Суд

I. Детство

Человеческая память лукава: там, где у нее провал, она охотно расставляет декорации. Оглядываясь назад, сквозь прожитые годы, я пытался отыскать в начале своего пути те светлые проблески, которыми принято наделять младенчество. Рассудок хватался за чужие образы: залитые солнцем комнаты, теплые материнские руки, смех в предвечернем воздухе. Но всякий раз, стоило мне всмотреться в эти картинки пристальнее, они распадались и выдавали свою сочиненность. Подлинное мое детство представлялось тяжелым сном, в действительность которого я и сам порой отказывался верить. Мне казалось, что эти отдающие сыростью воспоминания принадлежат вовсе не мне, а какому-то другому, давно исчезнувшему человеку.

Я был ребенком тихим и обладал той особой наблюдательностью, какая бывает лишь у детей, обделенных родительским теплом; все вокруг представлялось мне механизмом враждебным, но притягательным. Пока сверстники играли, меня тянуло к изнанке вещей — к тому, что взрослые стыдливо прятали по темным углам и что вызывало у них брезгливость: к медленному гниению упавшего в траву яблока, к судорогам раздавленного жука, к приглушенным вздохам, доносившимся по ночам из родительской спальни. Я изучал этот мир и находил странное упоение в самом его безобразии.

Долгие часы я проводил в добровольном затворничестве. В нашем старом доме, среди пыльных портьер и пахнущей нафталином мебели, было множество забытых ниш. Забравшись в щель за платяным шкафом или под лестницу, где пахло сухой штукатуркой, я замирал и превращался в невидимого соглядатая. Оттуда я вслушивался в шаги, в раздраженные голоса, в звон посуды — в чужую жизнь. Иногда я пропадал так надолго, что в доме начинались поиски. Я слышал, как мать недовольным голосом выкликает мое имя, как тяжело и нехотя ступает по половицам отец, заглядывая в комнаты. В этих поисках не было любви, которая боится потери, — только обязанность и досада на то, что нарушен заведенный порядок. С каждым разом меня искали все меньше, пока однажды не перестали искать вовсе, молчаливо признав за мной право отсутствовать. Эта отверженность и легла в основу моего характера.

Конец нашему семейному отчуждению наступил разом. Память сохранила тот день обрывками: фонари городовых и красноватые отсветы, мечущиеся по стенам гостиной; тяжелый топот сапог по персидскому ковру; резкий запах карболки от доктора и его помощников. Дом, прежде бывший моей замкнутой, хотя и равнодушной территорией, в один час превратился в проходной двор, в место происшествия. Родителей нигде не было. Они исчезли в этой суматохе, оставив меня одного.

Помню молодую женщину — кажется, даму из попечительского общества, — которая присела передо мной, стараясь заглянуть мне в глаза. Ее лицо с бисеринками пота над верхней губой выражало ту привычную скорбь, которую люди подобных занятий надевают вместе с платьем для визитов. Она задавала бесконечные вопросы, трогала меня за плечи, старалась говорить мягко. Но сквозь заученную интонацию проступало ее собственное смятение, испуг перед тем, что случилось в нашем доме. По лицам взрослых я видел, что они знают нечто страшное, перечеркивающее мое будущее, и прячут это за неловкими фразами. Их жалость оскорбляла меня: она делала меня досадным живым придатком к свершившейся катастрофе.

С того дня, когда двери приюта закрылись за моей спиной и отрезали меня от прошлого, началось мое полное сиротство. Я оказался там, где каждый был занят только собственным выживанием. Именно тогда, в гулкой тишине общих спален, среди чужих детей, давно привыкших к жестокости, во мне окончательно сложился внутренний наблюдатель, который с тех пор уже никогда меня не покидал. Этот отстраненный голос разбирал каждое мое чувство, высмеивал малейший проблеск надежды и терпеливо доказывал бессмысленность всякой человеческой привязанности.

Из этого внутреннего разговора я вынес мысль, казавшуюся мне тогда неоспоримой: мир, который со стороны выглядит сплетением связей, на деле есть огромное скопление одиночек. Все эти люди, спешащие по улицам, целующиеся в парадных, клянущиеся в верности и плачущие над чужими могилами, отделены друг от друга. Каждый носит в себе свою темную комнату, свой тайный страх и мечтает лишь об одном — закрыть глаза и никогда больше не соприкасаться с чужой душой. Поняв это, я перестал искать сочувствия. Я принял правила игры и возвел свое одиночество из вынужденного обстоятельства в сознательную философию, не подозревая тогда, куда уведет меня этот первый шаг отречения от людей.

II. Перелом

Годы, последовавшие за приютом, слились для меня в одно медленное омертвение. Выйдя из казенных стен и оказавшись предоставленным самому себе в огромном городе, я поселился в крошечной сырой комнате под самой крышей доходного дома. Учение, служившее формальным предлогом для моего пребывания в столице, превратилось в механическую повинность. Каждое утро, просыпаясь под низким провисшим потолком в желтых подтеках, я отчетливо отмечал свое состояние: там, где прежде робко теплились остатки детской любознательности, теперь не было ничего. Но это ничто имело свой вес; оно давило на грудь, мешало дышать и подчиняло своему тяготению всякое мое движение.

Окружающее перестало вызывать во мне даже подобие отклика. Спускаясь каждый день по каменным ступеням на улицу и вливаясь в поток куда-то спешащих людей, я чувствовал себя тенью. Лица прохожих, искаженные мелкой алчностью, похотью или тупым страхом перед завтрашним днем, сливались для меня в одно лицо. Я медленно угасал, сам позволяя этой вязкой жизни поглотить меня. Мое сознание, отгородившись от всякого сострадания, превратилось в бесстрастную линзу, с педантичностью безумца отмечавшую падение человеческого духа.

Незаметный излом, после которого возврат к прежней, стесненной нравственными рамками жизни стал невозможен, пришелся на один из промозглых октябрьских вечеров, когда воздух в городе кажется пропитанным мокрой сажей. Возвращаясь в свою каморку после очередного бессмысленного дня, я свернул в узкий, плохо освещенный переулок, зажатый между глухими брандмауэрами. Туман скрадывал очертания предметов.

Там, в тусклом свете одинокого газового рожка, мне преградила путь толпа изрядно выпивших людей. Их было около дюжины — мужчины и женщины разных сословий, спаянные в эту минуту одним исступлением, которое стирало всякие различия. Они двигались неровной массой, и от них несло дешевой водкой, немытым телом и давней, наконец прорвавшейся злобой. Крики, перемешанные со стонами и бессвязным хохотом, отскакивали от мокрых кирпичных стен. Они толкали друг друга, падали в грязь, поднимались, хватаясь за чужую одежду, и бранили каждого, кто случайно оказывался рядом.

Я остановился в тени подворотни, не в силах оторваться от этого зрелища. Воображение тотчас нарисовало мне их завтрашнее пробуждение. Завтра эти воющие существа очнутся в своих холодных постелях, с тяжелыми головами и пересохшими ртами. Они будут трусливо отводить воспаленные глаза, мучительно припоминая подробности ночного позора, будут заискивать перед начальством, бормотать извинения и снова натягивать на себя тесное платье добропорядочных граждан. Завтра они вернутся в стойло своей расписанной по часам несвободы.

Но сейчас, в эту сырую, наполненную бранью минуту, они торжествовали. В их безобразном буйстве таилось притязание на неограниченную власть. Они вели себя так, будто весь мир со всеми его законами, религиями и тысячелетними нравственными исканиями уже рухнул и пал ниц перед их разгулом. Пал, со слезами раскаявшись в своей долгой и лицемерной попытке облагородить человеческую породу, и признал наконец право животного торжествовать над духом. В их пьяном вое мне слышалась не просто жажда разрушения, а ненависть ко всему, что поднимается выше уровня грязной лужи.

Глядя на перекошенное лицо грузного мужчины, который, стоя на коленях в мокром снегу, рвал на себе ворот рубахи и грозил кулаком равнодушному небу, я пережил нечто вроде откровения. Во мне не шевельнулось ни отвращения, ни брезгливого превосходства, ни даже того холодного презрения, которым я привык заслоняться от внешнего мира. Вместо этого меня наполнила совершенная ясность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.