- -
- 100%
- +
Ликас подошел к медному пюпитру.
— Твои мастера, о великий царь, безупречно возводят монументальные стены, — звучно произнес он. — Благородный Мардук-шум-иддин прав в одном: если строить так, как строят сегодня, всё рухнет. Но мы будем строить по-иному.
Мардук-шум-иддин оперся на свой посох и нахмурился. Несмотря на клокочущую ярость, в его словах, обращенных к греку, сквозь спесь сквозило уважение:
— Твоё имя славится от Ионии до Египта, Ликас из Милета, и мы знаем силу твоих машин. Но Вавилон не Греция. Твой легкий мрамор не выдержит сырости наших низин. Как ты удержишь тонны мокрой земли на весу? Неужели твои боги научили тебя отменять законы тяжести?
Ликас снисходительно улыбнулся, даже не повернув головы в сторону старика, его взгляд по-прежнему был устремлен на царя:
— Тяжесть подчиняется числам. Чтобы удержать землю, мы не станем громоздить кирпич на кирпич, как вы делали это веками. Мы возведем каскады ступенчатых террас, и каждая терраса будет передавать свой груз нижней. Земля разделит свой вес между всеми опорами.
— Опоры?! Из обожженной глины?!
Мардук-шум-иддин окончательно вышел из себя, его голос сорвался на яростный фальцет, а посох со стуком ударился о пол.
— Вода Евфрата, которой вы собрались поить эти деревья, просочится сквозь любой раствор! Она размоет стыки, камень зацветет, и арки сложатся, как сухой тростник! Ты погубишь наших людей, чужеземец!
Ликас повернулся к нему.
— Вода потечет там, где я ей прикажу. Я заранее изучил все ваши чертежи, которые представляли здесь сегодня. Они скучны и сотканы из страха перед будущим. Но этот проект — особенный.
Он положил ладонь на глиняную табличку Амаис.
— Госпожа нашла то равновесие, которое свяжет камень, свинец и воду в единое целое. Строители Вавилона кричат «невозможно», потому что берегут опыт предков. Но я утверждаю: эта зеленая гора будет стоять.
Ликас взглянул на царя, и в его глазах зажегся тот же священный огонь творца, что пылал в сердце Амаис:
— Я готов объединить свой опыт с её расчетами. И я подпишу эту табличку своим именем, отвечая за каждый кирпич.
Мардук-шум-иддин хотел сказать что-то ещё, но царь остановил его резким движением руки.
— Довольно.
Амаис перевела дыхание. Оцепенение спало. Она смотрела на этого гордого уверенного чужеземца, который единственный во всем зале осмелился разделить с ней её дерзкую идею.
Навуходоносор II поднялся с трона. Гнев, недавно душивший его, бесследно испарился, уступая место ликующему восторгу. Ему было неважно, кто и как воплотит эту идею. Важно было то, что мечта о недостижимом абсолютном величии снова стала осязаемой.
— Да будет так! — Громовой голос Навуходоносора заставил вздрогнуть своды Южного дворца. Царь широко развел руки, глядя на притихший совет зодчих с хищным превосходством. — Вы слышали его?! Вавилон сотворит то, перед чем склонят головы все цари земные! Мое имя превзойдет славу древних владык, и этот триумф останется в веках!
Он обратился к притихшим вавилонянке и греку:
— Вы получите всё, что нужно. Начинайте немедленно. Я хочу видеть, как эта гора поднимется к самым небесам!
***
Амаис замерла у дверей, прижав ладонь к груди. Она провела пальцами по массивным золотым ожерельям, проверяя, ровно ли лежит шнурок с цилиндрической печатью, её фамильной реликвией. Убедившись, что всё на своих местах, она переступила порог рабочей комнаты Ликаса.
За массивным столом из ливанского кедра сидел прославленный зодчий. Склонившись над свитками, он был полностью поглощен вычислениями, и его смуглые пальцы уверенно держали заостренный тростник. Услышав шаги, Ликас быстро поднял голову. В его светлых глазах отразилась острая сосредоточенность. Властным жестом он попросил Амаис присесть, без слов давая понять, что соразмерность чисел требует тишины.
Амаис плавно опустилась в плетеное кресло и принялась с любопытством осматривать комнату. Её чуткий любознательный взор сразу отметил странное, но гармоничное смешение двух миров.
На грубых обтянутых воловьей кожей сундуках с глиняными табличками соседствовали хрупкие корзины из нильского тростника, доверху набитые свитками привозного папируса. В углу комнаты высилась покрытая глазурью вавилонская амфора для зерна, которую Ликас приспособил под свои чертежные шесты.
Рядом с традиционным светильником, испускающим ароматный дым кунжутного масла, на полке покоилась изящная чаша из терракоты, расписанная черными фигурами греческих атлетов.
Но больше всего её внимание привлекли разложенные на столе инструменты, каких она, выросшая в Вавилоне, никогда не видела: изящные медные циркули, гладкие линейки из слоновой кости и витые шнуры со свинцовыми грузилами-отвесами для проверки точности углов.
Она оглядела самого мастера. У Ликаса было открытое благородное лицо с крупными, классическими чертами, присущими сынам Эллады: прямой, продолжающий линию лба нос, четко очерченные губы и густые, коротко подстриженные вьющиеся волосы цвета темного каштана, тронутые первой сединой на висках.
Простой белый гиматий подчеркивал его крепкую широкую в плечах фигуру. Амаис мысленно отметила, что он находился в том прекрасном возрасте, когда мужчина уже обрел мудрость, но еще не утратил сил, а значит, был примерно на пять-семь лет старше её самой.
Наконец Ликас отложил чернильный тростник, поднялся из-за стола и почтительно поприветствовал её по всем правилам вавилонского этикета, прижав руку к сердцу.
— Благородная госпожа Амат-Иси-эсагила-рамат, надеюсь, я не оскорбил вас в тронном зале, дерзнув разделить с вами будущую славу этого чуда?
Амаис величественно склонила голову:
— Для меня честь, что мастер такого уровня признал верность моих чисел.
Ликас горделиво улыбнулся.
— Впредь называйте меня просто Амаис, — уголки её губ тронула усмешка. — Можно успеть встретить старость прежде, чем мое имя произнесут полностью.
Ликас ответил легким поклоном:
— В таком случае, и я для вас — просто Ликас. Сейчас за моей спиной шепчутся о воде, которую я провел через гору Микале. Но кто знает… может, совсем скоро во всех землях Средиземноморья будут с придыханием произносить моё имя вслед за великим Вавилоном.
— Вавилон живёт волей царя, а царь любит всё, что способно пережить человека. В Элладе его имя известно как имя великого завоевателя и строителя, но царь многолик. Знают ли там, например, что он собирает древние таблички, статуи, печати, и хранит их в отдельном помещении?
Ликас удивился и призадумался.
— Разве мало, что его имя останется в веках?
— Имена забываются, в отличие от деяний.
Они улыбнулись друг другу. Ликас жестом пригласил её подойти к столу, и они приступили к работе. Им предстояло перепроверить каждую строчку в расчетах опор, уточнить размеры и составить подробный перечень всего, что потребуется для закладки фундамента на первых порах.
Склонившись над папирусом, они начали намечать тот самый первый главный участок постройки, с которого рукотворная зеленая гора начнет свое восхождение к облакам.
***
Над строительной площадкой у Южного дворца стоял рокочущий гул. Вавилон пробуждался к сотворению чуда. Тысячи рабов, похожие на муравьев в облаках рыжей глиняной пыли, расчищали основание под будущие террасы. С реки тянулись бесконечные караваны ослов, груженных обожженным кирпичом, а надсмотрщики гортанными криками поторапливали погонщиков. Воздух был густым от запаха пота, сырой земли и горячего битума, который плавили в огромных чашах для связующего раствора.
Амаис и Ликас вместе с помощниками обходили участок, сверяя разметку фундамента. Ликас то и дело останавливался, проверяя натяжение мерных шнуров и уровень укладки первых плит, а Амаис вела строгий учет в свитках папируса.
— Поставки ливанского кедра задерживаются на три дня, госпожа, — докладывал ей старший смотритель складов, пытаясь перекричать стук строительных топоров. — Смола для изоляции воды доставлена полностью, но плотники требуют бревна для каркасов уже к следующему новолунию...
Амаис кивнула, собираясь ответить, как вдруг её чуткий слух уловил обрывок разговора чуть поодаль. Младший строитель, бледный и взволнованный, что-то быстро говорил хмурящемуся Ликасу, активно жестикулируя:
— …прямо у северных ворот, мастер! Тяжёлый воз, доверху груженный обожженным кирпичом для храма, сорвался с привязи. Убар-Син не успел отскочить. Ноги раздроблены в щепки. Хвала богам, жив, но лекари говорят, он больше никогда не сможет не то что подняться на леса, но даже сделать шаг без костылей. Пути богов неисповедимы…
Острая скула на бледном лице Амаис едва заметно дернулась, а пальцы крепче сжали тростниковый калам. Вавилонские боги карали на редкость вовремя и именно руками тех, кто умел незаметно подрезать ремни на осях перегруженных повозок.
Взяв себя в руки и вернув лицу выражение спокойствия, она повернулась к смотрителю, словно ничего не слышала:
— Передайте начальнику барж: если кедр не прибудет через два дня, налоги с его общины будут утроены. Плотники получат дерево в срок. Продолжайте работу.
К вечеру жара спала, сменившись прохладным дыханием Евфрата. Стройка затихла, и над террасами опустились лиловые сумерки. Ликас и Амаис подошли к бронзовой чаше с чистой водой, установленной у навеса, чтобы омыть руки от въедливой кирпичной пыли.
Рабыня тонкой струей лила прохладную воду на их ладони. Луч солнца, пробившись сквозь навес, ударил прямо в грань цилиндрической печати, висевшей на шее Амаис. Яркий солнечный зайчик, отразившись от искусной резной фигурки Древа жизни, на мгновение ослепил грека.
Ликас прижмурился и впервые за всё время заговорил о вещах, не имеющих отношения к строительству:
— Я много путешествовал, госпожа, но раньше не замечал, чтобы у знатных вавилонянок была личная печать.
Амаис посмотрела на тёмный камень, ставший частью её жизни с самого отрочества, и её голос зазвучал тише, под стать сгущающимся сумеркам:
— Так бывает, когда боги гневаются на род и забирают наследников-мужчин по прямой линии. Однажды это случилось в моем роду. С тех пор эта печать передается от матери к старшей дочери, в знак памяти о прерванной мужской ветви.
Она закончила омовение, и служанка принялась бережно сушить её пальцы мягким льняным полотном. Амаис вздохнула, глядя на воду:
— Но боги решили, что эта традиция оборвется на мне.
На открытом лице Ликаса отразилось искреннее сочувствие. Его взгляд потеплел. Заметив это мимолетное проявление жалости, Амаис поспешила объясниться:
— У меня двое сыновей. Моему мужу хватает наследников.
Ликас склонил голову.
— Очаг вашего дома крепок, Амаис. И великая Иштар наверняка ещё подарит вашему роду дочерей, чтобы эта прекрасная печать не осталась без хозяйки. Вы молоды, и ваше время еще не ушло.
По спине Амаис прошел пронизывающий озноб. Она вспомнила черные ночи после вторых родов, крики повитух, запах жженой полыни и приговор храмовых врачевателей: больше ни одного ребенка её тело выносить не сможет.
Спрятав руки в складки плаща, Амаис заглянула в светлые глаза чужеземца и ответила твердо, сдерживая дрожь в голосе:
— Да. Я еще достаточно молода.
***
Закатное солнце Вавилона заливало террасу Южного дворца жидким золотом. Отсюда, с огромной высоты, царица Амейтис и её любимица Амаис смотрели вниз на величайший город земли.
Вокруг монументальных храмов и массивных дворцовых комплексов теснились бесчисленные жилые дома, и снизу поднимался глухой гул пёстрой жизни гигантской столицы.
В отличие от многих других городов, Вавилон поражал строгостью линий. Его длинные, прямые улицы шли через всю городскую территорию, деля её на четкие прямоугольные кварталы.
У самых окраин ютилась в полумраке беднейшая часть жителей. Их хижины, построенные из тростника и речного ила, казались сверху сухими гнездами. Ближе к центру обитали люди среднего достатка, богатые торговцы и ремесленники. Их прочные двух-, трех- и даже четырехэтажные дома из кирпича выстраивались в ровные обожженные стены, прорезанные окнами-бойницами.
С раннего утра и до позднего вечера в этих кварталах кипела неуёмная жизнь. К широким причалам Евфрата безостановочно приставали груженые лодки и корабли, в мастерских звенели молоточки медников, а звонкоголосые торговцы зазывали покупателей в свои лавки. Но скорая ночь обещала принести этому великому улью долгожданное умиротворение.
Тогда наглухо закроются медные городские ворота, люди скроются за толстыми стенами, а легкий ветерок с реки принесет прохладу. На черном небесном бархате зажгутся мириады ярких звезд, и лишь строгие оклики бодрствующей стражи на стенах да далекий лай собак будут время от времени нарушать чуткий сон великого Вавилона.
Царица Амейтис лениво повернула голову к подруге и с притворной обидой произнесла:
— Прошло несколько месяцев с нашей последней встречи, Амаис. Ты совсем погрузилась в дела и напрочь забыла о своей царице.
Амаис склонила голову, не отрываясь от раскинувшегося внизу города:
— Как же я могу забыть тебя, госпожа? Ведь каждую минуту моих дней я занята тем, чтобы твои думы о родных мидийских горах вновь стали радостными. Каждая цифра на моей глине служит твоей улыбке.
Амейтис лукаво улыбнулась, пригубив из кубка темное финиковое вино.
— А этот грек… Ликас. Он ведь неплох, правда? Конечно, он не воплощение мудрого бога Энки на земле, но всё же…
Амаис молча подняла свой кубок и сделала долгий глоток, надеясь за благородным напитком скрыть замешательство и избежать ответа.
— Или, быть может, твоему уму он больше напоминает сурового Энлиля? — с нажимом спросила Амейтис, прищурившись.
Амаис прикусила щеку. Мидийка расставила свои сети слишком искусно, не оставив места для отступления.
— Думузи, — ответила Амаис, глядя на то, как солнце опускается за горизонт. — Он напоминает мне Думузи. Пастух, который явился, чтобы совершить предначертанное, но, когда Сады поднимутся к небу, он вернется в свою далекую страну.
Амейтис пристально вглядывалась в точеный профиль подруги, подсвеченный багровыми лучами заката. Взгляд царицы скользнул по её шее, закрытым одеждам, и следующий вопрос прозвучал тихо и безжалостно:
— Сколько времени твой муж не прикасался к тебе как к женщине?
Амаис промолчала, но её пальцы так сильно сжали ножку кубка, что побелели ногти.
— Я так и думала, — выдохнула Амейтис, и в её голосе скользнуло искреннее сочувствие напополам с женским высокомерием. — Ты давно забыла, Амаис, как выглядят глаза мужчины, который вожделеет тебя. Одержим тобой.
— Он не вожделеет меня! — Амаис резко повернулась к царице. — Его интересуют только чертежи и кирпичи!
Амейтис низко рассмеялась, запрокинув голову.
— О, дорогая моя… Так значит, ты сама вожделеешь его. Молчаливо ждешь его шагов. Ищешь его на стройке среди прочих мужчин…
— Я не… — Амаис осеклась, слова застряли в горле. Она судорожно сглотнула, силясь прогнать внезапно вспыхнувший в памяти образ.
Перед ней, словно наяву, возник Ликас на раскаленной полуденной стройке. Его крепкие загорелые руки, набрякшие жилы, когда он сам, отстранив рабов, поднимал тяжёлый кирпич, проверяя прочность обжига. Крупные капли пота, стекающие по его оголенной шее вниз, за ворот легкой туники, подчеркивая зрелую силу эллина.
Амейтис подошла ближе и плавно раскинула руки в стороны, словно обнимая весь Вавилон, погружающийся в сумерки.
— Любого мужчину можно покорить, Амаис, если знать, как. И тогда он построит для тебя сады в самих небесах.
Царица обернулась, и её глаза фанатично блеснули в наступающей темноте:
— Смотри, Амаис, смотри на Вавилон. Все эти спесивые жрецы, военачальники, послы… все они думают, что знают, чей это город. Но на самом деле он мой.
Амаис посмотрела на царицу со смесью леденящего ужаса и невольного восхищения.
— Пройдет время, Амаис, — тише добавила царица, и её руки медленно опустились. — Очень много времени. Великие победы прошлого обратятся в пыль. Однажды наступит день, когда ни один человек на земле не сможет прочитать клинопись на глиняной табличке о том, какой именно правитель вылепил эти стены и сколько золота ушло на фундамент Висячих садов. Но все, до самого конца времен, будут помнить, ради кого это чудо было сотворено.
***
Спустя четыре луны два нижних яруса Садов были полностью завершены. Мощные платформы, укрытые свинцовыми пластинами и залитые битумом, держали на себе тонны плодородной земли, куда садовники высадили первые семена. Третий ярус был наполовину выведен ввысь.
Строительный улей работал без сбоев, пока один предрассветный час не нарушил ход работ.
Амаис проснулась до того, как в её покои влетела испуганная рабыня. Земля под ногами мелко дрожала, а со стороны Евфрата был слышен нарастающий гул, сменившийся далеким стоном сотен глоток.
Не слушая лепет рабыни, Амаис рывком сбросила тонкое покрывало. Пальцы дрожали, пока она натягивала простое платье под сопровождение оглушительного стука собственного сердца.
Когда она взбежала на строительный холм, её глазам открылось месиво из грязи, кирпича и человеческой плоти. Юго-западный угол третьего яруса, который они с Ликасом с такой гордостью осматривали накануне, рухнул внутрь себя.
Разрушения поражали своей безжалостной хаотичностью. Мощные арки, призванные хранить пустоту внутри террас, переломились, словно сухой тростник. Огромные многотонные плиты перекрытий рухнули вниз, увлекая за собой пласты мокрой земли и дробя всё, что находилось под ними.
Из-под нагромождения расколотых обожженных кирпичей виднелись изувеченные тела рабов из утреннего строительного отряда. Кто-то заживо был погребен под слоем жидкого раствора из битума и ила, кто-то кричал, придавленный неподъемным обломком опоры. В воздухе стояла удушливая пыль, пахло сыростью развороченной земли и кровью.
Ликас уже был там. В одной тунике, с лицом, серым от кирпичной пыли, он стоял у самого края провала. Его светлые глаза лихорадочно блуждали по обломкам.
Амаис подошла и встала рядом. Стоны раненых не доходили до их сознания. Они видели перед собой только рухнувшую конструкцию, которую еще вчера считали безупречной. Крах соразмерности чисел.
— Как?.. — выдохнул Ликас, и в его голосе звенела яростная беспомощность. — Как это могло произойти? Раствор был свежим, укладка плит шла строго по отвесу… Арки не могли сложиться сами! Я же всё контролировал!
— Это не арки, — Амаис до боли сжала кулаки, её челюсть свело судорогой от внутреннего гнева. Она заставила себя внешне оставаться непоколебимой скалой, хотя внутри всё клокотало. — Наши расчеты безупречны, Ликас. Числа не умеют лгать.
К ним, спотыкаясь о тела и обломки, подбежал бледный старший надсмотрщик, заикающийся от ужаса:
— Госпожа… господин… Свод центральной опоры … разошелся по швам. Нижние плиты выдавило из пазов…
Ликас резко повернулся, осматривая характер излома уцелевшей колонны. Бронзовые скрепы, удерживающие угловые блоки, были вывернуты с мясом, но камни вокруг казались целыми. В голове Амаис общая картина сложилась в возможный узор, который она поспешила озвучить, чтобы не дать другим напасть первыми.
— Это не ошибка, — громко, так, чтобы слышали сбегающиеся к месту обрушения десятники и младшие мастера, произнесла Амаис. Её голос, чистый и безжалостный, разрезал стоны раненых. — Это намеренный саботаж. Кто-то тайно подрезал скрепы или разбавил битум маслом на этом участке, чтобы погубить Чудо царя.
Она обвела обвиняющим взглядом замершую толпу строителей. Ликас потрясенно посмотрел на неё, но промолчал, переваривая эту мысль.
— Старый коршун… — процедила Амаис, и в её глазах вспыхнул огонь мести. — Мардук-шум-иддин. Он с самого первого дня жаждал увидеть наш позор. Наверняка это его рук дело!
Она сделала шаг вперед, гордо вскинув голову над дымящимися пылью руинами Садов, и её голос зазвучал как смертный приговор:
— Проверить всех поставщиков, допросить каждого выжившего! Клянусь великой Иштар, тому, кто виновен в этом обвале, будь он последним рабом или верховным зодчим Вавилона, не будет пощады. Его кости станут основанием для новой опоры!
***
Амаис потерла усталые, покрасневшие от бессонницы глаза и со вздохом отложила в сторону глиняную плитку с отчетом о поставках битума. Навуходоносор II повелел приостановить работы на время расследования, и площадка у Южного дворца притаилась в ожидании.
Амаис не умела сидеть сложа руки. За последние несколько дней она лично перепроверила все записи о смесях, расходах кирпича и плотности ила, но ничего не нашла. Числа сходились с идеальной точностью, а Сады тем не менее лежали в руинах.
Она посмотрела в узкое окно-бойницу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет спелого граната, но время до наступления полной темноты еще оставалось. Амаис поднялась и решительно направилась в рабочую комнату Ликаса.
У самой двери она резко остановилась, уловив доносившиеся изнутри звуки. Прислушавшись, она мгновенно узнала этот скрипучий от старости голос, который так яростно проклинал её вычисления в тронном зале.
Не раздумывая больше ни секунды, Амаис распахнула кедровую дверь и вошла внутрь, поджав губы. Смерив старого зодчего гордым взглядом, она повернулась к Ликасу и сухо произнесла:
— Мне нужно говорить с тобой, мастер.
Старик, опираясь на свой посох, поспешно начал подниматься с кресла, чтобы уйти. Проходя мимо женщины, он остановился и, желчно ухмыльнувшись в седую бороду, не упустил случая пустить ядовитую стрелу:
— Твои таблички не выдержали обжига, госпожа. Земля Вавилона тяжелее, чем женские капризы.
Амаис даже не повернула головы, высокомерно проигнорировав его выпад. Когда шаркающие шаги старика затихли в коридоре, она сделала шаг к столу и резко спросила:
— Что хотел этот старый коршун?
— Не он, а я, — Ликас устало потер переносицу, перед ним лежали разорванные свитки папируса. — Я сам позвал его, чтобы ещё раз поговорить о природе здешней глины и укладке фундамента.
Глаза Амаис расширились от возмущения:
— Что может рассказать тебе тот, чья зависть разрушила твое творение?
Ликас устало махнул рукой, поднимаясь со своего места:
— Его вина не доказана, Амаис. Никто во всем Вавилоне не настаивает на его вине, кроме тебя.
Амаис мысленно усмехнулась. Неужели этот прославленный эллин, чьим мужеством она восхищалась, оказался слаб духом перед лицом первой же неудачи? Медлить было нельзя, царь требовал крови виновных.
Ликас обошел массивный стол и подошел к ней вплотную. Он заглянул в её темные, полные ярости глаза, и его голос зазвучал тише:
— Не дай гневу разрушить то, что мы воздвигли. Сначала ищут истину, и только потом утверждают её перед миром.
Амаис замерла, чувствуя, как его близость странно кружит ей голову. Да, логика грека благородна. Но так в Вавилоне не выжить. Кто-то обязательно должен заплатить за обвал.
Ликас сделал ещё шаг, сокращая расстояние между ними до предела. В душном полумраке комнаты он видел, как трепетно и часто начала вздыматься её грудь под тонкими складками платья, как подрагивают густые ресницы, единственные живые мятущиеся черты на её обычно застывшем лице.
Дыхание Амаис коснулось его губ:
— Не так давно двух пророков, посмевших принести царю свою правду, сожгли живьем на медленном огне. Царю не нужна истина, Ликас. Царю нужно слышать то, что он хочет.
Ликас, заворожённый её голосом и близостью, медленно протянул руку. Его загорелые пальцы коснулись каменной печати, покоившейся на её груди. Камень хранил притягательное тепло её тела. Пространство между ними окончательно истончилось.
Его слова раздражали её именно потому, что она чувствовала: он может оказаться прав. Амаис затаила дыхание, замерев, словно львица перед прыжком, а в следующий миг сама рванула зодчего на себя.
Их губы встретились в отчаянном поцелуе, в котором смешались страх, уязвленная гордость и долгие месяцы сдерживаемой страсти. Ликас крепко обнял её, отвечая с неистовой силой эллина, и потянул назад, пока не уткнулся спиной в край рабочего стола. На секунду оторвавшись от её горячих губ, он развернулся и подсадил Амаис, так что она оказалась сидящей на гладком ливанском кедре среди его записей.
Его поцелуи стали опускаться ниже, сладкими каплями ложась на её шею, ключицы и уходя под ворот платья. Амаис мучительно прогнулась в спине, когда его руки раздвинули плотные складки её одежд, и он вошел в неё своим горячим языком.
В этот миг она сама словно стала глиняной табличкой в его руках, податливой и влажной, позволяя ему вычерчивать на своем теле замысловатые узоры. Напряжение внутри неё росло, готовое взорваться. Её пальцы судорожно сомкнулись на разложенных папирусах, с хрустом комкая бесценные расчеты.