Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон
- -
- 100%
- +
Но что бы ни было в его сознании, работая, он продолжал оживленно говорить, позволял в перерывах кормить его хлебом с маслом и поить чаем; и однако я замечала, что удары молотка следуют необычно часто, и углубления в работе, лежащей на мешке с песком, говорят о необычной силе ударов.
– Какая жалость, – заметил он, – что социальные предрассудки не позволяют человеку среднего класса зарабатывать на жизнь своими руками. Если бы я, вместо того чтобы стать юристом третьего класса, следовал своей природе, то стал бы первоклассным медником.
– Самым первоклассным, – сказала я.
– Или даже серебряных дел мастером, – продолжал он, – если бы моя помощница Джимми выполняла работу не с большой буквой «А», а – с большой буквой «В».
Он подмигнул, а я воспользовалась возможностью положить ему в рот кусок хлеба с маслом, и это на время прекратило разговор.
У меня имелась слабая – очень слабая – надежда, что он расскажет о своих трудностях. Не то чтобы я была особенно любопытна, но у меня медленно созревало решение, и хотелось бы понять, каково на самом деле наше положение. Однако постепенно я начинала понимать, что отец не собирается посвящать меня в свои трудности, и решила попытаться дать ему возможность начать.
– У тебя днем был мистер Отвей? – спросила я.
– Да, – ответил он. – Откуда ты знаешь?
– Я слышала его голос в прихожей, когда ты его провожал, – ответила я, сглотнув и произнеся эту неправду.
Молот на мгновение застыл в воздухе; мой отец задумчиво посмотрел на сделанную им ямку. И я видела, как он пытается вспомнить, что сказал мистер Отвей в прихожей.
– Да, – ответил он после короткой паузы, – приходил мистер Отвей. Не думал, что ты узнаешь его по голосу. Странный тип этот Отвей. Нет мозгов, о которых можно было бы говорить, но в своем деле исключительный человек.
– Но что он делает? Ну, какова его профессия, хотела я сказать.
– Бог знает. Он был адвокатом, но уже много лет не практикует. Сейчас он то, что называют финансистом, хотя это несколько неопределенно, но, вероятно, прибыльно. Думаю, он имеет отношение к драгоценным камням.
– Хочешь сказать, он их продает?
– Да, иногда. Так я, во всяком случае, слышал. Знаю, что он кто-то вроде любителя и коллекционера камней, у него была коллекция, которую он недавно продал. Я также слышал – и считаю, что это правда, – что его настоящая фамилия Леви и он один из избранных[3]. Возможно, в финансовом мире к этой фамилии недоверие.
Я собиралась продолжать расспросы, но он замолчал и с такой силой начал работать молотком, что я встревожилась.
– Ты не должен утомлять себя, папа, – пожурила я. – Вспомни, что сказал доктор Шарп.
– Ну его! – ответил он. – Шарп – старик. У меня здоровое сердце. Оно продержится так же долго, как все остальное. Такой старик, как я, не может стать спринтером или прыгать в высоту, но ему не обязательно жить в шинах и кутаться в вату.
– Но и не подвергать свою жизнь опасности слишком большими физическими усилиями. Почему ты так лихорадочно стремишься закончить эту вещь?
– Никакой лихорадки у меня нет, моя дорогая, – уверил отец. – Я лишь устал смотреть на это незаконченное изделие. Сейчас это всего лишь несколько фунтов старой бронзы, но несколько часов работы превратят ее в ценную вещь, способную занять достойное место в каталоге, когда мы будем распродавать имущество. Только подумай, как приятно будет прочесть: «Красивое бронзовое ведерко в форме римского шлема работы покойного владельца и его очаровательной талантливой дочери, способное служить вместилищем для угля или головным убором для человека с достаточно большим черепом». Тебе не кажется, что это будет звучать очень привлекательно?
– Очень привлекательно, – ответила я, – но мы ведь не собираемся распродавать имущество.
Конец моего предложения заглушил гул металла: отец возобновил удары молотком, а я в тревоге смотрела, пока эта часть работы не была закончена и снова не зашумела горелка.
Работа проходила стремительно, потому что мой отец не только искусен и аккуратен, но и способен действовать быстро. Глядя, как завершается одна стадия за другой, я испытывала все растущую тревогу, смутное опасение, что работа вот-вот будет закончена, как будто это не просто игрушка – вряд ли нечто большее, – но в ней заключен глубокий трагический символизм. Я словно наблюдала, как медленно тает восковая фигурка, которую приготовила старинная колдунья для волшебного обряда: жизнь жертвы медленно уходит, как исчезает воск.
А тем временем сквозь шум горелки звучал голос: мой отец либо пел веселую песню, либо шутил. Но меня он не обманул. За этой веселой наружностью таился мрачный фон, который никак не удавалось скрыть. Потому что глаз любви очень проницателен и остер, он способен увидеть, что скрывается за колкостями, шутками и веселыми песенками, и то, как «черная забота скачет за всадником».
Как пытались двое смертных с тяжелым сердцем скрывать друг от друга отчаянную решимость под улыбками и шутками, которые горче слез! Потому что у меня теперь тоже имелась тайна, и ее необходимо было скрывать под притворным весельем; мне пришлось для этого напрягать всю силу воли. Решимость, я сказала, становилась все крепче, она росла по мере того, как игрушка, над которой мы работали, все больше приближалась к завершению; для меня она символизировала пески вечности, утекающие перед глазами. Мне тоже приходилось играть свою роль в этой ужасной комедии.
Работа, занявшая очень много времени, имеет обыкновение заканчиваться неожиданно. Когда я смешивала кислоту для «засола» в большом глиняном горшке, мне казалось, что нужно сделать еще очень много, несмотря на лихорадочную энергию и проворство моего отца. А потом, всего через несколько минут, как мне кажется, законченное изделие стояло на скамье, его украшения четко выделялись на фоне коричневой поверхности, и мой отец потянулся и вытер с рук почерневшее масло. Мне показалось, что после этого изделие стало ему совершенно неинтересно.
– Нунк димитис! – произнес он. – Все, наконец. Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, по слову твоему с миром. И это напомнило мне, Джим, что сегодня магазины открыты допоздна.
– Да, некоторые, – ответила я.
– Хорошо, – сказал он. – Попроси Джесси подать ужин, пока я моюсь. Мне нужно вечером сделать несколько деловых визитов, и я хочу кое-что купить, поэтому ужин будет недолгим. Не хочу торопить тебя: после такой титанической работы ты должна проголодаться. Не обращай на меня внимания.
Он торопливо вышел. Я позвонила служанке, отдала ей необходимые распоряжения, потом поднялась к себе, чтобы убрать следы вечерней работы и сделать себя представительной.
За ужином отец был весел. Это его обычное поведение: он всегда оживлен и общителен, хотя на сей раз быстрота, с которой он разделался с едой, не давала возможности для разговоров. Торопливо поев, он встал, отодвинув свой стул, и посмотрел на часы.
– Не обращая внимания на мой уход, – сказал он. – Время, прилив и хозяева магазинов никого не ждут.
Он пошел к двери, но, подойдя к ней, остановился, затем вернулся к моему стулу.
– Не жди меня, – предупредил он. – Я могу прийти поздно. Лучше скажу «спокойной ночи» сейчас. – Он взял мою голову в руки и, глядя мне в глаза, произнес: – Моя дорогая маленькая Джим, лучший и самый верный из всех подмастерьев.
Он нежно поцеловал меня и провел рукой по волосам.
– Спокойной ночи, милая, – сказал отец. – Не читай допоздна, ложись рано, как разумная девочка, и прости мое вялое обращение к поэзии.
Он повернулся, быстро прошагал к двери и помахал мне рукой. Я слышала, как он прошел в свой кабинет, и сидела неподвижно, продолжая прислушиваться. Немного погодя он вышел, тихо прошел по коридору; наступила короткая пауза, и закрылась входная дверь.
Он ушел.
«Едва хлопнула входная дверь, я вскочила – ледяная тревога нахлынула с новой силой. Куда он направился? Для отца совершенно немыслимо покидать дом в такой час. Что вынудило его уйти именно сегодня? И что за срочная покупка, ради которой нельзя было дождаться утра?
Почему он так нежно пожелал мне спокойной ночи? Глупый вопрос: он любящий отец и никогда не таил своей привязанности. Но в тот вечер нервы были обнажены, меня преследовали безымянные страхи, придававшие зловещий смысл каждой мелочи. По мере того как оцепенение сковывало сердце, во мне крепло решение, принявшее наконец окончательную форму.
Я должна это сделать. Противно, невыносимо, но это единственная альтернатива иному – тому, что было безымянным и немыслимым.
Неужели слишком поздно? Эта мысль, словно удар молота, отозвалась в груди. Я выбежала из комнаты и, гонимая предчувствием беды, бросилась наверх. Дрожащими руками выхватила из шкафа шляпу и плащ, на ходу надевая их на лестнице. У столовой я бросила пару слов служанке, схватила перчатки и, распахнув дверь, шагнула в ночную тьму».
Глава 3. Договор
Я быстро шла по пригородным дорогам. Смятение и чувство беспомощности постепенно отступали, вытесняемые необходимостью действовать. Мысли прояснились; я поймала себя на том, что на удивление методично обдумываю каждый предстоящий шаг. Дом мистера Отвея находился примерно в миле от нашего – чуть дальше от города, но у самой оживленной дороги. Мои ноги, казалось, сами несли меня, и это расстояние я преодолела в мгновение ока. И хотя путь был недолог, а по пятам за мной следовал призрак ужаса, я сумела собраться с духом. К тому моменту, когда свернула на подъездную аллею, ко мне вернулось самообладание, хотя я все еще дрожала от страха при мысли о том, что прямо сейчас может происходить в другом месте.
Дверь открыла маленькая хрупкая женщина лет пятидесяти. Она совсем не походила на обычную горничную и с первого взгляда вызвала у меня неприязнь. Женщина стояла, чуть отвернув лицо и глядя на меня искоса.
– Что вам угодно? – спросила она с легким шотландским акцентом.
– Я хотела бы видеть мистера Отвея, если он дома, – ответила я.
– Проходите. Назовите ваше имя, и я доложу ему.
Она впустила меня в маленькую прихожую, откуда можно было пройти в коридор; здесь я назвала свое имя, и она оставила меня. Меньше чем через минуту вошел мистер Отвей и, старательно закрыв дверь, серьезно пожал мне руку и предложил стул.
– Весьма неожиданное удовольствие, мисс Вардон, – прищурился он. – Как ни странно, но я думал о вас. Только сегодня я был у вашего отца.
– Знаю, – ответила я. – Именно поэтому и пришла.
– В таком случае, – предположил мистер Отвей, – ваш отец пересказал вам наш не слишком приятный разговор?
– Нет, – покачала головой я. – Мы об этом не говорили, и он не знает, что я пришла сюда. Дело в том, что я слышала часть вашего разговора и хочу узнать все остальное.
– Ха! Действительно! – Он посмотрел на меня – удивленно и подозрительно – и добавил: – Возможно, мисс Вардон, будет лучше, если вы расскажете мне, что услышали.
– Нет смысла рассказывать вам все подробности, но из услышанного я поняла, что мой отец может быть подвергнут уголовному преследованию.
– Да, – ответил мистер Отвей, – к несчастью, к большому несчастью, это именно так.
– Иск будет предъявлен вами, и в ваших силах отозвать его, когда захотите?
– Я бы так не сформулировал, мисс Вардон. Это вряд ли справедливо описывает положение. Вы совсем ничего не знаете об обстоятельствах? Отец говорил вам что-нибудь о сем неприятном деле?
– На эту тему он не сказал мне ни слова, и он не знает, что мне об этом хоть немного известно.
– Хм, – задумчиво произнес мистер Отвей. – Да. Хорошо, мисс Вардон, если вы действительно хотите поговорить со мной, возможно, мне стоит объяснить вам, как на самом деле обстоят дела, хотя лучше бы, конечно, это сделал ваш отец.
– Думаю, лучше вам рассказать мне, если не возражаете, – ответила я.
– Хорошо, мисс Вардон, – согласился он. – Положение таково. Некая сумма – а именно пять тысяч фунтов – передана вашему отцу доверенными лицами, распоряжающимися неким состоянием, чтобы она была инвестирована в интересах доверителей. Правила распоряжения средствами четко определены, но мы в это можем не вдаваться. Однако ваш отец, вместо того чтобы распорядиться средствами так, как указано, передал всю сумму взаймы своему другу, у которого имелись финансовые затруднения, промышленнику, потерпевшему неожиданную неудачу и стоявшему на пороге банкротства. Не было никакой страховки, не было даже договоренности о возврате займа с процентами. Все проделано неудовлетворительно, с нарушением договоренности с доверителями. По существу ваш отец присвоил эти деньги и распорядился ими по своему усмотрению.
– То есть деньги потеряны? – спросила я.
Мистер Отвей пожал плечами.
– Кто может сказать? Когда-нибудь они могут вернуться, но могут и не вернуться. Но это неважно. Важно то, что сейчас ваш отец должен их отдать и не может.
– И вы собираетесь преследовать его в судебном порядке?
– О, пожалуйста, не формулируйте так, мисс Вардон. Я невольный агент. Мне приказано получить у вашего отца все деньги и распорядиться ими особым образом. Но я не могу их получить, и, когда сообщу об этом, меня настоятельно попросят – меня принудят – начать судебное преследование. У меня не будет выбора. Это не мои деньги.
– Но почему преследование по суду? – спросила я. – Мне кажется, что гражданский иск для возвращения денег был бы достаточен.
Мистер Отвей снова пожал плечами.
– Не вижу особой разницы, – сказал он. – Деньги потеряны. Даже если бы доверенные лица не потребовали судебного разбирательства, есть государственный обвинитель и Объединенное юридическое общество. Судебное преследование неизбежно.
– Предположим, мой отец будет осужден?
– Предполагать не нужно. Он будет осужден. У него нет защиты. Откровенно говоря, я сомневаюсь, что он получит максимальный срок в семь лет. С другой стороны, ваш отец адвокат, а закон совершенно справедливо особенно строг к адвокатам, присваивающим собственность клиентов. Он почти несомненно получит срок.
На это я ничего не ответила. Мне нечего было сказать. Стало совершенно ясно, что все пути спасения закрыты – кроме одного, и, с каждым упущенным мгновением все яснее понимая, к чему ведет этот путь, я не могла заставить себя сделать роковой шаг. Мы какое-то время сидели в молчании, нарушаемом стуком часов, словно в ритме ударов моего сердца.
Я готовилась к усилим, которые предстояло сделать, и почти полусознательно разглядывала своего собеседника. Его внешность не была привлекательной. Громоздкий, неуклюжий и бесформенный, но ни в коем случае не толстый, в его большом размере нет достоинства, в чертах лица нет благородства. Отчетливо восточного стиля, с черными курчавыми волосами, смазанными и причесанными на начинающей лысеть голове. У него большой орлиный нос, широкий рот, полные и мясистые губы и очень черные глаза, под ними мешковатые складки кожи, созданные многочисленными мелкими морщинами. Глядя на него со все большим отвращением, я сравнивала его с гигантским пауком и неожиданно поняла – возможно, подсказали тикающие часы, – что проходит время, которое может быть драгоценным. Откладывать дальше – просто глупость. Тем не менее, когда я заговорила, мой голос был таким хриплым, что мне пришлось остановиться и начать снова.
– Вы говорили, мистер Отвей… вы упомянули в разговоре с моим отцом… что готовы отказаться от намерения начать судебное разбирательство… или по крайней мере…
Я не могла продолжать. Страх, стыд, отвращение к тому, что собиралась сделать, подавили меня. С огромными усилиями я удержала всхлип, рвавшийся из горла. Но уже сказала достаточно, так как мистер Овей пришел мне на помощь.
– Я говорил вашему отцу, что не буду настаивать на исполнении им своего обязательства, по крайней мере временно, при условии, что вы станете моей женой. Он отказался, как вы, вероятно, знаете, отказался очень решительно, должен сказать.
– И довольно грубо, боюсь.
– Да, он не старался облечь отказ в деликатную форму. Но это мы можем опустить. Вы оказали мне большую честь, посетив меня… в отношении данного предложения, мисс Вардон?
Я почувствовала, как краснею, но ответила решительно.
– Да, я пришла, чтобы спросить, закрыл ли резкий отказ моего отца эту тему или вы готовы… снова открыть ее.
– Не будем говорить о новом открытии этой темы. Она не закрывалась. Предложение, которое я сделал вашему отцу, я теперь делаю вам; и если вы его примете, думаю, вы никогда не пожалеете о своем решении.
Он говорил сухим коммерческим тоном, как будто предлагал мне купить что-то по очень высокой цене. В сущности, так и было. А я тем временем определенно удивлялась, почему он захотел на мне жениться.
– Могу ли я спросить, – продолжал он после паузы, – готовы ли вы обдумать мое предложение?
– Я пойду на все, чтобы спасти отца, – ответила я.
– Так я и думал, – ответил он, – судя по тому, что о вас знаю. Именно знание того, как вы преданы отцу, подбодрило меня и позволило сделать это предложение. Мне показалось, что молодая привлекательная леди, так преданная пожилому отцу, сможет быть так же преданной пожилому супругу.
Это рассуждение не произвело на меня впечатления: я сравнивала личности отца и предполагаемого супруга. Но я ничего не ответила, и после новой паузы он спросил:
– Могу ли я считать, что… вы относитесь к моему предложению благоприятно?
– Этого сказать нельзя, – последовал мой ответ. – Но раз я пришла сюда, готовая принять ваше предложение, значит, принимаю его. Однако вам должно быть ясно: этот шаг вынужденный и сделан не по доброй воле.
– Мне все вполне понятно, – отозвался мистер Отвей. – Но также убежден, что условия нашего договора будут добросовестно соблюдаться, если мы его заключим.
– Безусловно, – подтвердила я.
– Могу ли я считать, что вы согласны стать моей женой на тех условиях, что были мною изложены?
– Да, мистер Отвей, я согласна выйти за вас на этих условиях и других, которые еще предложу.
– Давайте послушаем эти условия, – согласился он.
– Первое: вы дадите письменное обещание в связи с моим согласием выйти за вас, что предпримете все усилия, чтобы избавить моего отца от угрожающих ему трудностей.
– Вполне справедливо, хотя вряд ли нужно об этом говорить. Я не хотел бы иметь тестем осужденного преступника. Я согласен, как только брак будет заключен, представить в банк вашего отца чек на пять тысяч фунтов или, если он предпочтет, дать ему расписку на такую сумму. И дам вам соответствующее письменное обязательство до того, как вы сегодня покинете мой дом. Это подойдет?
– Вполне, – ответила я. – Но я хочу, чтоб вы добавили оговорку. Если в любое время до того, как будет заключен брак, возникнут обстоятельства, которые сделают вашу финансовую помощь ненужной, договор между нами не действует и у вас не будет ко мне никаких претензий.
Мистер Отвей посмотрел на меня с некоторым удивлением; я и сама удивилась своему самообладанию и предусмотрительности, когда дело дошло до условий договора, хотя на пути к дому мистера Отвея я все очень тщательно обдумала.
– Вы истинная дочь адвоката, мисс Вардон, – сказал он с сухой улыбкой. – Вы не собираетесь отдать себя дешево. Без оплаты нет услуги? Как всегда, вы совершенно правы. Вы соглашаетесь выйти за меня за определенную компенсацию. Если не получите эту компенсацию, то не выйдете замуж. Очень хорошо. Это разумное деловое предложение, и я на него согласен. Вы считаете, что ваш отец может избавиться от своих затруднений?
Я ничего подобного не считала. Эту оговорку придумала на всякий случай. Я приношу жертву для спасения жизни отца. Если же не смогу это сделать, то жертва бесполезна. Но я не думала, что стоит говорить подобное мистеру Отвею. Поэтому ответила, что, так как мало знаю о делах отца, решила предусмотреть даже самое невозможное.
– Совершенно верно, мисс Вардон, совершенно верно, – согласился собеседник. – Всегда нужно предусматривать даже самое невозможное. Что ж, я принимаю первые ваши два условия. Каково следующее?
– Я хочу, чтобы вы написали моему отцу письмо, в котором сообщили бы, что избавляете его от нынешних беспокойств, и дали бы мне это письмо, дабы я могла сегодня же доставить его.
Лицо мистера Отвея слегка омрачилось, и после некоторого размышления он серьезно сказал:
– Как вы понимаете, мисс Вардон, это несколько опережает исполнение контракта с моей стороны. Такое письмо заставляет меня немедленно отказаться от выплаты с его стороны.
– Но у вас будет мое обещание, – возразила я. – Если хотите, я дам его в письменном виде.
– Что ж, – с сомнением ответил он, – в некотором смысле это снимет трудности. Я не подозреваю, будто вы хотите уклониться от соблюдения договора. Но ваш отец отказался дать согласие и, вероятно, будет продолжать отказываться, так что лучше не поднимать этот вопрос. Кстати, вам, вероятно, уже двадцать один год?
– В последний день рождения исполнилось двадцать три.
– В таком случае, конечно, его согласие не обязательно. Но я все равно не хотел бы скандала; если вы доставите ему письмо, он будет знать факты, и скандала не избежать.
– Я не предлагаю отдать письмо ему. Я положу его в ящик для писем, и он подумает, будто вы прислали или положили его. Он ничего не узнает о том, что я побывала у вас, и о нашем договоре.
– Понятно. Это в некотором смысле меняет положение. Только необходимо ли так делать? Я понимаю ваше желание избавить его от тревоги, но ведь нужен всего день или два. Вы действительно считаете это необходимым?
– Да, мистер Отвей. Я считаю это абсолютно необходимым. Мой отец в отчаянном положении, и никогда нельзя сказать, на что решится отчаявшийся человек.
Мистер Отвей бросил на меня быстрый взгляд, в котором промелькнуло явное удивление. Было очевидно: намек понят, однако отвечать сразу он не спешил. Возможно, в моем предположении ему открылось даже больше, чем мне самой. Прежде чем прервать молчание, он на некоторое время погрузился в раздумья.
– Возможно, вы правы, мисс Вардон. Я буду рад положить конец его тревогам. Да, я напишу письмо и дам его вам. Есть ли еще условия?
– Нет, это все. Если вы напишете письмо и соглашение, набросаете черновик того, что должна сказать я, мы на этом закончим. И, пожалуйста, поторопитесь. Уже поздно, и я хотела бы вернуться домой раньше отца, если возможно.
Мое беспокойство, очевидно, передалось мистеру Отвею, потому что он немедленно повернул свой стул к письменному столу и начал быстро писать. Через две или три минуты, протянув мне то, что писал, вместе с чистым листом бумаги, ручкой и чернильницей, он взял себе новый лист и, ни слова не сказав, снова начал писать. В черновике, который он для меня набросал, содержалось следующее:
«Я, Хелен Вардон, из Стоунберри, Мейдстоун, графство Кент, незамужняя, обещаю выйти замуж за Льюса Отвея, Бичс, Мейдстоун, графство Кент, адвоката по правовым вопросам, в течение четырнадцати дней от настоящей даты, принимая во внимание его обещание в связи с обязательствами моего отца Вильяма Генри Вардона по отношению к состоянию Коллис-Харди, покойного, в соответствии с условиями в моем письме к вышеуказанному Льюису Овею, датированном 2 апреля 1908 года.
Хелен ВардонМейдстоун, Кент21 апреля 1908 года».Я внимательно прочла этот черновик, отметив, что он не только простой и ясный, но со скрупулезной точностью излагает условия нашего договора, не ограничивая время помощи моему отцу. Обмакнув перо в чернильницу, я переписала текст на чистый лист, подписалась и положила лист на стол.
Когда моя копия была готова, мистер Отвей закончил первый документ и передал его мне. Пока я знакомилась с текстом, он бегло просмотрел мой листок, убрал его в ящик стола и снова взялся за перо. Документ в моих руках был составлен в форме письма следующего содержания.
«Дорогая мисс Вардон!
По вашей просьбе я записываю условия нашего соглашения, заключенного сегодня.
1. Учитывая мои усилия для облегчения положения вашего отца в связи с состоянием Коллис-Харди, вы соглашаетесь выйти за меня замуж в течение четырнадцати дней с нынешней даты.
2. По завершении брачной церемонии или в любое впоследствии указанное вами время я передам в банк вашего отца сумму в пять тысяч фунтов или, если он предпочтет, дам ему расписку в полном освобождении от обязательств по состоянию вышеуказанного Коллис-Харди.
3. В случае если во время до брака ваш отец сможет выполнить свои обязательства или если возникнут обстоятельства, которые сделают выполнение этих обязательств необязательными, договор между нами становится недействительным, и ни у кого из нас не будет претензий к другому.
Я, дорогая мисс Вардон, остаюсь вашим покорным слугой.
Льюис ОтвейМейдстоун, Кент2 апреля 1908 года».Мистер Отвей посмотрел, как я складываю листок и прячу его в сумочку, и сказал: