. Но это следовало сделать и сделать тщательно, потому что внимательный и сочувственный взгляд моего отца заметил бы малейшие признаки сигнала тревоги. Мне надлежало вести себя так, чтобы он ни о чем не подозревал.

И, вероятно, это было самой горькой каплей в горьком напитке. Потому что у меня впервые в жизни появилась тайна от отца. Я постоянно обманывала его. И правда, которую я скрывала от него и которой делилась с незнакомцем – по сути, с врагом, – глубоко задевала его интересы. Но и на это приходилось идти. В том-то и заключалась суть всего соглашения. Ибо если бы отец хоть на мгновение предположил, что я собираюсь сделать, то вмешался бы, и это вмешательство не стало бы простым убеждением. Он спокойный человек, вежливый, с мягкими манерами, уравновешенный, терпеливый – но только до определенного момента. И когда этот момент наступал, мой отец способен был удивить тех, кто его мало знает. Как тяжелый предмет, его трудно привести в движение, но и трудно остановить, когда он начал двигаться. Если бы он заподозрил, что мистер Отвей оказывает на меня нечестное давление (а он точно это делает), я бы не удивилась последствиям для мистера Отвея.

Но как я ни пыталась хранить тайну, невероятное напряжение тех несчастных дней, должно быть, сказывалось на моей внешности. Несколько раз я замечала, что отец тревожно смотрит на меня, торопилась стать веселой и отвлечь его внимание от себя. Но мое напускное веселье его не обманывало, хотя он до самого последнего вечера ничего не говорил, когда, как я думаю, мои попытки скрыть терзавшее меня горе были не слишком успешны. И вот тогда он заговорил со мной очень серьезно.

– Я гадаю, что с моей маленькой девочкой, – сказал он, задумчиво глядя на меня, когда мы сидели за ужином. – В последнее время она бледна и выглядит усталой и измученной. Может, слишком много королевы Анны и слишком мало сна?

– Я себя хорошо чувствую, – ответила я.

– Это уклонение, дочь моя, и к тому же неправда, как я подозреваю. Ты не кажешься больной. В чем дело, Джимми?

– Ни в чем, дорогой папа, – ответила я, испытывая угрызения совести оттого, что говорю неправду. – В последнее время я плохо сплю, но не из-за чтения. Может, дело в погоде.

– Хм, – произнес он. – Может, в этом дело, а может, и нет. Ты уверена, что тебя ничего не тревожит? Выражаясь откровенно, никакой молодой человек, например, не соперничает с королевой Анной за твое внимание?

Я горько рассмеялась. Если бы это было так! Но увы! Я слишком застрахована от таких тревог. И поэтому смогла ответить с относительно чистой совестью.

– Нет, конечно нет. Ты же прекрасно знаешь. Как подобное возможно, если ты так прочно держишь меня в клетке?

– Это верно, Джимми, – ответил он. – Я точно не заметил поблизости ни одного черного кролика. Но, возможно, в клетке вся трудность. Девушке скучно жить взаперти с таким стариком, как я. Ведерко для угля и тому подобное хороши для древней окаменелости, высосавшей все соки из жизни и вынужденной довольствоваться оставшимся кусочком говядины. Но девушке это не подходит. Твой апельсин все еще не тронут, Джимми, дорогая, и нельзя допустить, чтобы он переспел.

– Я всегда была счастлива с тобой, дорогой мой отец, – проговорила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. Каким блаженством казались мне эти годы! И как хотелось бы верить, что эта мирная, спокойная жизнь продлится вечно. Будь то в моих силах, я бы никогда не просила иной доли.

– Я знаю, моя дорогая, – ответил он, – всегда довольная, веселая и добрая к своему старому отцу. Но все же не нужно быть слишком довольным. Время от времени следует что-нибудь менять. В последние дни я был немного занят, но сейчас свободен. Что скажешь, если мы несколько дней проведем в Лондоне? Мы давно не посещали город. Возьмем неделю и немного развеемся? Нанесем пунцовый оттенок, очень тонкий и изящный, на метрополис. Посмотрим, есть ли в этом огромном мире несколько достойных людей. Как думаешь?

Не знаю, что именно я сказала и как справилась с почти непреодолимым импульсом броситься ему на шею и с плачем поделиться свой тайной. Ужасно было слушать, как он строит планы благословенных маленьких каникул, которыми мы время от времени наслаждались, и знать, что завтра моя жизнь будет навсегда изуродована, а наш милый дом станет пустым. Я пробормотала какой-то неопределенный ответ и смогла перевести разговор на менее угнетающую тему. Но раз или два на протяжении вечера он возвращался к этому предмету, а потом, когда я необычно рано пожелала ему спокойной ночи, он взял меня за руки и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Да, цветок, несомненно, слегка завял. Нужно позаботиться об этом, Джимми. Подумай над моим предложением и реши, есть ли какая-то прогулка, которой ты особенно хочешь; может, ты предпочтешь отправиться не в Лондон, а в какое-то другое место.

– Хорошо, дорогой папа, – ответила я, – подумаю об этом.

Дав такое обещание, я повернулась и поднялась к себе.

Это была последняя моя ночь в доме, последняя ночь девичества и свободы. Буквально и во всех смыслах я навсегда попрощалась с отцом, потому что мы, конечно, будем встречаться и я останусь его дочерью в прежнем смысле, – но не более. Я стану имуществом другого человека, и этот человек моему отцу не друг.

Я долго сидела с испуганными глазами, вглядываясь в грядущее, на пороге которого стояла. Кто может сказать, что судьба сулит мне, кроме горя и упадка? Я боялась заглянуть в эту непроглядную тьму. Мои мысли в смятении отшатывались от черты. Происходящее казалось каким-то кошмарным сном, от которого я в конце концов проснусь, дрожа, но с облегчением. И однако чуда не случится. Как ни прискорбно, меня окружает суровая действительность, и нет никакой надежды очнуться.

А что же с моим отцом? Для него старая приятная жизнь тоже закончена. Тихое веселье, спокойное счастье его дома навсегда исчезнут. Отныне он будет одиноким человеком, оплакивающим утрату дочери и полным горького негодования к тому, кто украл ее. Но что он будет думать о крушении корабля моей жизни, ведь именно так он стает к этому относиться? Раньше я не задавала себе такой вопрос, но сейчас, когда думала о преданности мне отца, о его сочувствии и самообладании, меня охватили дурные предчувствия. Стоило ли все этого? Если мы оба будем всю жизнь несчастны, чего стоит мое самопожертвование?

Я думала о том, каким был мой отец в тот вечер и в предыдущие день-два. Вернулась вся его беззаботность. Он снова стал самим собой. С тех пор как я принесла письмо мистера Отвея, все следы тревоги исчезли. Письмо, очевидно, совершенно успокоило отца, и это естественно, потому что оно положило конец его трудностям, так как он не знал, какая цена за них заплачена. И хотя я знала больше, его спокойствие и уверенность действовали на меня. Под чистым небом и солнечным светом трудно поверить, что молния готова ударить. И не один раз за ночь я спрашивала себя, не поступила ли я неверно. Не была ли слишком опрометчива?