30 вечеров с английским. Уровень B2. Двуязычные рассказы

Agnieszka Wróbel had been translating English novels into Polish for fifteen years, and she believed that every book had a secret. Not a hidden message, usually — nothing so dramatic. Just a rhythm, a habit, a word the author loved too much. A translator's job was to find it and carry it, carefully, across the border into another language.

Агнешка Врубель пятнадцать лет переводила английские романы на польский и считала, что у каждой книги есть секрет. Обычно не тайное послание — ничего настолько драматичного. Просто ритм, привычка, слово, которое автор слишком любил. Работа переводчика — найти его и бережно перенести через границу, в другой язык.

The Harbour Light was the last novel by Iain Ruthven, who had died of a heart attack the previous winter at the age of seventy-three. Ruthven had been the grumpy giant of Scottish literature — famous for his long, cold, beautiful sentences, his refusal to give interviews, and his habit of describing the sea as though it were a person who had personally offended him. The book had been published four months after his death. The critics called it his masterpiece. Agnieszka, working at the kitchen table of her flat in Edinburgh with the real sea grey outside the window, thought they were probably right.

«Свет гавани» был последним романом Иэна Рутвена, который умер от сердечного приступа прошлой зимой в возрасте семидесяти трёх лет. Рутвен был угрюмым великаном шотландской литературы — знаменитым своими длинными, холодными, прекрасными фразами, отказом давать интервью и привычкой описывать море так, словно это человек, который нанёс ему личное оскорбление. Книга вышла через четыре месяца после его смерти. Критики назвали её шедевром. Агнешка, работая за кухонным столом в своей эдинбургской квартире, за окном которой серело настоящее море, считала, что они, вероятно, правы.

The novel was about an old lighthouse keeper on an island in the far north who had stopped speaking to his only daughter. It had twenty-four chapters. Each chapter had a title — a single word or a short phrase. Agnieszka had translated nineteen of them before she noticed.

Роман был о старом смотрителе маяка на острове далеко на севере, который перестал разговаривать со своей единственной дочерью. В нём было двадцать четыре главы. У каждой главы было название — одно слово или короткая фраза. Агнешка перевела девятнадцать из них, прежде чем заметила.

* * *

It was a Tuesday night, very late. She had been struggling with the title of chapter twenty, Ghosts, because the Polish word sounded too much like a children's story, and she had opened the table of contents to see how the titles worked together. She was reading down the list, half asleep, when the first letters of the titles seemed to rise off the page.

Был вторник, поздняя ночь. Она билась над названием двадцатой главы — «Призраки», — потому что польское слово звучало слишком по-детски, и открыла оглавление, чтобы посмотреть, как названия звучат вместе. Она сонно читала список сверху вниз, когда первые буквы названий словно поднялись над страницей.

Keeper. Island. Rain. Salt. Tide. Years.

Keeper. Island. Rain. Salt. Tide. Years. — Смотритель. Остров. Дождь. Соль. Прилив. Годы.

She sat up.

Она выпрямилась.

Ice. Water. Ash. Silence.

Ice. Water. Ash. Silence. — Лёд. Вода. Пепел. Тишина.

She took a pencil and wrote the letters down on the back of an envelope, one by one, her hand not quite steady. When she had finished, she looked at what she had written for a long time.

Она взяла карандаш и стала выписывать буквы на обороте конверта, одну за другой; рука слегка дрожала. Закончив, она долго смотрела на написанное.

KIRSTY I WAS WRONG FORGIVE ME

KIRSTY I WAS WRONG FORGIVE ME — «Кирсти, я был неправ. Прости меня».

* * *

Everyone in the literary world knew that Iain Ruthven had a daughter called Kirsty, and everyone knew that they had not spoken for fifteen years. The story had been in the newspapers at the time. Kirsty had written a first novel at twenty-six. It had been sent to her father for his opinion before publication, and somehow — nobody ever found out how — his private comments had ended up in a newspaper. Competent. Clean. Without a single living sentence. The book had come out anyway, and sold almost nothing. Kirsty Ruthven had never published another. As far as Agnieszka knew, she had not even come to the funeral.

Весь литературный мир знал, что у Иэна Рутвена есть дочь по имени Кирсти, и все знали, что они не разговаривали пятнадцать лет. В своё время эта история попала в газеты. В двадцать шесть лет Кирсти написала первый роман. Перед публикацией его отправили отцу на отзыв, и каким-то образом — никто так и не выяснил каким — его частные комментарии оказались в газете. «Грамотно. Чисто. Ни одной живой фразы». Книга всё равно вышла и почти не продавалась. Больше Кирсти Рутвен не опубликовала ничего. Насколько знала Агнешка, она даже не пришла на похороны.

The next morning, Agnieszka phoned the English publisher. She spoke to an editor, then to a more senior editor. Neither had noticed the message. Both were very excited. The senior editor started talking about "a major news story" and "a special edition", and Agnieszka felt a cold, protective anger she couldn't quite explain.

На следующее утро Агнешка позвонила в английское издательство. Поговорила с редактором, потом со старшим редактором. Ни тот, ни другой послания не заметили. Оба пришли в восторг. Старший редактор заговорил о «громкой новости» и «специальном издании», и Агнешка почувствовала холодную злость — желание защитить, — которую сама не могла толком объяснить.

"Has anyone asked Kirsty?" she said.

— А Кирсти кто-нибудь спросил? — сказала она.

There was a pause. "Well — no. Not yet. We'd have to, obviously."

Пауза.

— Ну… нет. Пока нет. Придётся, разумеется.

"Then please don't do anything until somebody has."

— Тогда, пожалуйста, ничего не делайте, пока кто-нибудь не спросит.

She put the phone down and realised that the somebody would have to be her.

Она положила трубку и поняла, что этим «кем-нибудь» придётся стать ей.

* * *

It took her three days to write the letter. She was a translator; she knew that every word mattered, and that the most important words were often the ones you left out. In the end, it was short.

Письмо она писала три дня. Она была переводчиком; она знала, что важно каждое слово и что самые важные слова часто те, которые не пишешь. В итоге оно получилось коротким.

Dear Ms Ruthven,

I am translating your father's last novel into Polish. In the course of my work I have found something in the book that I believe was meant for you, and only for you. I have not told anyone except his publisher, and I have asked them to wait. I don't know whether you have read the book, or whether you want to. If you would like me to tell you what I found, I will. If you would prefer me never to mention it again, I will do that instead.

With respect,

Agnieszka Wróbel

Уважаемая мисс Рутвен,

я перевожу последний роман вашего отца на польский язык. В ходе работы я нашла в книге то, что, как мне кажется, предназначалось вам — и только вам. Я не говорила об этом никому, кроме его издательства, и попросила их подождать. Я не знаю, читали ли вы книгу и хотите ли её читать. Если вы хотите, чтобы я рассказала, что нашла, — я расскажу. Если предпочтёте, чтобы я никогда больше об этом не упоминала, — так и будет.

С уважением,

Агнешка Врубель

The publisher had an address for Kirsty, in Leith, twenty minutes' walk from Agnieszka's flat. She posted the letter on Friday and spent the weekend failing to translate chapter twenty.

У издательства был адрес Кирсти — в Лите, в двадцати минутах ходьбы от квартиры Агнешки. Она отправила письмо в пятницу и все выходные безуспешно пыталась перевести двадцатую главу.

* * *

The reply came on Wednesday, by email. It said only: There's a café on the Shore called the Ship's Biscuit. Thursday, 10 a.m.

Ответ пришёл в среду, по электронной почте. В нём было только: «На набережной есть кафе „Корабельный сухарь“. Четверг, 10 утра».

Kirsty Ruthven was forty-one — the same age as Agnieszka, which for some reason surprised her. She had her father's heavy eyebrows and none of his famous coldness; she was a veterinary nurse, she said, and she smelled faintly of dog. She had not read The Harbour Light. She had not read anything he had written for fifteen years.

Кирсти Рутвен был сорок один год — столько же, сколько Агнешке, и это почему-то её удивило. У неё были отцовские густые брови и ни капли его знаменитой холодности; она работала ветеринарной медсестрой, как сама сказала, и от неё слегка пахло собакой. «Свет гавани» она не читала. Она пятнадцать лет не читала ничего из написанного им.

Agnieszka didn't explain. She simply took a copy of the novel out of her bag, opened it at the table of contents, and pushed it across the table. Then she looked out at the boats in the harbour, so that Kirsty could read without being watched.

Агнешка ничего объяснять не стала. Просто достала из сумки экземпляр романа, открыла на оглавлении и подвинула через стол. А потом стала смотреть на лодки в гавани, чтобы Кирсти могла читать без свидетелей.

It took a long time. When Agnieszka finally looked back, Kirsty's finger was resting on the last word of the list, and her face was wet, and she was laughing — a strange, broken laugh.

Это заняло много времени. Когда Агнешка наконец обернулась, палец Кирсти лежал на последнем слове списка, лицо было мокрым, а сама она смеялась — странным, надломленным смехом.

"Twenty-four chapters," she said. "He must have planned the whole book around it. The stubborn old—" She stopped. "He couldn't just pick up the phone."

— Двадцать четыре главы, — сказала она. — Он, должно быть, всю книгу под это выстроил. Упрямый старый… — Она осеклась. — Не мог просто взять и позвонить.

"Perhaps he didn't know how," said Agnieszka. "Perhaps this was the only language he trusted."

— Может, не знал как, — сказала Агнешка. — Может, это был единственный язык, которому он доверял.

* * *

They talked for two hours. About the newspaper story, which Kirsty now believed her father had never leaked. About the lighthouse keeper in the novel, who was obviously him, and his daughter, who was obviously her. About Agnieszka's own father in Gdańsk, who had never once in his life said "I'm sorry", and probably never would.

Они проговорили два часа. О газетной истории — Кирсти теперь верила, что отец её не сливал. О смотрителе маяка из романа — очевидно, это был он, — и его дочери — очевидно, это была она. Об отце самой Агнешки в Гданьске, который ни разу в жизни не сказал «прости» и, вероятно, никогда не скажет.

"The publishers want to make it a news story," Agnieszka said at last. "A special edition. Interviews."

— Издательство хочет сделать из этого новость, — наконец сказала Агнешка. — Специальное издание. Интервью.

"No." Kirsty said it without hesitation. "He hid it. He hid it so that only I would find it — or someone like you. That's how he wanted it." She looked at the book. "What about your translation? It won't work in Polish, will it? The letters will all be different."

— Нет. — Кирсти сказала это без колебаний. — Он это спрятал. Спрятал так, чтобы нашла только я — или кто-то вроде вас. Он так хотел. — Она посмотрела на книгу. — А как же ваш перевод? По-польски ведь не получится? Буквы будут другие.

Agnieszka had been thinking about this for a week. She took the envelope out of her pocket — the one she had written the letters on — and turned it over. On the other side, in pencil, was a second line.

Агнешка думала об этом целую неделю. Она достала из кармана конверт — тот, на котором выписывала буквы, — и перевернула. На обороте карандашом была написана вторая строчка.

KIRSTY TO MOJA WINA WYBACZ MI

KIRSTY TO MOJA WINA WYBACZ MI — по-польски «Кирсти, это моя вина. Прости меня».

"Twenty-four letters," she said. "Exactly. I counted it eleven times. Some of the chapter titles will have to change, of course. And there are two Ys, and Polish has almost no words that begin with Y — so one chapter will have to be named after the keeper's boat. I haven't solved the other one yet. But it can be done." She hesitated. "If you want it to be."

— Двадцать четыре буквы, — сказала она. — Ровно. Я пересчитала одиннадцать раз. Некоторые названия глав, конечно, придётся поменять. А ещё там две буквы Y, а в польском почти нет слов на Y, так что одну главу придётся назвать именем лодки смотрителя. Со второй я пока не придумала. Но это возможно. — Она помедлила. — Если вы этого хотите.

Kirsty looked at the envelope for a long moment. Then she nodded.

Кирсти долго смотрела на конверт. Потом кивнула.

* * *

The second Y took her until March. The Polish edition came out that spring. Agnieszka did not write a translator's note explaining the acrostic, although translators usually do. Some secrets, she decided, are not hers to explain. Perhaps, one day, a reader in Kraków or Wrocław would notice it, late at night, half asleep, the way she had.

Со второй Y она справилась только к марту. Польское издание вышло той же весной. Агнешка не стала писать примечание переводчика с объяснением акростиха, хотя переводчики обычно так делают. Некоторые секреты, решила она, не ей объяснять. Может быть, однажды какой-нибудь читатель в Кракове или Вроцлаве заметит его — поздно ночью, в полусне, как заметила она.