«Вице-король еретик и хитрый звонарь», «Охота на тигра», «Расплата»…

В сборник вошли следующие произведения:

Рикардо Пальма – ВИЦЕ-КОРОЛЬ ЕРЕТИК И ХИТРЫЙ ЗВОНАРЬ

Мартиниано Легисамон – ПОСЛЕДНИЙ УДАР

Хавьер де-Виана – ОХОТА НА ТИГРА

Карлос Рейлес – ПРИМИТИВО

Магон – СОЛНЕЧНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Мануэль Бернардес – РАСПЛАТА

Хуан-Карлос Давалос – В ЛЕСУ

Альфонсо Эрнандес Ката – НА ГРАНИ

Альсидес Майя – СТАРАЯ ИСТОРИЯ

Орасио Кирога – ВНИЗ ПО ТЕЧЕНИЮ

Роберто Пайро – ЛЕТНИЙ ПЛАЩ

Доминго Сармиенто – ПОЕЗДКА НА ОСТРОВ РОБИНЗОНА

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W . S O Y U Z . RU

Рикардо Пальма

Вице-король еретик и хитрый звонарь

(Хроника времен семнадцатого вице-короля Перу)

Колокольный звон и удары бичом. В 1552 году церковь и монастырь братьев-августинцев стояли на том самом месте, где ныне находится приходская церковь св. Марсело.

На свое теперешнее место они были перенесены в 1572 году, не без долгих споров и препирательств с доминиканцами и прочими монашескими орденами, не желавшими водворения новых конгрегаций.

Благодаря строгости нравов, трудолюбию и учености, августинцы вскоре заняли видное место среди прочих орденов. Во владение их мало-помалу перешли обширные земли как в черте города, так и за его пределами; они так хорошо управляли своим имуществом и извлекали из него столько доходов, что меньше чем через сто лет уже могли раздавать бедным ежегодно на страстной неделе по пяти тысяч пиастров.

Из их среды вышли выдающиеся богословы и знаменитые проповедники. Из семинарии св. Ильдефонсо, основанной ими в 1606 году для подготовки послушников, вышел ряд знаменитых вождей церкви.

В 1656 году Хорхе Эскойкис, молодой человек лет двадцати, уроженец Лимы, был принят послушником в монастырь августинцев. Однако, так как он предпочитал учению забавы, святые отцы, не желавшие терпеть в своей среде ленивцев, решили исключить его. К счастью, он нашел защитника в лице одного из монахов и не был изгнан из монастыря. Ему поручили высокий пост звонаря.

В богатых монастырях у звонарей бывало по двое подручных, носивших рясы послушников. Должность звонаря была не из плохих: занимавший ее сверх шести пиастров жалованья получал еще стол и квартиру. Кроме того, он пользовался двойной привилегией: ходить постоянно с грязными руками и неограниченно распоряжаться своими помощниками.

Во времена вице-короля графа Чинчона капитул монастыря августинцев в Лиме постановил учредить должность звонаря, возвещавшего о наступлении часа, когда должны быть погашены все огни (должность эта через полстолетия была уничтожена). Звонарь, возвещавший о наступлении этого часа, принадлежал к числу членов монастыря, и его единственной обязанностью было звонить в колокола на колокольне собора в девять часов вечера ежедневно. Это была почетная должность, которой многие добивались и вознаграждение за которую достигало пиастра в день.

Впрочем, должность эта была далеко не отдыхом, так как, если существовало в Лиме ремесло утомительное и требовавшее большой затраты энергии, то это было ремесло звонаря. В эпоху владычества испанцев религиозные празднества были многочисленны, и каждый раз, когда гонец из Испании возвещал чудесную весть, у молодого инфанта прорезался последний зубок или что он благополучно перенес корь или коклюш, колокола всех церквей неумолкаемо звонили по меньшей мере три дня подряд.

В 1577 году Филипп королевским декретом воспретил производство экипажей в Америке и одновременно запретил ввоз их из Европы. Употребление экипажей было воспрещено с той целью, чтобы все лошади, которых в то время было еще очень мало, служили исключительно нуждам армии. Ослушникам грозила суровая кара. Этот декрет, отмененный только Филиппом IV, к 1650-му году начал становиться лишь мертвой буквой закона. Мало-помалу с развитием роскоши вошло в обычай иметь лошадь и экипаж; всем известно, что во времена Амата, царственного любовника Периколы, тысячи блестящих карет соперничали друг с другом в день св. Франциска в Аламеда де-лос-Дескальсос.

Звонарю и его помощникам, беспрестанно дежурившим на колокольне, было вменено в обязанность звонить во все колокола каждый раз, как архиепископ или вице-король покажутся на маленькой площади перед монастырем. Этот обычай удержался до времен маркиза де-Кастель дос-Риус.

У вице-короля графа. Альба де-Листа, как читатель увидит в дальнейшем, были достаточные основания остерегаться попов. Как-то случилось, что в одно из воскресений он отправился в своей карете, в сопровождении всей свиты, нанести несколько визитов. Грохот кареты в те времена был событием столь значительным, что обитатели Лимы, полагая, что слышат шум, предшествующий землетрясению, в страхе устремлялись на улицу из своих жилищ. Карета пересекла небольшую площадь св. Августина. Быть может, звонарь и его помощники находились в отсутствии? На молчаливой колокольне не шелохнулся ни один колокольный язык. Это невнимание раздосадовало его светлость. В тот же вечер вице-король упомянул об этом обстоятельстве, не совсем справедливо возлагая вину на настоятеля августинцев. Последний, узнав об этом, тотчас же лично явился принести свои извинения вице-королю, который был его близким другом. Было произведено расследование. Звонарь, не желая сознаться, что покинул свой пост, заявил, что видел карету, но не счел нужным звонить в колокола, так как полагал, что вице-король еретик и недостоин того, чтоб ради него потрясать священную медь.

Как видите, случай этот был совсем обратный тому, что рассказывают про епископа Карлоса Марсело Коми, посвященного в этот сан в 1621 году. Этот прелат, прибыв в Трухильо, где он родился и епархией которого ему предстояло управлять, воскликнул:

– Если эти колокола звонят так весело, то потому, что они мне отчасти сродни; их отлил мой отец.

Он сказал правду.

Проступок звонаря мог повлечь за собой серьезнейшие конфликты между монастырем и представителем короля. Звонарь был сочтен заслуживающим сурового наказания, а приведенное оправдание было объявлено вздорным; этому ли презренному ворону надлежало судить со своей колокольни о поведении вице-короля и его неладах с инквизицией? И в виде возмездия каждый из монахов, вооруженный плетью, нанес ею удар по обнаженным плечам Хорхе Эскойкиса.

Его высокопревосходительство дон Луне Эприкес де-Гусман, граф Альба де-Листа и де-Вилья-Флер, отпрыск королевской династии Арагона, был первым грандом Испании и прибыл в Перу с титулом вице-короля. Это было в марте 1655 года, после его пребывания в Мексике, где он занимал ту же должность. В верховном управлении Перу ему предшествовал граф Сальватьерра, приходившийся ему племянником. Хотя граф Альба де-Листа был способным администратором и человеком для своего века передовым, его управление оставило по себе память в истории рядом беспрерывных катастроф. Шесть лет его управления были шестью годами слез, траура и неурядиц. Корабль, увозивший в Испанию под командой маркиза де-Вильяррубиа около шести миллионов золотом и серебром и сверх того шестьсот пассажиров, потерпел крушение на скалах у перуанского берега. Было спасено всего 45 человек. В Лиме не было почти ни одной семьи, которая не потеряла бы кого-либо из близких. По чьей-то частной инициативе удалось извлечь из моря около тридцати тысяч пиастров, из которых, согласно закону, треть поступила в казну.

Годом позже, в 1656 году, маркиз де-Байдес, чилийский губернатор, возвращался в Европу с богатым грузом на трех кораблях. Потерпев поражение в стычке с английскими корсарами недалеко от Кадикса, он предпочел поджечь пороховую камеру своего корабля, чем сдаться врагу.

Затем эскадра дон Пабло Контрерас, вышедшая из Кадикса, и сопровождавшая в Перу караван судов, была рассеяна бурей и потеряла шесть кораблей.

Но самой ужасной катастрофой было землетрясение, разрушившее Лиму в ноябре 1655 года. Рассказы современников подробно описывают это бедствие; во множестве организовывались искупительные процессии, и самые закоренелые грешники обращались на путь истины. Умы пришли в такое смятение, что – неслыханное дело – большое количество воров возвратило законным владельцам украденные у них деньги.

15 марта 1657 года новое землетрясение, продолжавшееся более четверти часа, наполнило ужасом Чили. Если ко всему этому прибавить грозное извержение Пичинчи в октябре 1660 года, то нельзя не признать, что управление этого вице-короля было отмечено самыми зловещими предзнаменованиями.

Как бы для того, чтобы еще более увеличить охвативший всех ужас, в 1660 году появилась знаменитая комета, которую наблюдал дон Франсиско Луис Лосано, ученый из Лимы, первый выдающийся перуанский астроном.

И для того, чтобы еще более сгустить краски этой мрачной картины, часть страны была охвачена гражданской войной. Индеец, по имени Педро Бооркес, бежавший из тюрьмы в Вальдивии, поднял знамя восстания и провозгласил себя наследником инков. Он велел короновать себя и стал во главе собранной им армии, но был побежден, взят в плен и отвезен в Лиму, где его ждала виселица.

Ямайка, бывшая до тех пор испанской колонией, была захвачена англичанами и превратилась в гнездо пиратов, в течение полутора веков непрестанно тревоживших окрестные страны.

Вице-король граф Альба де Листа не пользовался любовью жителей Лимы. Он был равнодушен к религии, и народ в своем фанатизме обвинял его в том, что он навлек на Перу гнев небес. Хотя он и содействовал тому, чтоб университетом Лимы, ректором которого был тогда знаменитый Пинело, было торжественно отпраздновано получение послания папы Александра VII о непорочном зачатии пресвятой девы Марии, его попрежнему звали «вице-король еретик», прозвище, распространению которого не мало способствовал известный иезуит, отец Альоса. Однажды, в какой-то праздничный день, когда его превосходительство присутствовал на богослужении в церкви св. Петра, проповедник жестоко отчитал его за то, что он рассеянно внимал слову божию и разговаривал с соседом.

Как-то раз архиепископ Вильягомес шествовал в процессии тела Христова под балдахином. Когда вице-король сделал ему по этому поводу замечание, он покинул процессию. Король Испании не оказал предпочтения ни той ни другой стороне, постановив, что отныне ни вице-король ни архиепископ не имеют права на балдахин. Альба де-Листа воспротивился посвящению отца Киприана Медины под предлогом, что папская грамота, облекавшая его саном епископа Гваманги, не в порядке. Архиепископ в полночь явился в церковь семинарии св. Франциска и посвятил Медину. Тюремные надзиратели посадили в тюрьму писцов духовного трибунала, отнесшихся к ним непочтительно, и архиепископ отлучил их от церкви. Вице-король, опираясь на поддержку суда, приказал снять отлучение, наложенное его высокопреосвященством.

У Альбы де-Листа было немало споров с архиепископом из-за права распределять церковные бенефиции. Эти споры способствовали тому, что он прослыл в глазах фанатичной толпы за плохого христианина, тогда как на самом деле он лишь ревностно охранял интересы короны. Дон Луис Энрикес де-Гусман имел также несчастье быть в открытой вражде с инквизицией, в те времена столь всесильной и грозной. Вице-король в числе прочих запрещенных книг привез с собой из Мексики какое-то сочинение Гильермо Ломбардо, родом голландца. Он показал его из-под полы одному агенту инквизиции, и тот донес на него.

В день Пасхи, в то время как его превосходительство находился в соборе, окруженный всеми властями, уполномоченный инквизиционного трибунала поднялся на кафедру и прочел указ, приглашающий вице- короля выдать запрещенное сочинение и предоставить в распоряжение инквизиции своего врача, Цезаря-Николая Вандье, подозреваемого в лютеранстве. Вице-король покинул церковь в страшном негодовании. Он отправил Филиппу IV жалобу, должным образом мотивированную. Последовали длительные расследования. Король положил им конец, осудив образ действия инквизиции, но в то же время дружески увещевая Альбу де-Листа выдать клочок бумаги, послуживший причиной раздора. Что же касается француза-врача, то граф сделал все, что мог, чтоб спасти его от когтей кровожадных мучителей. Но вырвать жертву у святой инквизиции – дело не легкое. 8 октября 1667 года, после восьми лет заключения в подземельях инквизиции, Вандье должен был всенародно искупить свои прегрешения. Помимо прочих мифических преступлений он был обвинен в том, что под личиной благочестия держал у себя распятие и изображение пресвятой девы, оскверняя их своими кощунствами. После сожжения преступника на костре (осужденный, по счастью, избежал котла с кипящим маслом) в Лиме три дня длились молебствия, искупительные процессии и прочие религиозные церемонии, закончившиеся перенесением поруганных священных предметов из собора в церковь дель-Прадо, где, по нашим предположениям, они находятся и поныне.

В августе 1661 года, сдав управление страной графу Сантистебану, Альба де-Листа возвратился в Испанию, довольный, что покидает страну, где он подвергался серьезной опасности быть сожженным как еретик.

Несомненно, что Эскойкис не так-то легко мог забыть удары ремнем. Он молча поклялся, что отомстит вице-королю, придающему столько значения нескольким ударам колокола.

Не прошло и недели со дня наказания, как вдруг однажды, около часа пополуночи, колокола августинского монастыря громко и настойчиво зазвонили. Все обитатели Лимы высыпали на улицу, недоумевая, какую необычайную новость мог возвещать медный голос колоколов.

Его превосходительство дон Луис Энрикес де-Гусман, хоть его и нельзя еще считать по этой причине развратником, ухаживал за одной дамой, принадлежавшей к местной аристократии. После десяти часов вечера никто в Лиме не отваживался выходить на улицу. Тогда вице-король осторожно пробирался через потайную дверь, выходящую на улицу Беззащитных. Переодетый в маске, он отправлялся в сопровождении своего дворецкого к красавице, пленившей его сердце. Он проводил несколько часов в ее восхитительной близости и тайком возвращался во дворец после полуночи, соблюдая такую же осторожность.

На следующее утро весь город знал, что причиной неуместного звона была ночная прогулка вице-короля. По этому поводу на паперти собора было немало толков и разговоров. Все это были лишь сплетни и предположения. В конце концов восторжествовало мнение, что господин граф этой ночью присутствовал на каком-либо тайном собрании еретиков. Никто не мог допустить, чтобы столь знатный сановник, подобно молодому влюбленному, мог предаваться украдкой ночным похождениям, облекаясь в маску и прибегая к уловкам контрабандистов.

Но его превосходительство не дал себя провести. Предполагая, что это нескромное разоблачение было делом рук звонаря, он приказал тайком привести его во дворец. Запершись с ним с глазу на глаз, он сказал:

– Каналья, кто сообщил тебе этой ночью о том, что я проходил мимо?

– Ваше превосходительство, – отвечал Эскойкис, ничуть не смутившись: – в моей башне есть совы.

– Черт побери! При чем тут совы?

– Вашему превосходительству, находящемуся не в ладах с инквизицией, должно быть известно, что колдуньи по временам принимают вид сов.

– Так разве это- основание для того, чтоб вызывать скандал, пробуждая весь город своим проклятым трезвоном? Ты отъявленный негодяй, и я не знаю, что мне мешает отправить тебя в тюрьму.

– Было бы недостойно вашего превосходительства наказывать так сурово столь неповинного человека, как я, который к тому же никогда не осмелится сообщить кому бы то ни было о ночных прогулках вице-короля Перу по улице св. Себастьяна.

Граф не нуждался дальнейших объяснениях, чтобы понять, что его тайна, равно как и репутация знатной дамы – зависели от скромности звонаря.

– Ладно, ладно, – прервал он его: – постарайся попридержать свой язык, и пусть твои колокола будут также немы.

– Я сохраню про себя все, что знаю, и буду нем как могила. К тому же я не люблю возвещать всему миру о делах моих ближних. Но там, где затронута честь моих колоколов, я не могу ничего обещать. В этом я не уступлю. Мастер, отливший их, не предназначал их для прославления ночных прогулок и таинственных похождений. Если вы, ваше превосходительство, не хотите их слышать, то есть средство очень простое: не проходите впредь по маленькой площади, и все пойдет как по маслу.

– По рукам. Теперь скажи, чем я могу быть тебе полезен.

Хорхе Эскойкие, который, как видит читатель, никогда не лез за словом в карман, попросил вице-короля ходатайствовать за него перед настоятелем, чтобы тот вновь принял его в семинарию. Его превосходительство обещал это, и, несколько месяцев спустя, настоятель августинского монастыря снял звонаря с его должности. Его таинственный покровитель был так внимателен, что в 1660 году отец Хорхе Эскойкие служил свою первую мессу в присутствии самого вице-короля – еретика. По словам одних, Эскойкис остался простым монахом и не поднялся выше чина священника. По словам же других, он достиг в своем монастыре самых высоких должностей.

Одно лишь на мой взгляд несомненно, а именно то, что вице-король, страшась чересчур громогласной нескромности колоколов, впредь избегал проходить по маленькой площади, когда направлялся на любовные свидания на улице св. Себастьяна.

Мораль этой истории такова, что людям нередко приходится прибегать к услугам и ниже себя стоящих.

Мартиниано Легисамон

Последний удар

В уголке одной из клубных гостиных несколько человек спорило по поводу новой, только что вышедшей книги по отечественной истории.

– Книга для обольщения глупцов, – догматично и торжественно заявил, глядя почти задорно, один из собеседников.

– О, – любезно заметил другой: – с такими косными воззрениями мы возвратимся к 1840 году… И именно история этой злосчастной эпохи должна быть подвергнута пересмотру, вне всех страстей, которые она в свое время возбуждала. Только четкое исследование, бесстрастное, кропотливое, направленное к отысканию истины, установит всю правду.

Разговор стал оживляться и, оперируя грубыми фактами, этими неумолимыми врагами, не знающими пощады, собеседники в зависимости от их политической окраски старались оправдать федералистов или унитариев.

Съежившись в широком кресле около печки, весьма почтенного вида старик внимательно следил за спором, смягчая подчас улыбкой те непомерные преувеличения и ту условную ложь, которая вырывалась резкостью суждений.

Этот человек, очень культурный, происходивший из старого креольского рода, обладавший испытанным мужеством и всеобщим уважением, был свидетелем, а порою и действующим лицом некоторых эпизодов, о которых шел спор. Кто-то обратился к нему с вопросом. И он спокойно и просто, стараясь ни на шаг не отступать от истины и согласовать свое повествование с воскрешаемой в памяти эпохой, рассказал следующее:

– Ах, жестоки они были к побежденным в те времена! Но уверяю вас, «везде варятся одинаковые бобы», как говорит испанская пословица. Судите сами, – сказал старик, дрожащей рукой мешая уголья в камине.

Потом наполовину закрыв глаза, словно там в ночи воспоминаний он видел разыгравшиеся перед ним сцены, он продолжал:

– Это было в 1842 году; я служил тогда под командой Ориба, который во главе федеральной армии выступил из Тонелеро, чтобы сразиться с союзными войсками Риверы и Эрре, и Лонес, захватившими Энтре-Риос.

«Мы скоро достигли берега Арройо-Гранде, где стоял неприятель, и тут завязалось одно из самых кровопролитных сражений, которые значатся в анналах наших гражданских войн. К наступлению ночи армия захватчиков была совершенно разбита. Несколько сот трупов лежало на поле, политом кровью стольких славных мужей; большое количество пленных, артиллерии и военного снаряжения, в том числе и расшитый мундир Риверы, досталось нам в руки.

В группе пленных офицеров было много аргентинцев, которым вменялось в преступление то, что они, по понятиям эпохи, были врагами отечества; они обвинялись в том, что служили сепаратистскому честолюбию Риверы, стремившегося расчленить нашу территорию, отняв от нее провинции Энтре-Риос и Корриентес. К ним никакого снисхождения, наказание самое жестокое: четыре пули, при звуках утренней зори, за измену. Таков был краткий и ужасный приговор победителя, когда выяснилась их роль. Отряд, которым я командовал, назначен был выполнить эту казнь, и, так как несчастные оказались в моем распоряжении, я старался предоставить им по крайней мере все, что было возможно при этих обстоятельствах.

Покорные судьбе, но гордые, некоторые из них ограничились тем, что поблагодарили меня.

Один из них, самый молодой в этой группе, мужественное лицо которого встает в моей памяти, когда я думаю об этой варварской сцене, подошел и заявил мне, что хочет поговорить со мной. Я видел его накануне вечером, когда мы преследовали врагов; на усталой лошади, без какого-либо оружия, кроме шпаги, он храбро отбивался от окружавших его и собиравшихся его прикончить уланов.

– Капитан, – сказал он мне, когда мы отошли на несколько шагов от гауптвахты – вы человек благородный, и я могу доверить вам тяжелое поручение. Есть только два существа, которые будут оплакивать мою смерть: моя бедная мать и больная сестра, за которою та ухаживает. У них небольшой участок земли на реке Тунас и дом при дороге, недалеко отсюда. Вам не трудно будет доставить им последнюю память обо мне… И если вы можете оказать им какую-либо помощь, сделайте это из сострадания, потому что я был их единственной поддержкой…

Он расстегнул блузу, снял с шеи образок, с волнением поцеловал его и передал мне. Последние слова он произнес дрожащим голосом, скрывая глубокое смущение; в них звучали мужественная скорбь и такая героическая покорность, что меня растрогало его горе, и я, не думая о том, что может произойти, протянул ему руку и быстро сказал:

– Такие люди, как вы, не должны умирать. Сегодня ночью, когда будут идти приготовления к казни, станьте последним; мои солдаты будут стрелять мимо, бросьтесь на землю и притворитесь мертвым, а когда войска продефилируют мимо казненных, доползите кустарником до этого пригорка, спрячьтесь, а потом бегите к Уругвайскому берегу, до которого тут недалеко; лошадь, которая будет оставлена для вас, вынослива и хорошо плавает…

Вернув ему образок, я сделал знак, чтобы он присоединился к товарищам и не давал повода к каким-либо подозрениям, а сам пошел отдавать распоряжения насчет казни.

Я предупредил сержанта и четырех стрелков, к которым питал полное доверие, что им надо было делать. Солдаты, против обыкновения, сидели вокруг костра молча. Ясно было, что горе несчастных спирало им горло; ведь, может быть, вчера, еще несчастные сражались под одним знаменем с ними и в минуту опасности вселяли в них мужество тем бодрым криком, которым встречает смерть благородный воин…

Ночь лежала в торжественном безмолвии. Ощущение пустынности и неуверенности витало над лагерем, из которого, как бы подчеркивая невеселый тон картины, доносились время от времени хриплые, как жалоба, голоса перекликавшихся часовых.

Вдруг раздался протяжный и жалобный зов трубы. Тотчас же другие, ясные, острые звуки отозвались вдали из кавалерийской дивизии и стали перекликаться, как голоса в темноте. В центре затрещали барабаны, и мгновенно все разрозненные звуки слились в одно целое, в ту воинственную музыку, которую безмолвно слушают полки. Играли зорю. Я взглянул на пленных. Их спокойные взгляды, в которых горела какая-то гордость, встретились с моими; только во взгляде моего молодого знакомца была тоска, которой не было у других.

Я улыбнулся, чтобы ободрить его, но он скорбно покачал головой, словно тяжелая тревога овладела им. Неужели он сомневался в моих словах? Или это было зловещее предчувствие?

Однако нельзя было терять времени: побледневшее небо предвещало близкий рассвет, и малейшее опоздание могло сделать бегство невозможным.

Отряд мой был готов; по моему знаку четыре стрелка выступили вперед, и как только первого пленного поставили к стволу дерева, раздался залп; человек опустился на землю с простреленной грудью. Хриплый стон на кровавой пажити, глухой звук раздираемого свинцом мяса, словно последняя жалоба уходящей жизни и одной жертвой, приносимой жестокости того горестной памяти времени, больше. Такова была картина, которая никогда не изгладится из моих воспоминаний…

Подошел в свою очередь и молодой человек; он расстегнул блузу, обнажил грудь, в которую надо было целить, и уставил на меня темные зрачки, в которых отражалось огромное страдание, и снова покачал головой, как бы прощаясь со мной.