- -
- 100%
- +
— За последние дни каждый, кто входит в эту комнату, приносит мне новую правду, —проговорил он в темноту покоев. — Если я поверю всем сразу, я сойду с ума.
Царь открыл глаза и посмотрел на юного звездочета.
— Ты ведь тоже хотел что-то сказать?
Внутри Кирибти сложилось страшное понимание. Сказанная правда ничего бы не изменила.
— Нет, владыка, — ответил Кирибти и низко поклонился. — Я ошибся.
Он развернулся и покинул покои.
***
Огромный зал царского дворца утопал в надрывном веселье. Десятки вельмож, военачальников и наложниц восседали за длинными столами, уставленными золотыми и серебряными кубками. За стенами Вавилона стояли персы, но здесь, в эпицентре искусственного рая, вино лилось рекой, а струны музыкантов заглушали въевшуюся в сердца тревогу.
Перед тем как войти в зал, Бел-ушаллим остановился у дверей. За ними звучала музыка, смеялись женщины, звенело золото. Он почувствовал холод под одеждой.
Ещё можно было уйти, вернуться в Эсагилу, сказать Угбару, что время не пришло. Позволить царю встретить рассвет в неведении и посмотреть, что принесёт следующий день.
Старец опустил глаза на свою здоровую руку, которая едва заметно дрожала, затем посмотрел на ждущего его Кирибти, покачал головой и первым шагнул в зал.
Бел-ушаллим и Кирибти присутствовали на пиру в праздничных одеждах. Старший звездочёт выбрал место в стороне, у ложа группы молчаливых знатных мужей. В отличие от опьянённых царских фаворитов, эти люди сидели в напряжённом ожидании, лишь изредка обмениваясь понимающими взглядами.
Кирибти, сидевший подле наставника, на секунду отвлёкся. От побелённой стены, возле которой возвышался огромный золотой светильник, донёсся странный запах, похожий на душный чад жжёной серы и сырой нефти.
Юноша мельком заметил, как в тени за выступом колонны мелькнула тёмная фигура раба, только что подправившего что-то у стены, но не придал этому значения — мало ли чем натирают дворцовую известь для блеска.
Бел-ушаллим рядом казался необычно расслабленным. Впервые за долгое время его суровое лицо выглядело спокойным. Один из седых вельмож, сидевших напротив, посмотрел на Кирибти и с лёгкой грустью сказал старшему звездочёту:
— Жаль, мой сын не пошёл по моим стопам, всё ищет славы в мече.
Бел-ушаллим посмотрел на юношу. В его взгляде проступила глубокая, отцовская теплота:
— Это единственная дорога, где я действительно мог помочь. Так что выбирать было не из чего.
Сердце Кирибти сжалось. В этот момент соседний вельможа подался ближе к Бел-ушаллиму и еле слышно, единым дыханием прошептал ему на ухо:
— Угбару принёс мир к стенам.
Кирибти не успел осмыслить услышанное. Из центра зала раздался дикий, исполненный смертельного ужаса женский крик, а за ним звон разбившегося золотого кубка.
Гул сотен голосов и музыка мгновенно оборвались. Все взоры обратились к побелённой стене напротив царского ложа, где горел главный светильник.
В воздухе над известью бестелесная кисть на глазах у онемевших людей выжигала на белом фоне кроваво-огненные клинописные слова:
МЕНЕ МЕНЕ ТЕКЕЛ УПАРСИН
Огонь въедался в штукатурку, распространяя тот самый резкий запах серы и нефти.
Валтасар вскочил с ложа, но ноги не удержали его. Лицо царя мгновенно изменилось. С него слетела вся хмель, кожа стала смертельно бледной, а в расширившихся от дикого страха глазах отразился огонь роковых букв.
Суставы его бёдер ослабели, колени затряслись и с громким стуком забились одно о другое. Царь бессмысленно хватал ртом воздух и указывал дрожащим пальцем на пылающую стену.
— Что значат эти слова?! — дикий голос Валтасара прорезал онемевший зал. Царь тяжело дышал, его венец съехал набок, а пальцы судорожно впились в ткань одежды. — Прочтите их! Кто истолкует мне знамение?!
В безумном страхе Валтасар обернулся в поисках своих мудрецов, предсказателей, фаворитов, еще час назад клявшихся ему в верности. Но ни один из них не поднял головы. Те самые вельможи, что насмехались над опасностью, теперь в страхе опускали взоры, всматриваясь в залитый вином пол. Никто не хотел становиться вестником гибели.
— Что... никто?! — почти с истеричным визгом выкрикнул Валтасар, подавшись вперёд. — Вся моя знать... все мои мудрецы — и никто не смеет вымолвить ни слова?!
И тогда из тени базальтовой колонны вышла фигура. Бел-ушаллим сделал несколько шагов вперёд. Старший звездочёт остановился перед самым возвышением, не склонив головы перед царём. Он смотрел на ещё тлеющие в извести буквенные клинья.
— Я прочту тебе эти слова, о царь, — произнёс Бел-ушаллим. Его голос, ровный и твердый, словно удар молота по камню, разнёсся по залу. — Вот истолкование того, что начертала рука богов:
МЕНЕ — Бог исчислил дни царства твоего и положил ему конец.
ТЕКЕЛ — Ты взвешен на весах и найден очень лёгким.
УПАРСИН — Разделено царство твоё и отдано мидянам и персам.
Слова старшего звездочёта повисли в воздухе тяжелым свинцом. Валтасар осел на ложе. С его бескровного лица окончательно сошли остатки человеческих чувств. Губы правителя бессильно шевелились, но он не мог вымолвить ни единого звука. Все его спесивые речи, все иллюзии неприступности рассыпались в пыль.
Несколько молодых царских приспешников, стоящих ближе к выходу, попытались скользнуть к резным дверям боковых переходов. Но вельможи, сидевшие по краям зала, те самые, что весь вечер молча ждали, без единого слова поднялись со своих мест и сомкнули ряды, преградив им путь. Выхода из зала больше не было.
Снаружи, из длинных дворцовых галерей, донёсся нарастающий гул. Загремели бронзовые щиты, раздался короткий звон скрестившихся мечей и крики гибнущей стражи. Шаги сотен вооруженных воинов сотрясали плиты пола.
Двустворчатые двери распахнулись с оглушительным треском. В золотой чад пиршественного зала ступили персидские воины. На их кожаных доспехах и бронзовых шлемах блестела свежая кровь.
Впереди шел Угбару в окружении других знатных военачальников, которые отвели русло великой реки и прошли внутрь города незамеченными. Вавилон пал в разгар пира без долгих осад и без сожжённых стен.
Слуги и фавориты Валтасара, попытавшиеся выхватить кинжалы, были смяты и изрублены за считанные мгновения. Золотые кубки валились со столов, смешивая сладкое финиковое вино с алой кровью на синих глазурованных плитах. Сам Валтасар, так и не успевший подняться с ложа, встретил свой конец там же, под вспыхнувшим пророчеством на стене, став последним правителем великой империи.
Когда короткая беспощадная расправа завершилась и над залом снова воцарилась тишина, персидские воины разошлись, освобождая путь для своих командиров.
Среди витающего воздуха, пропитанного запахом горячего масла, серы, вина и крови, у базальтовой колонны неподвижно стояли двое. Бел-ушаллим и Кирибти, отец и сын, были молчаливыми наблюдателями этого момента. Они смотрели, как рушится старый Вавилон и как на его руинах зажигается рассвет новой эпохи.
***
Царь Кир Великий вошёл в Вавилон освободителем. Угбару принёс к древним стенам именно тот мир, о котором просили боги и люди: без пылающих пожарищ, без разграбленных домов и бессмысленной резни.
Для большинства горожан было безразлично, чьи пиры шумят за золотыми дверями дворца — Набонида, Валтасара или персидского владыки.
Кирибти пробирался сквозь пеструю городскую толпу, с удивлением и улыбкой наблюдая за происходящим. Торговцы на рынках громко зазывали покупателей, горшечники выставляли свой товар, а из хлебопекарен доносился густой запах свежего ячменного хлеба.
У ворот усадьбы могущественного торгового дома Эгиби юношу встретили как родного. Слуги с улыбкой провели его во внутренний дворик, а сын старейшины лично вышел навстречу. Кирибти вежливо отказался от предложенного финикового вина и свежих сладостей, аккуратно передал доставленные от Бел-ушаллима глиняные документы и получил взамен стопку других табличек, скреплённых печатью. На обратном пути, проходя мимо знакомого дома пива, Кирибти заметил в прохладной тени навеса своего приятеля Набу-иддина.
— Набу! — окликнул его Кирибти.
Молодой писец поспешил к нему, и они вместе вышли на Улицу Процессий. На повозках, запряженных волами, увозили обратно в провинциальные храмы снятые ранее изваяния бога Сина. Жрецы Мардука, не скрывая радости, громко славили своего покровителя. Кир вернул Мардуку статус главного защитника Вавилона.
У дворцовых ворот их пути разошлись: Набу-иддин отправился к остальным писцам, а Кирибти поднялся в тихие покои Бел-ушаллима.
Старший звездочёт стоял у высокого окна, выходившего на панораму бесконечного города. В полуденном свете он медленно перебирал пальцами здоровой руки тёмную цилиндрическую печать, висевшую у него на шее на кожаном шнурке.
Кирибти бережно положил принесённые таблички на деревянный стол:
— Я спешил принести их тебе как можно скорее.
Бел-ушаллим не обернулся, лишь тихо отозвался:
— В этой спешке теперь нет необходимости.
Кирибти неловко замялся у порога. В его душе бушевало целое море вопросов, ответов на которые он не мог найти с той самой роковой ночи. Юноша подошёл ближе к отцу и, заметив, что внимание того приковано к печати, спросил:
— Почему на нашем фамильном цилиндре выбита Повозка? Разве для звездочёта не лучше было бы выбрать более величественное созвездие?
Бел-ушаллим пожал плечом:
— Видимо, для наших предков она значила больше других. Да и разве это не самое простое созвездие, которое узнаёт даже ребёнок?
Кирибти перевёл взгляд на город, растянувшийся до самого горизонта:
— Дети подчас видят больше, чем родители позволяют им.
Бел-ушаллим коротко усмехнулся, но ничего не ответил, продолжая смотреть вдаль.
— Почему, отец? — не сдержался наконец Кирибти, и голос его дрогнул от подступивших эмоций. — Почему ты не рассказал мне о заговоре сразу? Неужели я был недостоин твоего доверия? Если бы я знал, я бы...
— А что бы ты сделал, Кирибти? Предал старшего звездочёта своевольному владыке? Или предал бы своего царя ради собственного отца? Как бы ты потом примирился со своей совестью?
Кирибти растерянно замолчал. Слова застряли у него в горле. Он действительно не знал ответа.
Бел-ушаллим подошёл ближе и положил правую руку на плечо сына:
— Иногда боги посылают знамения не в звёздах и светилах. Иногда они действуют через людей. Нам остается лишь служить их воле. Благодаря этому в городе сейчас кипит жизнь, а не льётся рекой кровь. Когда эта печать перейдёт к тебе, помни: служи не тем, кто сидит на троне, а тому, ради чего он существует.
Пока стоят Сады
VI век до нашей эры. Нововавилонское царство достигло вершины своего могущества. Похоронив Ассирию, царь Навуходоносор II превратил Вавилон в сверкающую глазурью столицу мира.
Время, когда воля царя подчиняет себе и народы, и саму природу, а у подножия гигантских зиккуратов сталкиваются судьбы ученых, воинов и чужеземцев со всего Средиземноморья.
«Полный радости, взирай на мои деяния, дабы сотворенное моими руками осталось зримым на все времена!»
Амат-Иси-эсагила-рамат провела пальцами по строительной надписи царя, выбитой на обожженном кирпиче. Уголки её губ тронула едва заметная улыбка.
Сухой горячий ветер, прилетевший со стороны Евфрата, коснулся её обнаженных плеч, приглашая обернуться и взглянуть на плоды своего триумфа. И она приняла его приглашение.
Перед ней раскинулось новое немыслимое чудо великой империи. То, что несколько лет назад было дерзкой безумной мечтой, теперь высилось монументальным памятником человеческого упорства, гордо разрезая душное вавилонское небо.
Амаис смотрела вдаль на каскады шумящей зелени, и каждый раскидистый кедр, каждый безупречно уложенный ярус и скрытый в толще стен водный канал возвращали её мысли в те дни, когда этого рукотворного рая ещё не существовало. В те дни, когда всё только начиналось...
***
Мидийская царица Амейтис снова грустила в своих покоях. А это означало одно: владыка Навуходоносор вновь прибудет на совет в дурном расположении духа. И немудрено, любой грозный лев не сможет сдержать свой рык, слушая каждую ночь, как его возлюбленная плачет от невыносимой тоски по далекой прохладной родине.
Амаис, воспитанная в традициях суровой сдержанности, не любила подобных излияний чувств. Ей куда ближе были бесстрастная отрешенность собственного мужа-чиновника или яростная воля самого царя, чем долгие бесплодные страдания.
Зачем изнурять сердце тоской, если можно занять руки и разум работой? Что толку от дерева, если оно не дает плодов?
Переступив порог прохладных, пахнущих миррой покоев, Амаис низко склонилась перед царицей и покорно опустилась на расшитую подушку у её ног. Амейтис шумно вздохнула. Тонким запястьем, украшенным золотыми обручами, она сделала знак рабыне наполнить их чаши густым кипрским вином, после чего властным движением отослала прислугу прочь.
— Что интересного расскажешь мне сегодня, Амаис? — голос царицы звучал глухо, словно шелест сухих листьев.
Амаис заговорила о новых барельефах, что мастера как раз заканчивали вырезать на синей глазури Ворот Иштар. О яростных турах и крылатых драконах-сиррушах, призванных охранять покой города. Но вскоре она осеклась. Царица не слушала. Её глаза, подведенные густой сурьмой, были устремлены сквозь резные решетки окон, туда, где плавился от зноя бесконечный Вавилон.
Губы царицы дрогнули в виноватой улыбке:
— Прости меня, Амаис. Мои мысли снова улетели далеко от этих стен.
Амаис почтительно наклонила голову, скрывая проницательный блеск глаз:
— О чем же тоскует моя госпожа?
— Всё о том же, — отозвалась мидийка.
Женщины сделали по глотку терпкого вина. Амейтис со стоном откинулась на шелковые валики:
— В этом городе так жарко и душно... Ни капли живой прохлады, ни ладони истинной тени. Один обожженный кирпич и раскаленный песок.
— Надеетесь залить царский дворец слезами, чтобы вернуть ему свежесть? — не удержав свой острый язык, спросила Амаис.
Амейтис звонко рассмеялась. Страдальческая маска слетела с её лица.
— До сих пор это никому не удавалось, — лукаво прищурилась царица. — Но кто знает, вдруг я стану первой?
Женщины переглянулись, и их негромкий смех оживил душную тишину покоев. Амейтис подалась вперед, и в её глазах вспыхнул огонь:
— Вот если бы можно было принести во дворец мои родные горы и шумные леса! Греческие сказители поют, будто Персей перемещал огромные камни, чтобы воздвигнуть стены Микен, а Геракл разорвал скалы, соединив два великих моря. Неужели вы, вавилоняне, мнящие себя владыками мира, не способны на подобное? Вот уж мы утерли бы нос грекам с их мертвыми легендами, явив им живое чудо!
Царица зажмурилась, беззвучно улыбаясь своей невероятной фантазии.
— Что думаешь, Амаис? Амаис?
Но Амаис уже не слышала. Слова царицы, брошенные как капризная шутка, упали в её разум, словно искра в сухую солому. Образы, расчеты и линии хлынули лавиной. Принести горы и леса в сердце плоской пустыни...
А ведь верно. Жрецы строят зиккураты до самого солнца, так почему нельзя одеть эти вершины в зелень? Разве законы геометрии и веса кричат «нет»? Они молчат. А значит, это возможно.
— Где табличка и калам?! — в лихорадочном дерзком нетерпении воскликнула она, забыв о придворном этикете.
Амейтис, уловив эту внезапную перемену, без лишних слов протянула ей чистый пласт влажной серой глины и тростниковую палочку. Царица затаила дыхание, завороженно наблюдая за пальцами Амаис.
Калам замелькал по сырой поверхности, оставляя глубокие четкие борозды. Сначала лег мощный фундамент, затем послушная воле Амаис глина начала расти вверх: один ярус, второй, третий... Ступенчатая гора из массивных платформ, опирающихся на толстые колонны, а поверх каждой ступени — схематичные размашистые штрихи, обозначающие кроны вековых деревьев и струящиеся потоки воды.
Когда Амаис оторвала калам от глины, Амейтис благоговейно прошептала:
— Вот оно... Это мой дом.
Амаис посмотрела на исчерченную табличку, и лицо её стало холодным и серьёзным. Безумный экстаз отступил перед лицом суровой реальности. Это был набросок, но её ум математика уже видел, сколько тысяч талантов золота, миллионов обожженных кирпичей, пластов свинца и человеческих жизней потребует эта зеленая гора.
— Это красиво, моя царица, — произнесла Амаис, опуская калам. — Но кто из смертных замахнется на такое? Кто рискнет спорить с природой ради каприза?
Амейтис посмотрела на нее с той глубокой гордостью, которая бывает только у царских дочерей:
— Тот, кто жаждет оставить своё имя в веках. Тот, кто правит Вавилоном.
***
Белесые клубы пара лениво поднимались к сводчатому потолку, пропитанному запахом кедровой смолы и горького миндаля. Ина-теши-этир откинулся на гладкий бортик бассейна, запрокинув голову. Молодая рабыня усердно втирала густое благовонное масло в его широкие плечи и окладистую, аккуратно подстриженную по моде бороду.
Амаис быстрыми движениями сбросила расшитые одежды, оставив украшения на мраморной скамье, и вошла в воду. Обжигающая влага, как ни странно, принесла облегчение. Голова слегка кружилась, то ли от пьянящей радости открытия, то ли от густого пара и аромата масел.
С лукавой торжествующей улыбкой она подплыла к мужу. Ина-теши-этир, не открывая глаз, беззлобно проворчал:
— Великая Иштар, за что мне досталась столь нетерпеливая жена?
Амаис усмехнулась его привычному ворчанию.
— Оставь нас, — Ина-теши-этир приоткрыл один глаз и кивнул рабыне. Та покорно поставила чашу с маслом у бортика, низко поклонилась и бесшумно скрылась за занавесью.
Муж взял чашу, зачерпнув ладонью пахучую жидкость. Амаис послушно развернулась к нему спиной. Ина-теши-этир заботливо собрал её густые темные волосы в узел на затылке, чтобы не запачкать их, и его теплые пальцы начали мерно растирать её шею и плечи.
— И долго мне придется упрашивать тебя, чтобы ты заговорила? — спросил он, массируя напряженные мышцы.
— Мои мысли рассыпались в мозаику, пока я шла сюда, — Амаис прикрыла глаза, поддаваясь расслабляющему теплу. — Великий царь хочет сделать Амейтис подарок. Он повелел зодчим придумать, как разогнать её тоску по мидийским горам.
Пальцы Ина-теши-этир на её плечах не изменили темпа.
— И, конечно же, ты уже знаешь, как это сделать.
Амаис разочарованно выдохнула. Этот человек знал её слишком хорошо, удивить его в очередной раз не получилось. Муж хмыкнул и продолжил, смывая ладонью масло с её кожи:
— Твой отец совершил опасную глупость, когда позволил тебе учиться вместе с сыновьями. Твои познания в математике редки и бесценны, и ты знаешь, что я всегда уважал твой острый ум. Но Вавилон — это город мужчин, Амаис. Старые мастера из совета зодчих не станут слушать женщину, будь твои расчеты трижды благословлены самим богом Набу.
Амаис до крови прикусила губу.
— Мне нужен союзник, Ина-теши-этир. Тот, кто не побоится дерзнуть вместе со мной. Кто подпишет чертежи своим именем.
Руки мужа на её плечах замерли. В наступившей тишине было слышно, как капли воды срываются с бортика.
— Амаис, я чиновник царской канцелярии, я считаю налоги и подати. Я не зодчий.
— Но ты лично знаком с ними.
— И никто из них и пальцем не шевельнёт ради чужой славы.
— Так дай им её. Всё, что попросят.
Ина-теши-этир потянулся к чаше, чтобы зачерпнуть масла. Затянувшаяся пауза дала им обоим время подумать. Наконец, он спросил:
— Что, если предложить это Мардук-шум-иддину?
Амаис передернуло, она фыркнула:
— Этот старик развалится на части прежде, чем мы заложим первый камень в фундамент.
— А как насчет Балату?
— Молод и неопытен.
— Арди-Набу? Тот, что перестраивал южный дворец.
Амаис вздрогнула в его руках и резко обернулась к мужу:
— Ты хочешь пустить наш дом по миру? У нас нет столько золота!
Ина-теши-этир улыбнулся, глядя на её возмущенное лицо. Он скользнул вперед и крепко обнял жену, прижимая к своей груди.
— Хорошо. Значит, будем искать человека, которому хватит тщеславия и смелости.
Амаис согласно кивнула, откидываясь на его плечо. А над зеркальной поверхностью купальни всё так же лениво и безмолвно поднимались сизые дымки ароматного пара, унося их тайны к высоким сводам.
***
Зал приемов в Южном дворце Навуходоносора напоминал раскаленную печь для обжига кирпича. Стены, облицованные пронзительно-синей глазурью с рельефными золотыми львами Иштар, казалось, вибрировали от гулкого эха мужских голосов.
На высоком кедровом помосте, восседая на тронном кресле из слоновой кости и чеканного золота, застыл сам Навуходоносор II. Рядом с ним, бледная, как утренний туман над Евфратом, сидела царица Амейтис.
Поодаль среди придворных чиновников стоял Ина-теши-этир. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, спрятанные в широких складках дорогой льняной туники, до белизны сжимали край пояса. Амаис стояла впереди мужа. На её бледном лице не дрогнул ни один мускул. Она смотрела на глиняную табличку, покоившуюся на медном пюпитре перед царем.
— Это безумие! Это святотатство против законов камня! — громовой, дребезжащий от старости и ярости, голос Мардук-шум-иддина заставил вздрогнуть даже стражников у дверей.
Старый верховный зодчий, опираясь на резной костяной посох, неспеша шагнул вперед. Его седая завитая мелкими кольцами борода тряслась от негодования.
— О великий царь, владыка четырех сторон света! Мы строили храмы Эсагилы, мы подняли зиккурат Этеменанки до самых облаков, соблюдая каноны предков! Но то, что предлагает эта... табличка — это вызов самой природе. Поднять гору земли на кирпичные своды? Наполнить её водой? Сырой кирпич размокнет в первую же луну! Свинцовые прослойки не удержат влагу, опоры просядут под тяжестью кедров, и вся эта рукотворная скала рухнет, погребя под собой твой священный гарем! Это не чертеж, это фантазия, нацарапанная на куске грязи!
Навуходоносор молчал. Но те, кто знал царя, видели, как наливаются кровью его темные глаза, а тяжёлая ладонь, лежащая на подлокотнике, сжалась в кулак так, что хрустнули суставы.
— Убар-Син! — царь обратился к зодчему, с которым Ина-теши-этир тайно договорился накануне, отдав немалую часть семейных сбережений. — Что скажешь ты, мастер?
Убар-Син выступил вперед. Его лоб лоснился от пота. Он бросил быстрый испуганный взгляд на яростное лицо Мардук-шум-иддина, затем на наливающийся грозой силуэт царя. Мужество и жажда золота оставили его в одну секунду. Он упал ниц, коснувшись лбом холодного пола.
— Пощади, владыка! — запричитал зодчий, его голос жалко дрожал. — Я был ослеплен дерзостью замысла, когда благородный Ина-теши-этир показал мне эти знаки! Но теперь, выслушав мудрость великого Мардук-шум-иддина, я вижу: это гибель. Формулы госпожи Амат-Иси-эсагила-рамат ошибочны. Это женские бредни, которые невозможно воплотить в камне! Я отрекаюсь от этой таблички!
В зале повисла удушающая тишина. Амаис осталась одна. Муж не мог ей помочь, его статус чиновника был ничем против авторитета строительной коллегии. Царица Амейтис безмолвно опустила голову.
Навуходоносор поднялся с трона. Его фигура казалась огромной, дышащей первобытным гневом, статуей верховного бога. Он шагнул к Амаис, и каждый его шаг отдавался в её груди ударом ритуального барабана.
— Зачем?.. — голос царя был тихим, но от этого ещё более страшным. — Зачем ты принесла это мне, женщина? Ты решила посмеяться над своим царем?! Написать на глине то, что нельзя построить?!
Мардук-шум-иддин победоносно улыбался в бороду. Ина-теши-этир зажмурился, внутренне прощаясь с должностью, а возможно, и с жизнью жены.
Амаис молчала, сжав зубы, чувствуя, как внутри что-то медленно осыпается оттого, что её выстраданная математическая истина была растоптана трусостью старых догматиков.
— Это возможно построить.
Раздался уверенный голос с заметным ионийским акцентом. Придворные притихли, расступаясь.
Из круга почтенных чужеземных мастеров, приглашенных в Вавилон для обмена опытом и технологиями, вперед вышел Ликас. На нем был белый гиматий с изящным греческим орнаментом, скрепленный золотой фибулой, а на запястье тускло поблескивал массивный перстень, знак признания его заслуг в далекой Ионии.
В зале пронеслась волна благоговейного шепота. Кто-то позади Амаис с придыханием выдохнул: Это сам Ликас Милетский... Тот, что провел воду сквозь гору Микале... Даже спесивые вавилонские мастера невольно подобрались, признавая его авторитет.
Столкнувшись на мгновение глазами с Амаис, Ликас ободряюще кивнул ей. Мардук-шум-иддин возмущенно насупился, но промолчал, не смея открыто оскорблять прославленного зодчего.
— Говори, — властно приказал царь, подавшись вперед.