16 воспоминаний любви

Эйден почувствовал перемену раньше всех. Его плечи напряглись. Он положил руку на стол ладонью вниз, и Дарья увидела, как побелели костяшки. — Частота резонирует с базовыми ритмами человеческого страха, — тихо произнес он, почти не разжимая губ. — Они пытаются вызвать массовую агрессию. Или панику. Зачем?

Дарья накрыла его стиснутую кисть своей теплой рукой. — Затем, чтобы танцевать, — прошептала она ему на ухо, щекоча дыханием мочку. — Расслабься, Эйден. Ты похож на натянутую струну. Сейчас она лопнет, и твой синий огонь расплавит нам лица.

Она мягко, но настойчиво потянула его вверх. — Что ты делаешь? — его голос прозвучал низко и опасно. В любой другой ситуации такой тон заставил бы собеседника отступить на шаг. — Спасаю твою нервную систему, — улыбнулась она. — И свою тоже. Раз уж мы не можем купить постель, придется покупать иллюзию счастья более дешевым способом.

Он позволил поднять себя со скамьи. В тусклом свете свечи его фигура выглядела монументальной и совершенно неуместной среди сгорбленных спин местных завсегдатаев. Дарья оказалась напротив него. Между ними было расстояние вытянутой руки.

Мелодия ускорилась. Лютня застонала выше, вступили глухие удары барабана. Бум-дум. Бум-бум-дум. Простой, первобытный танец.

Дарья сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Она положила свои ладони ему на грудь, прямо поверх грубой ткани плаща. Сердце под ней билось ровно, медленно, с механическим постоянством машины. Никакой лишней суеты. — Просто повторяй за мной, — сказала она. — Левая нога назад. Правая в сторону. Вместе.

Она повела его. Сначала это было похоже на обучение новобранца строевому шагу. Эйден двигался скованно, каждый мускул его тела сопротивлялся хаосу музыки. Он пытался анализировать углы наклона пола, траекторию движения соседних пар, плотность толпы. Его разум отказывался отключаться.

— Перестань считать шаги, — выдохнула Дарья, начиная раскачиваться в такт. Ее бедра описывали плавные восьмерки, подчиняясь ритму барабана. — Почувствуй гравитацию. Позволь ей таскать тебя за собой. Ты слишком тяжелый, Эйден. Стань легче пыли в этом воздухе.

Она чуть согнула колени, опустив центр тяжести, и резко качнулась вправо. По законам физики, учитывая разницу в массе, она должна была потерять равновесие. Но вместо этого она использовала инерцию его массивного корпуса как противовес.

И он сдался.

Его правая рука легла ей на талию, левая сжала пальцы. Хватка была стальной, способной раздробить кости, но давление было выверено до грамма. Он больше не боролся с музыкой. Он начал слушать свой собственный вестибулярный аппарат.

Их первый совместный шаг получился неловким. Второй — увереннее. К третьему удару барабана они поймали волну.

Это не был изысканный вальс Верхнего Сектора. Это был грязный, жаркий, животный пляс Нижнего мира. Они топтали грязные опилки, кружась между столами. Эйден оказался неожиданно пластичным. Его тело, созданное для убийства с хирургической точностью, вдруг открыло в себе способность к текучести. Он вел, но ведомый им груз — Дарья — диктовал рисунок. Там, где он хотел сделать прямой выпад, она закручивала спираль. Где он планировал остановиться, она тянула его дальше, в самую гущу потных, орущих тел.

Толпа расступалась перед ними. Местные бандиты, проститутки с лицами, покрытыми химическими ожогами, дезертиры с выжженными клеймами на шеях — все они замолкали, глядя на танцующую пару. На огромного мужчину, чьи глаза светились в полумраке опасным ультрамарином, и маленькую женщину с растрепанными волосами цвета дорожной глины, которая смеялась так открыто, будто не видела дула пистолета уже лет десять.

Свечи на столах мигали. Жир капал в лужи пролитого эля. И началось то, ради чего Дарья вытащила его в центр зала.

Свет от десятков огней преломлялся в густом дыму, создавая причудливую оптическую иллюзию. Стены таверны, сложенные из грубого камня, превратились в экран театра теней. Каждый взмах руки, каждый поворот головы рождал на неровной кладке гигантские силуэты.

Дарья запрокинула голову, позволяя Эйдену вести ее в быстром вращении. Ее волосы взметнулись пыльным ореолом. Их тени метнулись по стене слева. Маленькая, юркая фигурка женщины и огромная, широкоплечая тень мужчины.

Ритм стал еще быстрее. Барабанщик вошел в транс, его культя колотила по дереву с нечеловеческой скоростью. Эйден дернул Дарью на себя, буквально впечатав в свою грудную клетку. Его вторая рука взлетела вверх, перехватывая ее запястье. Они замерли на долю секунды в позе натянутого лука.

На стене их тени сделали нечто невозможное.

В момент максимального натяжения, когда мышцы обоих дрожали от усилия удержать баланс, контуры смазались. Четкие линии плеча Дарьи перетекли в покатый склон плеча Эйдена. Его мощная шея стала продолжением ее затылка. Две отдельные фигуры на камне слились в одну — чудовищную, многорукую, двуглавую химеру, которая билась в конвульсиях первобытного экстаза.

Слияние длилось одно мгновение, пока музыка требовала напряжения. А затем последовал сброс — Эйден крутанул Дарью вокруг оси, отпуская на длину вытянутых рук. Тень снова разделилась, рассыпавшись на два отдельных пятна.

— Видишь? — крикнула Дарья сквозь шум, перекрывая визг скрипки. Ее лицо раскраснелось, глаза блестели от влаги и адреналина. — Мы целое, только когда боремся с миром! Как только мы расслабляемся, нас рвет на части!

Она засмеялась. Это был смех чистого, незамутненного безумия. Смех человека, который заглянул в бездну, плюнул туда и решил остаться жить на краю.

Эйден смотрел на нее, тяжело дыша открытым ртом. Капля пота стекла по его виску, сорвалась и упала в грязь. Он видел тысячи смертей. Он сам был ходячим орудием смерти. Он знал анатомию боли лучше, чем лучшие врачи Империи. Но сейчас, глядя на эту женщину, танцующую посреди выгребной ямы человечества с грацией лесной кошки, он чувствовал нечто, чему у него не было названия.

Это не было любовью в том смысле, который вкладывали в это слово поэты. Поэзия требует метафор, а Эйден мыслил формулами. То, что происходило с ним, было нарушением термодинамического равновесия системы. Дарья вносила в его замкнутый контур столько хаотичной энергии, что его внутренний процессор перегревался, выдавая системные ошибки. Рядом с ней законы сохранения материи давали сбой.

Он снова рванул ее к себе. Теперь инициатива перешла к нему. Его движения стали хищными. Он больше не учился танцевать — он использовал танец как форму допроса пространства. Каждое движение его бедер блокировало возможный удар ножом сзади. Каждый поворот головы проверял слепые зоны потолка. Он защищал ее телом, превращая романтический пафос кабацкой пляски в смертельный балет.

Дарья почувствовала смену. Ее улыбка стала мягче, серьезнее. Она перестала бросать вызов гравитации и начала следовать за его силой. Она позволила его тьме окутать себя. Когда он наклонял ее назад так сильно, что ее косы чертили круги по грязному полу, она доверчиво открывала горло, зная, что его рука на ее пояснице — это гранитная плита, которая не даст ей разбить череп.

Их тени на стене вновь пришли в движение. Но теперь это был не взрыв страсти, а диалог.

Тень Эйдена нависала сверху, угловатая, острая, напоминающая готический собор или лезвие гильотины. Она давила, теснила, заполняла собой пространство. Тень Дарьи скользила внизу, извиваясь, подобно змее или языкам огня. Она пыталась проскользнуть под защиту, обвиться вокруг каменных ног, смягчить острые углы.

Когда Эйден делал резкое, рубящее движение рукой — защитную связку от удара стилетом — его тень на стене рассекала тень Дарьи пополам. Острое лезвие синего света (которого не было в руке, но которое навсегда поселилось в его моторике) проходило сквозь женский силуэт, оставляя на камне зияющую пустоту.

Дарья в ответ делала обманный финт бедрами, ныряя под воображаемый удар. Ее тень просачивалась сквозь трещины в контуре его тени, оказываясь внутри. Внутри его защиты. Внутри его самого.

Они дышали в унисон. Запахи смешивались в густой коктейль: от Эйдена несло озоном, оружейной сталью и тем самым дорогим мылом, которым аристократки моют шеи своих породистых коней (он нашел кусок в кармане убитого курьера); от Дарьи шел густой дух полыни, сушеной вишни, которой торговала старуха на рынке, и едва уловимый, интимный запах женского тела, разогретого танцем.

Музыка достигла крещендо. Лютнист порвал третью струну. Звук лопнувшего жильца взвился к потолку комариным писком и оборвался. Наступила секунда звенящей тишины, прерываемая только тяжелым сопением десятка людей.

А потом барабанщик ударил один раз. Глубоко. Низко. Словно ударило сердце древнего зверя. Бу-у-м.

Эйден остановил их движение одним коротким шагом, вбив свой ботинок в половицу. Замерли и тени. Силуэт мужчины, держащего женское тело в сантиметрах от грязного пола. Женщина висела в его руках, как сломанная кукла, безвольно откинув голову.

Но ее руки были сцеплены у него на шее мертвой хваткой.

Зал взорвался аплодисментами, свистом и одобрительным рычанием. Кто-то бросил на сцену серебряную монету. Она зазвенела, подпрыгивая на гнилых досках.

Эйден плавно, словно поднимая хрустальную вазу, вернул Дарью в вертикальное положение. Ее ноги подкосились. Колени дрожали так сильно, что стоять самостоятельно она могла с трудом. Адреналиновый шторм схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и свинцовую усталость.

— Комната стоит две монеты, — прохрипел чей-то голос над ухом. — За ваше шоу хозяин готов простить вам ужин.

Эйден молча достал из внутреннего кармана тот самый серебряный кругляш. Он не посмотрел на хозяина. Его взгляд был прикован к лицу Дарьи.

Губы ее припухли от частого дыхания. На скуле красовалась полоска сажи. Одна прядь волос прилипла к мокрой шее. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах плескалось отражение синих искр, которые всегда жили на дне его зрачков.

— Ты боишься, — внезапно сказала она. Голос ее сел, превратившись в низкий, грудной шепот.

Вопросительная интонация отсутствовала. Она констатировала факт. В перерыве между двумя ударами барабана, когда он держал ее над полом, она почувствовала секундную вибрацию в его пальцах. Микротремор. Страх.

Эйден не стал лгать. Он вообще плохо умел лгать лицом, поэтому предпочитал скрывать его в тени капюшона. Сейчас капюшона не было, голова была непокрыта, и каждая эмоция читалась в жесткой лепке его скул. — Да, — ответил он просто.

Они пробирались к лестнице на второй этаж, лавируя между тушами пьяных грузчиков. Эйден нес обе кружки — свою нетронутую воду и ее недопитый эль, — свободной рукой придерживая Дарью за локоть, чтобы она не упала.

— Чего именно? — спросила она, перешагивая через тело уснувшего попрошайки. — Что тебе перережут глотку в темноте? Сомневаюсь. Ты убил двоих голыми руками еще до того, как показал мне свой лазерный нож. — Резонансный ключ, — машинально поправил он. — И нет. Физическая смерть моего текущего носителя — это логистическая проблема, не более. Потребуется время на поиск нового аватара. Это неприятно, но не страшно. — Тогда чего? — она остановилась на ступеньке, вынуждая его повернуться к ней. Свет от лампы на площадке упал на его лицо, подчеркивая глубокие тени в глазницах.

Он долго молчал, глядя, как оседает пена в ее кружке. — Диффузии, — наконец произнес он. — Растворения. Помнишь наш первый поцелуй? Вкус пыли и розмарина. До встречи с тобой моя личность представляла собой кристаллическую решетку. Жесткую структуру. Я знаю, кто я. Оружие. Наблюдатель. Функция.

Он поднял на нее свои невероятные глаза. В них стояла такая человеческая, такая уязвимая тоска, что у Дарьи перехватило дыхание. — Когда ты трогаешь меня, Дарь, твоя теплота… она заразна. Твоя магия земли, о которой ты рассказывала… эта связь с корнями, с циклами распада и роста… она вступает в реакцию с моей природой. Температура плавления моей структуры ниже, чем я думал. Я боюсь, что однажды утром проснусь и не вспомню алгоритм сборки клинка. Потому что буду помнить только вкус твоей кожи. И запах розмарина. Я стану тобой. А космос, которому я служу, потеряет своего агента.

Дарья поднялась на цыпочки. От нее пахло усталостью и победой. Она взяла его лицо в свои ладони — ладони простой травницы, привыкшие к мозолям и занозам. Ладони, которые могли остановить гнойное воспаление, но были абсолютно бессильны против космического холода. — Послушай меня, функция, — сказала она очень серьезно, глядя ему прямо в синие радужки. — Магия, о которой ты говоришь… это не чтение мыслей и не файерболы. Моя бабка называла это «вязанием». Мы, женщины этой земли, веками вязали полотно семьи. Из горя, из радости, из крови мужей и криков детей. Мы берем чужие страхи и переплетаем их со своими надеждами. Получается ткань. Теплая. Иногда колючая, если шерсть плохая. Но она держит тепло.

Она подтолкнула его вверх по лестнице, в узкий коридор второго этажа, пропахший мочой и сыростью. — Ты думаешь, что растворишься во мне? Глупый. Ты просто станешь нитью в моем полотне. Одной из самых прочных. Холодной, стальной нитью. Без тебя мое одеяло будет просто мешковиной. Оно не защитит от ветра. А без меня твоя сталь останется куском бесполезного льда, который треснет от первого же удара.

Дверь комнаты номер четыре открылась со звуком, похожим на предсмертный вздох. Внутри действительно было чисто. То есть, на полу не валялись трупы, а на матрасе не ползали насекомые. Была даже относительно чистая простыня серого цвета.

Эйден поставил кружки на единственный стул. Закрыл дверь на тяжелый железный засов. Щелчок металла отрезал их от ревущего ада таверны. Наступила ватная, плотная тишина.

Комната освещалась только тусклой луной, пробивающейся сквозь единственное мутное окно. В лунном свете черты Эйдена заострились, делая его похожим на демона с древних икон.

Он сделал шаг к кровати. Потом еще один. Он возвышался над Дарьей, как скала. Источник угрозы. Источник абсолютной, нерушимой защиты.

— Я наблюдал за людьми сотни ваших лет, — сказал он, и его голос в маленькой комнате звучал как орган в соборе. — Я видел, как матери пожирают детей во время осад. Как братья вырезают целые города за клочок соленой воды. Вы называете это страстями. Любовью. Ненавистью.

Он взял ее руку, перевернул ладонью вверх и провел пальцем по линии жизни. Его палец был прохладным, но оставлял на коже горячий след. — Но сегодня, там, на стене… я увидел другое. Тень не может существовать без источника света. Но и свет ничего не значит, если ему не от чего отражаться. Мы отбрасываем одну тень, Дарь. Только когда стоим между светом и стеной вместе. Если один из нас сделает шаг в сторону, контур разрушится. Фигура станет плоской. Искусственной.

Дарья высвободила свою руку. Она сняла тяжелую куртку, бросив ее на пол. За ней последовала туника. Оставшись в одной нижней рубашке, которая скорее подчеркивала худобу, чем скрывала наготу, она подошла к нему вплотную.

— Значит, стой рядом, — прошептала она, расстегивая пряжку на его ремне. Металл лязгнул о металл. — И не смей делать шаг в сторону.

Ее пальцы работали ловко, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она стаскивала с него слои чужой одежды — плащ мародера, кожаный жилет, пропахший чужим потом, жесткую рубаху. Под тканью скрывалось тело, которое одновременно пугало и завораживало. Идеально симметричное, лишенное лишнего жира, состоящее из тугих канатов мышц. Кожа была бледной, почти молочной, но испещрена сетью тонких серебристых линий, похожих на электрические схемы. Шрамы старых ран, нанесенных оружием, которого не существовало на Земле.

Она провела языком по одной такой линии на его ключице. Вкус был металлическим, как лизнуть батарейку. — Вот видишь, — мурлыкнула она, прихватывая зубами кожу. — Я уже пробую тебя на зуб. Процесс диффузии запущен.

Он издал звук, средний между рычанием и стоном. Его выдержка дала окончательную трещину. Руки, способные дробить камень, сомкнулись на ее талии. Это не было нежностью. Это было актом присвоения территории. Он поднял ее, как пушинку, и швырнул на продавленный матрас.

Матрас жалобно всхлипнул облаком древней пыли.

Свечей не было, но свет им был не нужен. Луна очерчивала серебром профиль Дарьи, когда она запрокинула голову, подставляя шею. Эйден рухнул на кровать вслед за ней, опираясь на локти, чтобы не раздавить ее своим весом. Пружины матраса впились в его колени.

Их следующая встреча губ не имела ничего общего с тем первым, отчаянным поцелуем в пещере. Тот был вкусом выживания. Этот имел вкус признания.

Он пил ее медленно, изучая каждую складочку, каждый изгиб рта. Его язык вторгался в ее рот с бесцеремонностью завоевателя, но каждое движение контролировалось микроскопической долей нежности. Он исследовал ее, как ученый исследует новый, нестабильный элемент, готовый в любую секунду отдернуть руку, если начнется цепная реакция.

Дарья отвечала ему с голодной жадностью человека, долго шедшего по пустыне. Ее руки блуждали по его спине, натыкаясь на узлы мышц и холодные пластины скрытых имплантов. Она гладила его, царапала, притягивала ближе, пытаясь передать ему часть своего земного жара.

— Скажи мне, — выдохнула она ему в губы, когда он спустился поцелуями к ямке между ключицами. — Чего боится холодное оружие? — Коррозии, — прохрипел он, втягивая ртом кожу на ее плече. Зубы слегка клацнули. — Ржавчины. Времени.

Она запустила пальцы в его жесткие, короткие волосы на затылке. — Тогда люби меня крепче, агент, — прошептала она. — Ржавчина любит влагу. Дай мне затопить тебя.

Дальнейшее слилось для Дарьи в череду вспышек контраста. Лед его пальцев на ее горящей коже. Жар его дыхания в прохладном воздухе комнаты. Жесткость его движений, продиктованная инстинктом доминирования, и абсолютная покорность его голоса, когда он произносил ее имя в моменты пика.

Он любил ее математически точно, находя точки давления, о существовании которых она сама не подозревала. Это было больно в тех местах, где соединялось несовместимое — его нечеловеческая сила и ее хрупкие человеческие кости. Но боль была острой, чистой, вытесняющей страх. Каждая судорога удовольствия сжигала слой той прошлой жизни, где она собирала розмарин для чужих детей, прячась от патрулей.

Он перевернул ее, прижал лицом к шершавому матрасу. Одной рукой удерживал оба ее запястья заведенными за спину — захват, ломающий волю любого солдата. Другой рукой ласкал ее, вызывая волны такого концентрированного наслаждения, что перед глазами плыли цветные пятна. Мир сузился до точки соприкосновения его пальцев с ее плотью.

— Смотри на стену, — приказал он ей на ухо, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости обладания.

Дарья послушно перевела взгляд. Сквозь щели в рассохшихся досках перегородки пробивался тусклый луч света из соседней комнаты. На противоположной стене, покрытой облупившейся зеленой краской, плясал их общий силуэт.

Голова Дарьи, прижатая к подушке. Широкая спина Эйдена, закрывающая собой весь свет. Его рука, движущаяся в древнем, как само человечество, ритме.

Их тени не сливались в химеру, как в таверне. Они делали нечто более страшное и прекрасное. Тень Эйдена поглотила тень Дарьи целиком. Огромное черное пятно полностью накрыло маленькое, трепещущее. На секунду показалось, что женщина исчезла, аннигилированная существом из иного измерения.

Но потом тень Дарьи ответила. Она вспыхнула изнутри багровым светом — отражением ее пульса, биения ее крови. И черный монолит мужской тени дрогнул. По краям пошла рябь. Темнота начала насыщаться красным.

Два цвета боролись на старой краске стены. Черный космический холод и красная теплая жизнь. Они не уничтожали друг друга. Они смешивались, образуя глубокий, бархатный фиолетовый оттенок сумерек.

Оргазм накрыл Дарью внезапно, вырвав из горла беззвучный крик. Тело выгнулось дугой, пытаясь сбросить тяжесть мужского тела, но рука на ее запястьях лишь сильнее сжалась, фиксируя ее в эпицентре шторма. Она видела, как на стене их тени содрогнулись в последний раз и осыпались вниз черной трухой, как сгоревшая бумага.

Эйден последовал за ней мгновением позже. Его освобождение сопровождалось тихим, животным рыком, который он попытался подавить, уткнувшись лицом в ее спутанные волосы. Его тело стало тяжелым, неподъемным, мышцы потеряли свою сверхъестественную упругость, став просто человечески усталыми.

Он скатился с нее, увлекая за собой, и прижал к своему боку. Теперь они лежали на влажных от пота простынях, переплетенные ногами. Грудь Дарьи вздымалась, пытаясь поймать остатки воздуха. В ушах звенело.

Эйден лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок. Серебристые линии на его коже слабо фосфоресцировали в темноте, постепенно угасая.

— Температура ядра стабилизировалась, — сообщил он в никуда. Голос был сонным и немного удивленным. — Критического перегрева не произошло. Система приняла обновление протоколов.

Дарья фырнула, ткнув его кулаком в ребра. — Заткнись, аналитик. И дай мне поспать. Завтра нам опять бежать от твоих дружков с портальными ножами.

Она закрыла глаза, проваливаясь в темноту, пахнущую пылью, дешевым пивом и чем-то невыразимо родным.

Где-то далеко, за стенами «Пьяного грифона», выл ветер Пограничной Зоны, разнося семена полыни и пепел сожженных деревень. Но здесь, в номере четыре, на продавленном матрасе, двое изгнанников создали свой собственный микрокосм. Уголок вселенной, где закон всемирного тяготения уступал место закону взаимного притяжения двух разбитых душ.

Эйден долго смотрел на спящее лицо Дарьи. На темные круги под глазами, на упрямую морщинку между бровями. Он считал пульс на ее сонной артерии. Сорок восемь ударов в минуту. Спокойствие глубокого сна.

Протокол наблюдения гласил: объект проявляет признаки эмоциональной привязанности, угрожающей дееспособности агента. Рекомендуется немедленное прекращение контакта и эвакуация.

Эйден осторожно, чтобы не разбудить, убрал влажную прядь волос с ее лба. Затем он положил свободную руку на рукоять спрятанного под подушкой кинжала. И придвинулся ближе, укрывая их обоих тонким шерстяным одеялом, разрывая протокол собственным телом. Теням нужно было что-то, обо что можно опираться, чтобы не упасть в абсолютную пустоту завтрашнего дня.

Глава 3. Кольцо из коры

Память — это вес. Дарья узнала об этом, когда рюкзак за ее спиной стал тяжелее ровно на триста граммов. Не из-за добавленной банки консервов или лишней фляги с водой. Вес изменился в тот момент, когда она опустила на самое дно сумки, под свернутую смену белья и мешочек с сушеным тысячелистником, тонкую полоску темного дерева.

Кольцо больше не сжимало ее палец. Оно лежало там, среди вещей первой необходимости мертвеца, холодное и бесполезное, как прошлогодний снег.

Дарья остановилась, перехватывая поудобнее ремень винтовки. Ветер Пустошей гнал перед ней перекати-поле прямо через остовы сгоревших бронемашин. Небо было цвета старой гематомы — лиловое, набухшее обещанием кислотного дождя. Она сняла перчатку и посмотрела на свою левую руку. На безымянном пальце остался бледный, незагорелый след. Узкая полоска чистой кожи, окруженная въевшейся грязью и сеткой мелких морщин от постоянной возни с механизмами оружия. Кожа там была мягкой. Слишком мягкой для женщины, которая уже полгода выжигала себе путь сквозь руины Старого Континента.

Она помнила день, когда он его сделал. Это случилось почти сразу после «Пьяного грифона», когда эйфория танцем и похоть тесных комнат схлынули, оставив их один на один с голой правдой: у них не было ничего, кроме двух ножей, дырявых ботинок и умения убивать.

Они шли вдоль русла высохшей реки Третьего Урожая. Земля здесь трескалась глубокими каньонами, обнажая геологические пласты прошлого века. Эйден двигался впереди, ступая по осыпающемуся краю пропасти так легко, словно гравитация была лишь вежливой просьбой, которую он решил отклонить. Его плащ хлопал на ветру, как черное знамя поражения.

Дарья плелась сзади. Мышцы ног горели огнем, легкие раздирал сухой кашель. Она привыкла ходить по лесным тропам, где земля пружинит под подошвой. Здесь же каждый шаг отдавался в коленях тупым ударом молотка.

— Привал, — прохрипела она, опускаясь на колени у края глубокой трещины. — Если я сделаю еще десять шагов, мои коленные чашечки превратятся в фарш. И тебе придется нести меня до самого Океана. А ты ненавидишь воду, я помню.