Телль душ человеческих

Ликас снова оказался у её лица, его глаза помутнились от вожделения. Он повалил её спиной на стол и вошел в неё весь, заполняя её истосковавшееся тело до самого края.

Амаис громко застонала. Их жадные движения сбрасывали со стола всё, что попадалось на пути. Инструменты со звоном летели на пол, глиняные таблички со сметами с грохотом падали, перемешиваясь со свитками египетского папируса.

В этой душной комнате больше не существовало ни стройки, ни Вавилона, ничего, только этот дикий ритм, от которого кружилась голова.

С последним хриплым вздохом Ликас излился в неё и затих, тяжело дыша и всем весом прижимаясь к её груди. Наваждение спадало, но её тонкие пальцы всё еще продолжали блуждать по его крепкой влажной от пота спине.

Ликас приподнялся и посмотрел на неё сверху вниз. В наступившей тишине, среди разбросанного по полу разгрома, их взгляды встретились. Вспышка страсти словно очистила их разум от наносного гнева.

Они молча поднялись, лихорадочно поправляя одежды. Не говоря ни слова, они одновременно опустились на пол в самую гущу разбросанных записей. Амаис дрожащими пальцами потянулась к расколотой глиняной табличке, а Ликас схватил измятый папирус и чернильный тростник. Самый главный расчет в их жизни начинался заново.

***

Ошеломленные и раздавленные, Амаис и Ликас сидели друг напротив друга, не смея поднять глаз от заново пересчитанных числовых рядов.

В памяти снова и снова вставал момент обрушения. Цветущие Сады, оседающие в грязь и кровь под тяжестью их собственной слепой гордыни. Числа, которые еще недавно казались им пропуском в бессмертие, теперь выглядели как смертный приговор.

Ошибка была идеальной в своей простоте, и оба они до безумия боялись произнести это вслух, словно слово могло окончательно закрепить их гибель.

Первым заговорил Ликас. Его голос, обычно звучный и уверенный, сейчас напоминал сухой шелест камыша:

— Это наша ошибка, Амаис. Моя геометрия… я рассчитывал соразмерность опор по эллинским канонам. Вавилонский кирпич оказался мягче после долгого полива, чем я предполагал. А в твоих расчетах… в них отсутствует поправка на вес мокрой земли после обильного полива. Каскад террас стал впитывать воду, кирпич внутри пилонов размяк, и плиты просто выдавили опоры из пазов. Мы сами обрушили свод.

Амаис вскинула голову, её лицо превратилось в маску из белого обжига. Она хищно подалась вперед и перехватила его запястье:

— Молчи! Молчи, Ликас. Ни одна живая душа не должна узнать об этом. Нельзя, чтобы правда покинула эти стены.

Ликас бессильно осел на испачканный пол, его широкие плечи поникли:

— Всё кончено, Амаис. Числа не утаишь. Старик Мардук-шум-иддин не виноват. Мы сами погубили себя своей спесью.

Глаза Амаис лихорадочно заблестели, в её разуме, воспитанном среди безжалостных придворных интриг Вавилона, мгновенно родился чудовищный план спасения.

— Никто во дворце не станет проверять эти расчеты заново, — её шепот обжигал лицо грека. — Если завтра на складах старика стража найдет кувшины с разбавленным маслом и срезанные бронзовые скрепы… все поймут, что это он подстроил обвал.

Ликас отпрянул от неё с неподдельным ужасом:

— Что ты говоришь, Амаис? Это подлог! За измену царю его казнят на площади, его забьют камнями!

— Подумай, Ликас! — прошипела Амаис. — Если мы признаем ошибку, казнят нас. Выбирай: жизнь старца, который и так на краю могилы, или наши головы!

На открытом лице Ликаса отразилась мучительная борьба, но не было и тени согласия с её методами. Наоборот, по его коже разлилась брезгливость к этой жестокости.

— Нет, — твердо отрезал он, поднимаясь с колен. — Я отказываюсь строить эти Сады на крови невиновного.

— Тогда эти Сады некому будет строить, — ледяным тоном ответила она.

Амаис поднялась на ноги, оправляя складки измятого платья. Она смотрела на него сверху вниз с суровостью человека, рожденного в месте, где испокон веков правил древний незыблемый закон.

Но во взгляде Ликаса было что-то, чего она прежде не встречала при вавилонском дворе, отчего ей стало не по себе.

— Должен быть другой путь, — с глубокой верой произнес зодчий.

Его руки бессильно опустились, и смятый папирус с роковыми вычислениями с шелестом упал на пол к её ногам. Амаис несколько долгих мгновений всматривалась в его лицо, пораженная его упрямством, а затем резко развернулась и молча покинула комнату, оставив его одного в сгущающейся тьме.

***

— Ты действительно этого хочешь? — Ина-теши-этир недоуменно развел руками. Даже сейчас, стоя у массивных дверей тронного зала, он до последнего не верил, что жена приняла такое решение. За долгие зимы их брака ей наконец-то удалось по-настоящему его удивить.

— Да, — коротко ответила Амаис. Её лицо казалось высеченным из холодного алебастра, а пальцы крепко сжимали шнурок с фамильной печатью.

— Но мы могли бы.. — муж сделал шаг ближе.

Она отрицательно качнула головой. Ина-теши-этир всмотрелся в её лицо и кивнул. Массивные створки, обитые кованой медью, со скрипом распахнулись. Они вошли в тронный зал.

Атмосфера под высокими сводами была дымной и душной. Навуходоносор II восседал на своем золоченом троне, лениво перебирая крупные бусы из лазурита. Царь ждал.

Весь двор замер в предвкушении. Правителю требовалось имя того, кто дерзнул осквернить его Чудо, и Амаис обещала указать на виновного.

У подножия царского помоста стоял Ликас. В его позе угадывалось нервное натянутое напряжение. Смуглые пальцы эллина то сжимались в кулаки, то бессильно опускались. Он, человек чистой науки, еще не привык к удушающим интригам вавилонского двора и замер в полном неведении, не зная, какие слова сейчас сорвутся с губ этой опасной женщины.

Рядом с ним, опираясь на сучковатый посох, стоял Мардук-шум-иддин. Седая борода старого зодчего тряслась от негодования, и он то и дело бросал в сторону царя отчаянные возгласы:

— Владыка Вселенной! Мой род служил Вавилону со времен великого Хаммурапи! Я бы никогда не навредил твоему творению, ибо гнев богов стер бы мое имя с глины истории!

Амаис сделала три шага вперед и величественно склонилась перед троном. Когда она выпрямилась, её чистый голос разнесся по залу, заставив старика притихнуть:

— Великий царь, я нашла причину обвала. Числа и камни открыли правду. Это вина обмерщиков и надсмотрщиков из числа пленных. Они нарушили порядок укладки и скрыли признаки повреждения опоры, надеясь закончить участок раньше срока.

Ликас выдохнул, его плечи опустились, он продолжал смотреть на неё не отрываясь.

— Но владыка, — продолжала Амаис, — грозный Мардук не дремлет. Боги сами покарали виновных за их оплошность. Именно те мастера и надсмотрщики, что допустили ошибку, оказались погребены заживо под тоннами обрушившегося кирпича в предрассветный час. Кара настигла их прямо на месте преступления.

Навуходоносор II удовлетворенно хмыкнул, лазуритовые бусы в его руках замерли. Хищная вавилонская справедливость была удовлетворена: виновные названы, наказание свершилось волей богов, а значит, можно продолжить стройку.

— Боги справедливы, — гулко произнес царь, подаваясь вперед. — Но меня интересует другое. Когда моя зеленая гора продолжит свое восхождение к облакам?

Ликас сделал шаг вперед, опережая Амаис, и твердо произнес:

— Мы готовы вернуться к работе, о великий царь, когда покинем этот тронный зал. Чертежи перепроверены, опоры будут укреплены двойной кладкой плит. Сады будут стоять.

Царь благосклонно махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена, но Амаис не двинулась с места. Она гордо вскинула голову:

— Владыка, дозволь мне сказать ещё одно слово.

Навуходоносор слегка приподнял бровь в знак согласия. Амаис повернулась к Мардук-шум-иддину. Для женщины её круга предстоящее было немыслимым унижением, но она выдержала этот удар с лицом царственной статуи.

— Почтенный Мардук-шум-иддин, — громко произнесла она, заставив старика вздрогнуть. — В минуты гнева и скорби по разрушенному Чуду я посмела бросить тень подозрения на твое честное имя и верность царю. Прими мои глубокие извинения перед ликом богов. В знак моего почтения к твоей седине и вековой мудрости, я прошу тебя принять эти скромные дары.

По знаку Ина-теши-этира в зал вошли четверо крепких слуг. Они несли большие подносы, на которых лежали сокровища, способные утихомирить любого: три отреза тончайшего виссона, окрашенного в редчайший финикийский пурпур, два массивных серебряных кубка, украшенных чеканными головами быков, и запечатанный кувшин дорогого благовонного масла из садов Сирии.

Старый зодчий ошарашенно переводил взгляд с драгоценностей на Амаис. Его уязвленное эго ликовало. Спесивая аристократка умылась грязью перед всем двором и признала его превосходство. Его губы расплылись в довольной улыбке.

— Мудрость всегда возвращается к тем, кто умеет слушать старших, госпожа, — высокомерно проскрипел старик, давая слугам знак забрать подносы. — Я принимаю твои извинения. Пусть Мардук хранит твой дом.

Когда двери зала закрылись за спинами придворных, Амаис и Ликас свернули направо в длинный прохладный коридор. Напряжение, державшее их несколько дней, наконец отпустило. Они шли шаг в шаг по гладким каменным плитам.

— Эти Сады будут построены на лжи, — с горькой усмешкой произнес Ликас, не поворачивая головы.

— Зато они будут построены, — ответила Амаис.

Они шли дальше, к выходу на залитую солнцем стройку. Теперь между ними лежала тяжесть общего непростого решения, которое скрепляет крепче любого раствора.

***

Раннее солнце Вавилона едва цепляло розовыми лучами верхушки зубчатых стен, когда Амаис и Ликас поднялись на третью террасу. За прошедшие месяцы Сады изменились до неузнаваемости: там, где раньше зияли раны обрушившихся пилонов, теперь высились мощные, облицованные свинцом платформы.

Густая сочная зелень мидийских дубов и ливанских кедров уже оплетала арки, а воздух, прежде сухой и пыльный, теперь пах сырой землей, речной свежестью и распускающимися бутонами. В этот предрассветный час огромный строительный улей ещё спал, и на террасе царила парящая над миром тишина.

Они остановились у края глубокого бассейна, выложенного гладким тесаным известняком. Сюда, на высоту, цепи бронзовых ковшей подняли первую чистую воду из Евфрата. Прозрачная холодная гладь лениво переливалась через резной борт, уходя каскадами вниз.

Ликас уверенным движением распустил узлы на плечах и сбросил на каменные плиты свою тунику. Амаис вскинула брови:

— Ликас, что ты делаешь?

Зодчий открыто улыбнулся, оставаясь совершенно нагим перед её взором. Его зрелое крепкое тело с рельефными мышцами казалось бронзовым в первых лучах рассвета.

— Когда ещё, Амаис, нам выпадет такой случай? Скоро царь заселит эти ярусы своим гаремом. Мы больше никогда не сможем просто так подняться сюда.

С этими словами он плавно соскользнул в прозрачную глубь. Вода с глухим плеском приняла его тело. Ликас откинул мокрые волосы назад, зачерпнул ладонями пригоршню и, глядя на уходящий за горизонт Вавилон, произнес:

— Знаешь, глядя отсюда на этот гигантский город, я впервые подумал о том, что ничто не вечно. Эти стены, дворцы, даже наше Чудо когда-нибудь обратится в прах под тяжестью веков. Вечны только небо над нами, земля, которая нас кормит, и эта вода. Они меняют форму, но никогда не теряют своей сути.

Амаис коснулась ладонью поверхности. Та самая вода, которая едва не разрушила их жизни, теперь покорно лежала у её ног.

В её глазах зажглось озорное пламя. Она потянулась к воротнику своего платья, развязала шнуры и позволила тонкой ткани соскользнуть к ногам.

Её нагота в лучах восходящего солнца была восхитительной и волнующей, лишенной вычурности, скрытой под украшениями. Высокая полная грудь со смуглыми сосками, узкая талия, плавно переходящая в округлые, женственные бедра, и гладкая кожа цвета топленого молока, по которой скользили золотые блики рассвета. Она ступила на мокрый известняк и, погружаясь в прохладную воду вслед за ним, убежденно ответила:

— Небо, земля и вода безразличны к нам. Одно лишь время иногда благосклонно. Именно из таких мгновений, как сейчас, и создается вечность.

Она подплыла ближе, и вода сомкнулась вокруг них, стирая границы между Вавилоном и Элладой. Ликас притянул её к себе за талию, чувствуя скользящий шелк её мокрой кожи. Они прижались друг к другу так тесно, словно хотели запомнить это утро навсегда. Холодная вода, первые лучи солнца и тихий плеск вокруг делали происходящее похожим на древний обряд, свидетелями которого были только небо и вода.

Спустя время они сидели на прогретых солнцем плитах у края террасы, подставив лёгкому ветерку мокрые волосы. Одежда, наброшенная на подсыхающие тела, приятно холодила кожу.

Ликас перебирал пальцами украшения на её шее, пока не добрался до каменного цилиндра и резного изображения на нем.

— Расскажи мне, Амаис, в чем суть Древа жизни?

— Бессмертие, — ответила она, глядя вдаль. — Оно связывает земной, небесный и подземный миры.

Ликас внимательно посмотрел на её серьёзное лицо:

— Прошлое, настоящее и будущее. Ты говорила, у тебя двое сыновей. Каковы они?

— Старший, Набу-аххе-иддин, крепок и силен. Он весь в отца и его род, его ждет служба при дворе царя или в колесничном войске. А второй… — она запнулась, сглотнув ком в горле. — Второму, Бел-ушаллиму, никогда не стать воином. При родах его тело пострадало. Боги оставили его в живых, но я всё еще не знаю, из милосердия ли.

Ликас осторожно накрыл её ладонь своей, согревая пальцы:

— В Элладе говорят, что боги лишают тело силы, чтобы наделить разум двойной мудростью. Войны выигрывают не только с мечом в руках.

Амаис грустно улыбнулась. Она поднялась, отряхнула платье от прилипших травинок и влажного песка. Ликас поднялся вслед за ней, застегивая пояс с инструментами. Внизу уже просыпалась стройка, и вместе с ней возвращалась привычная жизнь. Дело близилось к завершению, и они, снова став суровыми мастерами, твердым шагом направились к верхним галереям.

***

Рабыня переступила с ноги на ногу, чувствуя, как палящее вавилонское солнце немилосердно жжет плечи. Она находилась здесь уже очень долго, не решаясь прервать созерцание госпожи. Рабыня знала, что Амат-Иси-эсагила-рамат может неподвижно простоять на этой обзорной террасе до самой темноты, но домашние дела в поместье требовали её участия и приказов.

Рабыня неловко покачнулась, и мелкий камешек с хрустом треснул под подошвой её сандалии. Госпожа обернулась вполоборота. Её лицо, полускрытое легким покрывалом от пыли, оставалось спокойным и величественным.

— Ещё минутку, — негромко произнесла она, и рабыня покорно склонила голову, отступая на шаг назад.

Да, Амат-Иси-эсагила-рамат, или Амаис, как ей нравилось больше, могла бесконечно стоять так, вглядываясь в парящий над городом изумрудный массив. Висячие сады высились перед её взором во всем своем немыслимом величии. Солнечные лучи пронизывали кроны мидийских дубов, дробились алмазными искрами в струях водопадов и плавно ложились на нерушимые каскады террас. Они смогли. Они победили.

Теперь, когда Навуходоносор передал их царице Амейтис, Амаис больше не могла, как прежде, войти внутрь по первому желанию, пройтись по прохладным галереям или омыть руки в тайном каскаде. Да этого уже и не требовалось.

Всё, что они с Ликасом рассчитывали, чертили на папирусе и лепили из глины, теперь отделилось от них и жило своей собственной грандиозной жизнью.

Стоя под этим вечным южным небом, она понимала, что со временем многое сотрется из памяти. Забудутся липкие дворцовые интриги, ядовитые взгляды жрецов и шумные ссоры на совете зодчих; покроется пылью воспоминание об усмирении бунта рабов на нижнем ярусе и страшная казнь Мицу-бели, которая посмела обвинить их в растрате царской казны и была заживо замурована в основание пилона.

Всё это уходило, как песок сквозь пальцы. Но один образ, самый главный, самый важный, заслонял собой всю её прошлую жизнь.

— Мне жаль, Ликас… мне бесконечно жаль, что боги не оказали нам эту милость. Мне жаль, что мое тело проклято и у меня не осталось от тебя ребенка. Того, кто носил бы твои черты и напоминал мне о тебе.

Глаза грека, до этого хранившие глубокие следы печали от неизбежности их скорого расставания, потеплели. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и бережно, с бесконечной нежностью поднес ладонь к её бледной щеке.

— О, Амаис… — его голос звучал как тихая клятва. — Боги подарили нам нечто гораздо большее, чем плоть и кровь. Не бойся забыть меня. Каждый обожженный кирпич в этих стенах, каждое посаженное дерево, каждая капля укрощенной нами воды отныне сохранят память о наших вечных мгновениях. Просто приходи сюда, на эту террасу. Наше дитя вон там, прямо за твоей спиной. Обернись!