Зов Ктулху. Повести и рассказы

© Ардис, перевод, издание на русском языке

Зверь в пещере

Ужасный вывод, который мало-помалу навязывался моему смятённому и не желавшему верить разуму, теперь обрёл очертания страшной, неоспоримой реальности. Я заблудился – заблудился окончательно, без всякой надежды на спасение – в безбрежных, змеиных изгибах и лабиринтах Мамонтовой пещеры. Куда бы я ни обращал свой взгляд, полный тщетного напряжения, ни единый предмет в этом мраке не мог послужить ориентиром, способным указать путь к спасительному выходу. Мой разум более не допускал ни малейшего сомнения в том, что мне уже никогда не увидеть благословенного дневного света и вовеки не суждено взглянуть на приветливые холмы и долины прекрасного внешнего мира. Надежда угасла. И всё же, закалённый жизнью как философ, я находил немалое удовлетворение в своей бесстрастной выдержке: ведь, хотя мне нередко приходилось читать о диком исступлении, в которое впадали жертвы подобных обстоятельств, я не испытывал ничего подобного – и сохранял спокойствие, хоть и ясно осознавал, что утратил ориентиры.

И мысль о том, что я, вероятно, зашёл за самые крайние рубежи обычных туристических троп, не заставила меня ни на миг утратить самообладание. Если мне суждено умереть, – размышлял я, – то эта страшная, но величественная пещера станет могилой не хуже той, что может предложить любое кладбище; и такая перспектива приносила скорее мрачное умиротворение, чем отчаяние.

Смерть от голода будет моим конечным уделом – в этом я был уверен. Я знал: некоторые в подобных условиях сходили с ума, но чувствовал, что подобный финал меня не ожидает. Моё несчастье было следствием лишь моей собственной ошибки: гид ровным счетом ничего не заметил. Я отстал от основной группы туристов и, блуждая более часа по запретным для прогулок ответвлениям пещеры, обнаружил, что не в силах вспомнить маршрут и вернуться по тем извилистым ходам, которыми шёл после того, как покинул спутников.

Мой факел уже начал угасать; вскоре меня должна была поглотить абсолютная и почти осязаемая чернота земных недр. Стоя в слабом, дрожащем свете, я рассеянно раздумывал о точных обстоятельствах своей близкой смерти. Я воскрешал в памяти предания, слышанные мною о колонии чахоточных, что обосновались в этом исполинском гроте ради исцеления в благотворном, как мнилось, воздухе подземного царства – с его неизменной температурой, кристальной чистотой и вечным покоем, – но обретших вместо здравия смерть в причудливой и жуткой форме. Я видел печальные остатки их кое-как сколоченных лачуг, когда проходил мимо с экскурсией, и задавался вопросом, какое противоестественное воздействие окажет долгое пребывание в этой громадной, безмолвной пещере на человека столь же здорового и крепкого, как я. Теперь я мрачно сказал себе: мой черед познать это на собственном опыте настал – если только отсутствие пищи не уведёт меня из жизни слишком скоро.

Когда последние, судорожно мерцающие лучи моего факела растворились в темноте, я решил не оставлять неиспробованным ни одного средства, не пренебрегать ни малейшей возможностью спасения; и потому, собрав всю мощь, какой располагали мои лёгкие, я издал череду громогласных воплей – в тщетной надежде привлечь своим криком внимание гида. И всё же, крича, я в глубине души сознавал, что вопли мои тщетны и что мой голос, многократно усиленный и отражённый бесчисленными бастионами чёрного лабиринта вокруг, достигает лишь моих ушей. Но внезапно я вздрогнул, ибо мне почудилось, будто я слышу мягкие приближающиеся шаги по каменистой тверди пещеры. Неужели избавление столь близко? Неужели все мои кошмарные предчувствия были напрасны – и гид, обнаружив мое необъяснимое отсутствие, идёт по моим следам, разыскивая меня в этом известняковом лабиринте? Эти обнадёживающие вопросы вспыхнули в моем сознании, и я уже готов был возобновить крики, чтобы меня нашли скорее, как вдруг моя радость в одно мгновение обратилась в ужас: я прислушался и понял. Ибо мой всегда чуткий слух, теперь ещё сильнее обострённый полной тишиной пещеры, донёс до моего оцепенелого понимания неожиданное и страшное знание: эти шаги не были шагами смертного человека. В нечеловеческой неподвижности этого подземного царства поступь гида в сапогах отозвалась бы серией резких, отчетливых ударов. Эти же звуки были вкрадчивыми и мягкими – словно от подбитых шерстью лап некоего кошачьего существа. К тому же порою, когда я прислушивался с особенным тщанием, мне чудилось, что я различаю ритм четырех конечностей вместо двух.

Я обрел уверенность в том, что своими призывами пробудил и привлек некое дикое создание – быть может, горного льва, волею случая забредшего в эти недра. Возможно, – подумал я, – Всевышний избрал для меня кончину более стремительную и милосердную, нежели голод. Но инстинкт самосохранения, никогда не засыпающий до конца, шевельнулся во мне; и хотя бегство от надвигающейся опасности могло лишь отсрочить фатальный исход ради ещё более сурового и медленного конца, я всё же решил: расстанусь с жизнью как можно дороже. Как ни странно, моё сознание не допускало со стороны незримого гостя иного намерения, кроме враждебного. Посему я застыл в неподвижности, уповая, что неведомый зверь – если направляющий звук более не повторится – собьется с пути, как сбился я, и проследует мимо. Но упованию сему не суждено было сбыться: чуждые шаги неуклонно приближались – животное, очевидно, учуяло мой запах, который в воздухе, столь абсолютно свободном от всяких примесей, как атмосфера пещеры, наверняка можно было выследить на огромном расстоянии.

Теперь мерное «топ-топ» звучало уже совсем близко; пугающе близко. Я различал тяжелое дыхание твари и – сколь бы ни был я парализован страхом – понял, что она проделала долгий путь и посему смертельно утомлена. Внезапно оковы оцепенения пали. Правая моя рука, ведомая неизменно надежным слухом, со всей яростью метнула острый, зазубренный обломок известняка – туда, в пучину мрака, откуда исходили дыхание и это вкрадчивое шарканье; и – что поистине изумительно – камень почти достиг цели, ибо я услышал, как существо отпрянуло и приземлилось в стороне, словно бы в замешательстве застыв.

Поправив прицел, я запустил второй камень – и на этот раз с величайшей удачей: с приливом ликования я слушал, как тварь рухнула так, будто обессилела целиком, и, судя по всему, осталась лежать неподвижно. Почти раздавленный тем огромным облегчением, которое захлестнуло меня, я пошатнулся и оперся о стену. Дыхание возобновилось – тяжёлые, судорожные вдохи и выдохи, – и я понял, что всего лишь ранил зверя.

И теперь всякое желание выяснить, кто это, исчезло. Наконец в мой мозг проникло нечто сродни беспричинному, суеверному страху; и я не осмелился приблизиться к телу и добить его камнями, чтобы окончательно погасить его жизнь. Вместо этого я устремился прочь со всех ног – в том направлении, которое, насколько я мог судить в своем исступленном состоянии, было путем, которым я пришел.

Внезапно до моих ушей долетел звук – вернее, ровная, регулярная череда звуков. Ещё миг – и они сложились в ряд резких металлических щелчков. Тут уже сомнений быть не могло: это был проводник. И тогда я закричал – закричал, завопил, заорал, едва ли не завизжал от радости, когда увидел на сводах над собой слабое, мерцающее сияние, в котором узнал отражённый свет приближающегося факела. Я ринулся навстречу этому огню – и прежде чем успел до конца понять, что произошло, уже лежал на земле у ног гида, обнимал его сапоги и, вопреки всем своим похвальбам о выдержке, нёс бессвязный и идиотский бред, выплёскивая свой кошмарный рассказ и одновременно осыпая спасителя благодарностями.

Наконец я пришёл в состояние, хоть сколько-нибудь похожее подобающее норме. Проводник заметил моё отсутствие, когда группа вернулась к зеву пещеру, и – полагаясь на своё интуитивное чувство направления – принялся тщательно прочёсывать боковые ответвления неподалёку от того места, где он говорил со мной в последний раз. Он отыскал меня после поисков, длившихся около четырех часов.

Когда он рассказал мне это, я, приободренный его факелом и его присутствием, начал размышлять о загадочном звере, которого ранил всего в нескольких шагах отсюда во тьме, и предложил нам, при свете лучины, разузнать, что за создание стало моей жертвой. Мы пошли обратно; и я, теперь уже с храбростью, порожденной товариществом, возвратился к месту своего страшного переживания. Вскоре мы различили на полу белый предмет – предмет белее даже, чем сам мерцающий известняк. Осторожно приблизившись, мы в едином порыве воскликнули от изумления: ибо из всех противоестественных монстров, каких кто-либо из нас видел в жизни, этот был – в наивысшей степени – самым непостижимым. Он представлялся человекоподобной обезьяной великих размеров, сбежавшей, быть может, из какого-нибудь бродячего зверинца.

Его шерсть была снежно-белой – несомненно, вследствие отбеливающего действия долгого пребывания в чернильных недрах пещеры; но при этом она оказалась поразительно скудной: в самом деле, почти отсутствовала везде, кроме головы, где была столь длинной и обильной, что густыми прядями спадала на плечи. Лицо было отвёрнуто от нас, ибо существо лежало ничком. Положение конечностей в высшей степени причудливым – впрочем, именно оно объясняло чередование способов передвижения, которое я отмечал ранее: зверь то прибегал к помощи всех четырех конечностей, то – лишь двух. Из кончиков пальцев рук или ног тянулись длинные, подобные когтям ногти. Ни руки, ни ноги не были хватательными – обстоятельство, которое я приписал длительному пребыванию в пещере, о котором, как я уже упоминал, свидетельствовала всепроникающая и почти неземная белизна, столь характерная для всего его тела. Хвоста, по-видимому, не было.

Дыхание теперь стало совсем слабым, и гид уже извлек пистолет с явным намерением прикончить существо, как вдруг внезапный звук, испущенный им, заставил опустить оружие, так и не выстрелив. Этот звук трудно описать. Он не походил на обычный крик ни одного из известных видов приматов, и я задался вопросом: не является ли эта противоестественность следствием долгого, непрерывного и абсолютного безмолвия, нарушенного явлением света – вещи, которую зверь не мог видеть с тех пор, как впервые проник в пещеру. Звук, который я с трудом мог бы уподобить некоему низкотональному стрекотанию, продолжался приглушённо. Внезапно по телу зверя, казалось, пробежала мимолетная судорожная волна энергии. Лапы совершили конвульсивное движение, конечности сократились. Рывком белое тело перекатилось так, что лицо оказалось обращено к нам.

На мгновение я был столь глубоко поражён ужасом от открывшихся глаз, что не отметил ничего больше. Они были чёрными, эти глаза – бездонными, смоляно-чёрными, в отвратительном контрасте со снежной белизной волос и плоти. Как у иных обитателей пещер, они были глубоко утоплены в орбитах и совершенно лишены радужной оболочки. Когда я всмотрелся пристальнее, я увидел, что они поставлены в лице менее выпуклом, нежели у заурядной обезьяны, и бесконечно более волосатом. Нос был вполне различим.

Пока мы созерцали это жуткое зрелище, тяжелые губы разомкнулись, и из них вырвалось несколько звуков, после чего существо обмякло, умерев. Гид вцепился в мой рукав и задрожал столь неистово, что свет факела заплясал, отбрасывая по стенам вокруг нас причудливые, движущиеся тени.

Я замер в оцепенении, мои потрясённые глаза были прикованы к полу. Затем страх ушёл, и на его место пришли изумление, благоговение, сострадание и трепет – потому что звуки, произнесённые фигурой, распростёртой на известняке, открыли нам леденящую кровь истину. Существо, которое я убил, странный зверь непостижимой пещеры, был – по крайней мере когда-то – ЧЕЛОВЕКОМ!!!

Дагон

Я пишу эти строки, пребывая в крайнем напряжении рассудка, ибо этой ночью меня не станет. Оставшись без гроша и с истощающимся запасом того снадобья, что одно лишь делает жизнь сносной, я более не в силах выносить эту пытку – и вскоре выброшусь из окна этого чердака на грязную мостовую. Не стоит, однако, судить о моей зависимости от морфия как о признаке душевной слабости или вырождения. Когда вы прочтете эти наспех начертанные страницы, вы, быть может, догадаетесь – хоть вам и не дано будет в полной мере постичь, – почему мне не остается ничего, кроме забытья или смерти.

Это случилось в одной из самых пустынных и малоизученных частей Тихого океана, когда пакетбот, на котором я нес службу в качестве суперкарго, пал жертвой германского морского рейдера. Великая война тогда лишь начиналась, и тевтонская свирепость ещё не достигла своих позднейших пределов; а потому наше судно сочли законным трофеем, а с нами, его командой, обошлись со всей учтивостью и вниманием, которые подобают военнопленным морякам. Дисциплина захватчиков была столь мягкой, что уже на пятый день плена мне удалось бежать в одиночку на малой шлюпке, запасшись водой и провизией на изрядный срок.

Когда же я, наконец, обрел свободу, я обнаружил, что совершенно не представляю, где нахожусь. Не будучи искусным навигатором, я мог лишь смутно предполагать по солнцу и звездам, что нахожусь несколько южнее экватора. О долготе я не имел ни малейшего понятия; ни единого острова, ни полоски берега не было видно. Стояла ясная погода, и бесчисленные дни я бесцельно носился по волнам под палящим зноем, уповая лишь на встречное судно или на то, что меня вынесет к берегам какой-нибудь обитаемой земли. Но океан оставался пуст, и в этом одиночестве над вздымающейся громадой безбрежной синевы мною стало овладевать отчаяние.

Перемена произошла во сне. Подробности её навсегда останутся для меня тайной, ибо мой сон, хотя и преисполненный тягостных видений, был глубоким и непрерывным. Когда же я пробудился, то обнаружил, что наполовину погружен в вязкую равнину адской черной слизи, которая простиралась вокруг однообразными волнами, насколько хватало глаз; моя лодка же лежала на мели неподалеку.

Логично было бы предположить, что первым моим чувством станет изумление столь внезапной и колоссальной смене пейзажа, но на деле я был скорее в ужасе, нежели поражен: в самом воздухе и в этой гниющей почве таилось нечто зловещее, пробиравшее меня до мозга костей. Местность была пропитана трупным духом разлагающейся рыбы и иных, менее поддающихся описанию вещей, чьи останки торчали из мерзкой жижи бесконечной равнины. Пожалуй, мне не следует и надеяться передать словами ту невыразимую омерзительность, что может таиться в абсолютной тишине и пустынном безмолвии. Не было слышно ни звука – и не было видно ничего, кроме необозримого пространства черной тины; сама завершенность этого неподвижного и монотонного ландшафта давила на меня удушливым страхом.

Солнце палило с небес, которые казались мне почти черными в своей безоблачной жестокости – словно отражая чернильную трясину у меня под ногами. Забравшись в севшую на грунт лодку, я понял, что мое положение может быть объяснено лишь одной теорией. Вследствие некоего беспримерного вулканического поднятия часть океанского дна взметнулась на поверхность, обнажив области, которые миллионы лет скрывались под неизмеримой толщей вод. Громада поднявшейся подо мной суши была столь велика, что я не слышал даже самого слабого рокота прибоя, как ни напрягал слух. Не было в небе и морских птиц, готовых поживиться мертвечиной.

Несколько часов я сидел, предаваясь мрачным раздумьям, в лодке, которая лежала на боку и давала лишь узкую полоску тени, пока солнце двигалось по небосводу. По мере того как день угасал, почва теряла часть своей липкости и, казалось, вскоре могла просохнуть настолько, чтобы по ней можно было идти. Ночью я почти не спал, а на следующий день собрал себе узел с пищей и водой, готовясь к сухопутному переходу в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.

На третье утро земля высохла достаточно, чтобы по ней можно было идти без труда. Рыбное зловоние сводило с ума; но я был поглощен куда более серьезными опасениями, чтобы обращать внимание на подобную мелочь, и решительно двинулся к неизвестной цели. Весь день я упорно шел на запад, ориентируясь на далекий холм, что возвышался над остальной волнистой пустыней. Ночью я расположился на отдых, а на следующий день продолжал путь к холму, хотя он, казалось, был едва ли ближе, чем в тот миг, когда я впервые его заметил. К вечеру четвертого дня я достиг подножия возвышенности – она оказалась гораздо выше, чем виделось издали, а глубокая долина резко отделяла её от общей поверхности. Изнурённый до предела, я лег спать в тени холма.

Не знаю, почему мои сны в ту ночь были столь дики, но прежде чем ущербная и причудливо выгнутая луна поднялась высоко над восточной равниной, я очнулся в холодном поту, полный решимости более не смыкать глаз. Те видения, что я пережил, были слишком невыносимы, чтобы терпеть их снова. При лунном свете я осознал, как неразумно было путешествовать днём. Без слепящего жара иссушающего солнца мой путь потребовал бы меньше сил; и в самом деле – теперь я чувствовал, что вполне способен совершить подъём, от которого меня удержал закат. Подхватив узел, я направился к вершине.

Я уже говорил, что монотонная однообразность волнистой равнины внушала мне смутный ужас; но, думаю, мой страх стал еще глубже, когда я достиг вершины и увидел по другую сторону неизмеримую пропасть – каньон, в чьи черные ниши луна, еще не взошедшая достаточно высоко, не проникала светом. Мне почудилось, будто я стою на краю мира, заглядывая через обод в бездонный хаос вечной ночи. Сквозь страх пробивались странные воспоминания о «Потерянном рае» и о чудовищном восхождении Сатаны сквозь несотворенные царства тьмы.

Когда луна поднялась выше, я увидел, что склоны долины не столь отвесны, как мне показалось сначала. Каменные ребра и выступы давали вполне удобную опору для ног; а после спуска на несколько сот футов уклон становился очень пологим. Ведомый импульсом, который я не в силах точно объяснить, я с трудом спустился по скалам и остановился на более мягком склоне внизу, всматриваясь в стигийские глубины, куда еще не проникал свет.

Внезапно мое внимание привлек некий исполинский и диковинный объект на противоположном склоне, который круто вздымался в сотне ярдов предо мною; предмет этот мерцал белизною в новообретенных лучах восходящей луны. Вскоре я убедил себя, что это всего лишь колоссальная каменная глыба; однако в то же время я явственно ощущал: ее очертания и положение не были всецело делом рук Природы. Более пристальный взгляд наполнил меня чувствами, выразить которые я не в силах: ибо, невзирая на чудовищные размеры и на то, что вещь эта покоилась в бездне, зиявшей на дне моря с тех самых пор, когда мир был юн, я вне всяких сомнений осознал – этот странный объект был искусно изваянным монолитом, чья массивная громада хранила следы трудов, а быть может, и поклонения живых и мыслящих существ.

Ошеломленный и объятый страхом, но не лишенный того трепета, что ведом ученому или археологу при великом открытии, я более внимательно осмотрел окрестности. Луна, достигшая почти самого зенита, лила странный и яркий свет над высоченными кручами, окаймлявшими ущелье, и открыла моему взору тот факт, что по дну текла широкая лента воды, исчезавшая из виду в обе стороны и почти омывавшая мои стопы там, где я стоял на склоне. По ту сторону пропасти водная рябь плескалась у основания циклопического монолита, на чьей поверхности я теперь мог различить и надписи, и грубые изображения.

Письмена эти представляли собой систему иероглифов, мне неведомую и не похожую ни на что из виденного мною в книгах; они состояли по большей части из условных водных символов – рыб, угрей, осьминогов, ракообразных, моллюсков, китов и им подобных. Некоторые знаки, по всей видимости, изображали морских обитателей, неизвестных современному миру, но чьи разлагающиеся формы я прежде наблюдал на равнине, устланной поднятым со дна океана илом.

Однако сильнее всего приковывали мой взор резные барельефы. В силу своего неимоверного размера они были отчетливо видны через разделявшую нас ширь воды; и сюжеты их могли бы вызвать зависть у самого Доре. Думаю, изваяния эти должны были изображать людей – по меньшей мере, некое подобие человеческого рода; хотя существа на барельефах были показаны резвящимися, подобно рыбам, в водах какого-то морского грота или воздающими почести у монолитного святилища, которое, судя по всему, также находилось под волнами.

О ликах и телах этих созданий я не смею говорить подробно, ибо от одного лишь воспоминания мне становится дурно. Гротескные за пределами фантазии По или Бульвера, они все же были пугающе человекоподобны в своем общем силуэте – невзирая на перепончатые руки и ноги, ужасающе широкие, дряблые губы, стеклянные выпученные глаза и прочие черты, кои мне противно воскрешать в памяти. Любопытно, что они были высечены в неверной пропорции относительно окружающего фона: одно из существ изображалось убивающим кита, который был показан лишь ненамного больше его самого. Я отметил, как уже было сказано, их гротескность и причудливые размеры, но вскоре решил, что это всего лишь вымышленные божества некоего примитивного племени рыбаков или мореходов – племени, чей последний отпрыск сгинул за целые эпохи до рождения первого предка пилтдаунского или неандертальского человека.

Потрясенный этим внезапным взором в прошлое, лежащее за гранью самых дерзких антропологических гипотез, я стоял, погруженный в раздумья, пока луна бросала причудливые отблески на безмолвный канал предо мною. И тут я внезапно узрел это. Лишь легкое бурление ознаменовало подъем к поверхности, а мгновение спустя оно выскользнуло в поле зрения над темной водой. Исполинское, подобно Полифему, и омерзительное, оно метнулось к монолиту, словно чудовищный порожденный кошмаром колосс, и обвило его своими громадными чешуйчатыми лапами; при этом оно склонило свою отвратительную голову и издало несколько размеренных звуков. Полагаю, именно тогда я и лишился рассудка.

О моем отчаянном восхождении по склону и утесу, о моем безумном пути обратно к севшей на мель лодке я помню лишь обрывки. Мнится мне, я долго пел – и странно смеялся, когда уже не был способен петь. Смутно припоминаю, как позже, когда я уже добрался до лодки, разразился неистовый шторм; во всяком случае, я знаю, что слышал раскаты грома и иные звуки, которые Природа рождает лишь в самых необузданных своих порывах.

Когда я вышел из тени забытья, я обнаружил себя в госпитале Сан-Франциско – меня доставил туда капитан американского судна, подобравшего мою шлюпку в открытом океане. В бреду я говорил много, но вскоре уразумел, что словам моим не придали значения. О каком-либо поднятии дна в Тихом океане мои спасители ничего не знали; да и я не счел нужным настаивать на том, в чем был уверен: они все равно не поверили бы мне. Однажды я разыскал прославленного этнолога и озадачил его странными расспросами о древнем филистимлянском предании о Дагоне – Боге-Рыбе; но, быстро убедившись, что ум его безнадежно зауряден, я не стал продолжать беседу.

По ночам – в особенности когда луна полна и ущербна – я вижу это. Я пытался искать спасения в морфии; но он дарил лишь краткое забвение и вскоре вонзил в меня свои когти, сделав своим безнадежным рабом. Посему теперь я покончу со всем, изложив сей полный отчет – для сведения или же презрительного развлечения моих собратьев по роду человеческому.

Я часто вопрошаю себя: не было ли все это сущей иллюзией – лишь бредовой игрой воображения в горячке, когда я лежал, опаленный солнцем и охваченный лихорадкой, в открытой шлюпке после побега с германского рейдера. Я задаю себе этот вопрос, но всякий раз передо мною встает то видение с ужасающей, неоспоримой ясностью. Я не могу помыслить о морских безднах без содрогания, представляя безымянных тварей, кторые, быть может, уже в сей миг копошатся и барахтаются на его склизком дне, поклоняясь своим древним каменным идолам и ваяя собственные омерзительные подобия на подводных обелисках из пропитанного влагой гранита.

Мне грезится день, когда они восстанут над волнами, дабы увлечь в своих зловонных когтях остатки ничтожного, изнуренного войнами человечества; день, когда суша скроется в пучине, а темное дно океана вознесется к свету среди всеобщего панического безумия.

Конец близок. Я слышу шум у двери – словно некое массивное, осклизлое тело грузно наваливается на нее. Оно не найдет меня живым. Боже, эта рука! Окно! Окно!

Безымянный город

Когда я приблизился к Безымянному городу, я уже доподлинно знал: это место проклято. Я продвигался сквозь иссушённую, исполненную ужаса долину в призрачном свете луны и издали увидел, как он неестественно выпирает над песками – подобно тому, как из небрежно зарытой могилы торчат части разлагающегося трупа. Леденящий страх вещал из древних, изъеденных временем камней этого седого пережитка потопа, этой праматери старейших пирамид; и некая незримая аура отталкивала меня, повелевая отступить от зловещих тайн дочеловеческой эры, которых смертному не до́лжно видеть – и которых никто из людей прежде не дерзал коснуться взглядом.