16 воспоминаний любви

Эйден обернулся. Он стоял на фоне багрового заката, и солнце просвечивало сквозь его силуэт, делая фигуру плоской, вырезанной из картона. Несколько секунд он просто смотрел на нее этим своим тяжелым синим взглядом, сканируя зрачки на предмет обезвоживания. Затем молча подошел, сгреб в охапку — вместе с ее рюкзаком, винтовкой и протестующим воплем — и перенес на пятьдесят метров дальше, к скальному выступу, дававшему хоть какую-то тень.

— Поставь меня! — выдохнула она, когда ее ноги снова коснулись земли. Колени подогнулись, и она съехала спиной по теплому камню, вытягивая стертые в кровь стопы. — Ты носишься со мной, как курица с яйцом. Я травница, а не хрустальная ваза из Верхнего Сектора.

— Хрустальные вазы не истекают кровью каждые двадцать восемь дней, — резонно заметил он, присаживаясь на корточки рядом. Его лицо оказалось в тени, только глаза светились собственным светом. — И они не кашляют пылью. Открой рот.

Он протянул ей плоскую металлическую таблетку. Реаниматор. Горький химический концентрат, который заставлял сердце биться даже тогда, когда мозг приказывал телу умереть. Дарья послушно положила таблетку на язык. Горечь ударила по рецепторам, вызывая мгновенный спазм желчи. Но спустя секунду ледяная свежесть хлынула по венам. Усталость никуда не делась, но она отступила на задний план, превратившись из острой боли в глухой фоновый шум.

— Спасибо, — буркнула она, сплевывая вязкую слюну. — Следующий раз попроси кого-нибудь изобрести реаниматор со вкусом малины.

Эйден проигнорировал сарказм. Он методично расшнуровал ее правый ботинок. Дарья хотела пнуть его, но сил хватило только на то, чтобы слабо дернуть ногой. — Не трогай. Там грибок. Почти родной уже. — Грибок разрушает коллаген, — сухо ответил он, стягивая рваную портянку. — Твои пятки похожи на карту военных действий.

Он достал из своего подсумка моток странной пленки — самозатягивающегося бинта армейского образца. Обработал ее потрескавшиеся пятки антисептиком, от которого кожу защипало невыносимо, и плотно обмотал ступни.

Пока он занимался врачеванием, его взгляд упал на старый дуб, чудом уцелевший в расселине скалы. Дерево выглядело древним. Ему должно было быть лет двести, если считать по меркам старого мира. Черный, узловатый ствол был покрыт наростами, а нижние ветви нависали над землей, искривленные постоянными песчаными бурями.

Но одна ветка… Одна молодая ветвь тянулась вверх, вопреки логике и отсутствию солнца. Она была покрыта живой, глянцево-зеленой листвой. Маленькие листья дрожали на ветру, хотя вокруг царил полный штиль.

Эйден замер. Его голова медленно повернулась к дереву. Вся напускная человеческая усталость слетела с него, как шелуха. Спина выпрямилась, плечи напряглись. Он превратился в ту самую сжатую пружину, которую Дарья впервые увидела в лесу. — Что? — спросила она, мгновенно насторожившись. Ее рука легла на рукоять ножа. — Охотники? — Нет, — голос его стал ниже, вибрировал от напряжения. — Древесный резонанс. Эта ветвь находится вне локального энтропийного поля. Она… живая. По-настоящему живая. Не симбиотическая подделка Леса.

Он поднялся одним плавным движением и направился к дубу. Дарья видела, как изменялась его походка. Он больше не переступал через камни — он огибал их, стараясь не касаться земли каблуками, словно боялся потревожить святыню.

— Эйден, — окликнула она. — Это всего лишь дерево. Оно растет там, куда ветер годами сдувал плодородную почву. Упрямство — лучший фунгицид.

Он не ответил. Опустившись на одно колено у подножия дуба, он провел ладонью по черной коре. Коротким, хищным движением большого пальца он нажал на что-то невидимое в воздухе прямо над стволом. Раздался тихий щелчок, и в его свободной руке возник синий клинок. Только сейчас Дарья заметила, что лезвие изменилось. Оно больше не пульсировало агрессивным светом. Огонь внутри него успокоился, став ровным, глубоким, похожим на отражение глубокого озера в лунную ночь.

— Не смотри, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

Дарья закатила глаза, но отвернулась, уставившись на свои перебинтованные ноги. Она слышала тонкий, певучий свист металла, входящего в плоть дерева. Звук был неприятным, влажным. Так звучит топор мясника, отделяющий сустав. За ним последовал громкий треск ломающейся древесины.

Через минуту Эйден вернулся. В руках он держал короткую, толщиной в два пальца, прямую ветку. Свежий срез сиял перламутровой белизной на фоне его черного плаща. Сок не капал. Дерево казалось сухим, хотя ветвь явно жила.

— Зачем ты его убил? — спросила Дарья, кивнув на зияющую рану на боку старого гиганта. — Я взял согласие, — серьезно ответил Эйден. — Резонанс подтвердил передачу. Оно умирает. Корни отравлены солями тяжелых металлов из нижних слоев почвы. Мы подарили ему быструю смерть, забрав часть жизни для твоего спасения.

Дарья открыла было рот, чтобы спросить, какая связь между куском палки и ее спасением, но промолчала. Когда Эйден говорил о природе вещей таким тоном — смесью патологоанатома и жреца-язычника — вопросы только затягивали процесс.

Он сел рядом с ней, подобрав полы плаща. Положил ветку на камень. Достал свой боевой нож — короткий, тяжелый, с пилой на обухе. — Дай руку, — приказал он.

Дарья протянула левую кисть. Ладонь была жесткой, как старая подошва. Ногти обломаны коротко, под ними вечная кайма машинного масла и земли.

Эйден взял ее руку бережно, двумя пальцами, словно редкое насекомое. Большим пальцем он погладил костяшку ее безымянного пальца. — Этот металл слаб, — сказал он, имея в виду отсутствие кольца. — Золото слишком мягкое. Серебро реагирует на сернистые выбросы пустошей, окисляется и вызывает дерматит. Платина инертна, она мертвая. Тебе нужно нечто, что будет меняться вместе с тобой. Живая броня.

Он поднял кусок ветки. Примерил к ее пальцу, прищурив один глаз, как заправский ювелир. — Слишком тесно. Сустав шире фаланги. Нужно учесть отек при перепадах давления. И расширение тканей при нагреве.

Дарья смотрела на него во все глаза. Могущественное существо из холодного космоса, способное открывать дыры в пространстве-времени, сидело на пыльном камне и высчитывало микрометрическую разницу объема ее пальца в зависимости от температуры окружающей среды.

— Женись на мне, кузнец, — фыркнула она, пытаясь скрыть внезапный ком в горле. — У тебя поразительный подход к романтике.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. Это нельзя было назвать улыбкой, скорее — кратковременным сбоем лицевого нерва. — Кузнец работает с мертвым металлом, Дарь. Я работаю с вероятностями. Замри.

Лезвие ножа прижалось к древесине. Эйден начал вращать ветку левой рукой, а правой аккуратно повел сталь по кругу. Это не было похоже на грубую резьбу. Это было хирургическое вмешательство. Нож снимал слой за слоем тончайшую, полупрозрачную стружку. Заполнил воздух запах свежей зелени и чего-то электрического, озонового — сок дерева смешивался с микровспышками энергии, стекающими с пальцев Эйдена.

Он работал быстро, экономными движениями. Ветвь начала приобретать форму. Идеально ровное кольцо. Внутренняя поверхность была гладкой, как стекло, отполированное прикосновениями самой ткани мироздания. Внешнюю сторону он оставил шероховатой, сохранив естественный изгиб волокон и кору, которая теперь прилегала к дереву так плотно, что казалась частью единого целого.

Закончив первый этап, он отложил нож. Поднес кольцо к губам и осторожно подул на него. Изо рта вырвалось облачко морозного пара, хотя жара стояла невыносимая. Дерево покрылось тонким слоем инея. — Термическая закалка, — пояснил он, видя ее вопросительный взгляд. — Теперь оно выдержит давление гидравлического пресса и температуру плазменного разряда. Хотя последнее проверять не рекомендую.

Затем произошло то, от чего Дарья забыла, как дышать. Эйден наклонился над кольцом и открыл рот. Между его губ мелькнул кончик языка, и на гладкую внутреннюю поверхность кольца упала одна-единственная капля. Темно-красная, густая. Кровь.

Смола древнего дуба вспыхнула изумрудным светом, впитывая алую жидкость. Капля растеклась по волокнам, исчезая внутри структуры, оставляя после себя едва заметный темный прожилок, похожий на миниатюрированную реку на карте.

— Что это было? — прошептала Дарья, инстинктивно отдергивая руку, когда он потянулся к ней. — Связующее звено, — спокойно ответил он. — Моя клеточная память. Если твой жизненный показатель упадет ниже критического уровня тридцать единиц, корень этого кольца, прорастающий сейчас сквозь твои кости, отправит импульсный маяк. Я узнаю, где ты, даже если нас будут разделять разные измерения. И я пройду сквозь любую стену, чтобы забрать тебя.

Дарья моргнула. Романтика становилась все более специфической. Забрать труп — тоже вариант защиты. — То есть, если меня сожрет мутант, ты почувствуешь приятное покалывание в десне? — Я почувствую разрыв континуума, — невозмутимо поправил он. — Это болезненно. Поэтому постарайся не умирать. Мне лень искать новый аватар в радиусе ближайших ста лет. Местные генетические линии деградируют. Боюсь, следующее тело получится слепым и с тремя руками.

Он снова взял ее левую руку. На этот раз хватка была нежной. Большой палец Эйдена размазал по внутренней стороне кольца крошечную капельку крови Дарьи, которую он заранее собрал, незаметно уколов ее палец своим ножом во время осмотра пяток. Две капли — его и ее — встретились внутри деревянного ободка.

— Надевай, — велел он.

Кольцо скользнуло на палец удивительно легко. Дерево было прохладным, почти холодным, несмотря на жар камней. Дарья сжала и разжала кулак. Сидело идеально. Ни малейшего намека на натирание. Казалось, оно родилось вместе с ее рукой.

Она подняла кисть к глазам, рассматривая украшение. В сумерках кольцо выглядело невзрачно. Просто черный ободок из старой коры. Никаких драгоценных камней, никакой витиеватой гравировки.

И тут она поняла. Поняла настолько ясно, что смех вырвался сам собой — звонкий, истеричный, раскатившийся по ущелью испуганным эхом.

— Что? — Эйден нахмурился, его пальцы метнулись к рукояти клинка. Угроза? Где? — Ничего! — простонала Дарья, сгибаясь пополам от хохота и утыкаясь лбом в его плечо. Слезы текли по ее щекам, смывая дорожную пыль. — Ты!.. Ты притащил меня сюда, чуть не заморозил насмерть в пещере, распугал всех бандитов Нижних Секторов своим лазерным шампуром, цитируешь протоколы наблюдения вместо комплиментов… А потом делаешь мне предложение куском палки!

Она тыкала пальцем в кольцо, заходясь новым приступом смеха. — «Дорогая, вот тебе деревяшка. Она защитит тебя лучше золота». Господи, Эйден, да золото можно продать! На золото можно купить еды! Можно нанять охрану! Что я буду делать с твоей палкой, если нас возьмут в плен работорговцы? Предложу им поиграть в «покажи палец»?

Она ожидала увидеть раздражение. Холодность. Возможно, лекцию о ненадежности рыночных отношений в условиях постапокалипсиса.

Вместо этого Эйден вздохнул. Глубоко, по-человечески устало. Он притянул ее к себе, обхватив огромными ладонями ее смеющуюся голову, и поцеловал в макушку. — Дура, — тихо сказал он, и в голосе прозвучала такая бесконечная, всепрощающая нежность, что смех Дарьи оборвался, захлебнувшись всхлипом. — Золото притягивает тех, кто хочет его забрать. Работорговцы убьют тебя именно за золотой браслет. А это… — он коснулся ее безымянного пальца, поверх коры. — Это привлечет только того, кому нужна ты сама. Тот, кто позарится на кусок гнилого дуба, уже безнадежен. Кроме того…

Он чуть отстранил ее, заглядывая в заплаканные, блестящие глаза. — …если ты попадешь в плен, тебе не придется предлагать им палец. Просто сломай кольцо. Перехвати его пассатижами или перекуси арматурой. Усилие в сорок килограммов на квадратный сантиметр. Волокна лопнут. Та капля моей крови содержит вирус полиморфного распада. Любой, кто окажется в радиусе пяти метров от осколков, начнет растворяться заживо. Процесс займет семнадцать секунд. Очень неприятных секунд. Так что считай это многофункциональным аксессуаром. И фамильной ценностью.

Дарья смотрела на него, открыв рот. Потом перевела взгляд на кольцо. Обычный кусок дерева внезапно показался самым тяжелым предметом во вселенной. — Ты псих, — прошептала она восхищенно. — Я рационалист, — поправил он. — Самый эффективный инструмент защиты должен быть интегрирован в повседневный быт объекта. Ты будешь носить его всегда. Во сне. В душе. При спаривании. Потому что опасность не берет выходных.

Она шлепнула его по груди. Легко, ладонью. — При спаривании я его снимаю, иначе рискуешь занозить кое-что поважнее своей бессмертной души. — Биоматериал проникнет сквозь поры древесины, усиливая связь, — совершенно серьезно парировал он. — Эффективность возрастет на двенадцать процентов.

Дарья снова засмеялась, но на этот раз смех был другим — мягким, теплым, домашним. Она обняла его за шею, прижимаясь всем телом, чувствуя, как успокаивается бешеный ритм его нечеловеческого сердца под ее ухом.

Она никогда раньше не носила колец. Мать говорила, что украшения — это цепи, которые добровольно надевает на себя глупец. Но эта «цепь» из коры ощущалась иначе. Она стала продолжением ее скелета. Чувство холода от дерева постепенно сменялось приятным теплом — кольцо начало адаптироваться к температуре ее тела.

— Хорошо, — сказала она, наконец отстраняясь и беря его за руку, чтобы вложить свою ладонь в его. — Я согласна. Будь моим мужем, ходячая инструкция по технике безопасности. Постараюсь не умирать чаще раза в неделю, чтобы не отвлекать тебя от поиска нового тела.

Он переплетал свои длинные пальцы с ее короткими, пока они смотрели на заходящее солнце. Старый дуб позади них отбрасывал длинную, искаженную тень, похожую на фигуру великана, охраняющего покой своих детей.

Дарья тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Ветер Пустошей швырнул ей в лицо горсть песка. Песок скрипнул на зубах. Она сплюнула вязкую слюну и проверила показания дозиметра на наруче. Фон повышен, но жить можно. Пока.

Она шла уже шестнадцатый час подряд. Цель — заброшенный ретранслятор связи на вершине хребта Скорбящих. Там могла остаться рабочая солнечная панель. Без зарядки батареи ее винтовка станет бесполезной дубинкой, а вода в фильтрах замерзнет через два дня пути к Северному Перешейку.

Ей нужен был этот рейд. Ей отчаянно нужны были запчасти.

А кольцо осталось внизу. На дне сумки. Рядом с банкой тушенки, срок годности которой истек еще до рождения ее бабки.

Первые три месяца она не снимала его ни на секунду. Даже когда они пробирались через радиоактивное болото, и кожа сходила с рук клочьями, кольцо оставалось на пальце. Кора почернела от грязи, но не гнила. Она защищала. Однажды огромный когтистый червь выпрыгнул из-под земли. Тварь сбила Дарью с ног, впечатав в ржавый корпус танка. Левая рука попала прямо под удар сегментированной пасти. Челюсти сомкнулись с силой гидравлических ножниц.

Хруст костей был оглушительным.

Дарья заорала так, что сорвала связки. Боль была белой, абсолютной, выключающей сознание. Она думала, что осталась без кисти. Но когда зрение прояснилось, она увидела, что рука цела. Рукавица куртки была разорвана в клочья, кожаные ремешки разгрузки висели ошметками. Огромные зубы червя соскользнули, не оставив на коже даже царапины. Они увязли в чем-то твердом. Дарья посмотрела на свое кольцо. Дубовая кора стала тверже алмаза. Зубастые сегменты челюстей застряли в ней намертово, и Дарье пришлось выламывать их ножом, рыдая от боли в вывихнутом плече, пока Эйден добивал обезумевшую тварь.

После того случая она начала верить в его безумные сказки о защите.

Потом вера закончилась. Вместе с верой в слова вообще.

Это случилось месяц назад, в развалинах Библиотеки. Место считалось чистым — высокие шпили уходили в небо, отводя большинство радиационных облаков. Они искали архивные карты подземных коммуникаций.

Там была засада. Не Лес. Не патрульные Лиги. Люди. Профессиональные охотники за головами из Синдиката. Их возглавлял человек по имени Йорг — бывший офицер контрразведки, чье лицо состояло из сплошных шрамов и титановых имплантов.

Их взяли теплыми, сонными, в одной из служебных ниш. Три иглы с транквилизатором вошли в шею Эйдена одновременно. Для обычного человека это означало бы мгновенный паралич дыхательного центра. Для Эйдена это означало две секунды замешательства. Ровно столько времени потребовалось Йоргу, чтобы приставить вибронож к горлу Дарьи.

— Сложи оружие, функция, — проскрежетал Йорг, проводя лезвием по коже Дарьи. Неглубоко, просто напоминая о хрупкости плоти. — Или твоя маленькая ведьма умрет быстрее, чем ты успеешь открыть портал.

Эйден стоял посреди комнаты. Его синий клинок погас. Сам он пошатывался, синие глаза затягивала мутная пелена интоксикации. Он посмотрел на Дарью. В его взгляде не было паники. Было холодное, математическое вычисление вариантов. Вариант первый: атаковать. Вероятность гибели заложника — семьдесят четыре процента. Вариант второй: подчиниться. Вероятность последующего извлечения — сорок процентов, учитывая репутацию Синдиката по части пыток информаторов.

— Отпусти ее, — голос Эйдена звучал ровно. — Я пойду с вами. Она гражданское лицо. Она не имеет отношения к моему заданию.

У Дарьи остановилось сердце. Воздух застрял в легких. Не имеет отношения. Три недели сна в одной палатке. Смех в таверне. Кольцо из коры, пропитанное его кровью. Семнадцать секунд растворения врагов. Все это уместилось в формулировку «не имеет отношения».

Йорг усмехнулся, обнажив металлокерамические зубы. — Гражданские лица знают слишком много координат. А лишние свидетели плохо влияют на статистику выживаемости отряда.

Лезвие двинулось вправо, готовясь сделать горизонтальный разрез.

Время для Дарьи замедлилось. Она видела каждую пору на лице Эйдена. Видела, как дрожат мышцы на его предплечьях — остаточный эффект транквилизатора боролся с его волей. Он хотел убить их всех. Каждая клетка его существа кричала об убийстве. Но алгоритм побеждал инстинкты. Программа самосохранения ключа требовала оставить агента в живых любой ценой. А ключ не мог функционировать без оператора. Значит, оператор должен выжить. Даже если для этого нужно пожертвовать балластом.

— Эйден, — тихо позвала она.

Он вздрогнул. Впервые за все время их знакомства она услышала в его голосе трещину: — Не сопротивляйся. Я вытащу тебя.

— Знаю, — ответила она. И улыбнулась. Улыбка вышла кривой, страшной. — Про кольцо не забудь. Чтобы собрать пепел, когда они закончат.

В этот момент Йорг нажал сильнее. Нарочно. Проверяя решимость.

И тогда Дарья сделала единственное, что могло спасти их обоих. Она резко, конвульсивно дернула головой вперед, навстречу лезвию. Лоб врезался в переносицу киборга. Металл носа смялся с омерзительным звуком. Йорг взвыл, отшатываясь. Лезвие прочертило кровавую полосу по ключице Дарьи, но горло осталось целым.

Этих трех секунд хватило. Транквилизатор окончательно проиграл битву за нервную систему Эйдена. Синее пламя вспыхнуло в полумраке подвала, освещая бетон призрачным светом. Первого охотника он перерубил пополам вертикально, от макушки до паха, прежде чем тот успел нажать на спусковой крючок дробовика.

Бой длился меньше минуты. Эйден был страшен. Он не сражался — он редактировал реальность, удаляя из нее мешающие переменные. Когда последний наемник рухнул на пол с перерубленным позвоночником, наступила тишина.

Эйден стоял над грудой тел. Его грудь тяжело вздымалась. Плащ дымился. Синий клинок капал на бетон дымящейся органикой.

Дарья сидела на полу, зажимая рану на плече. Кровь текла горячо и обильно. Она посмотрела на Эйдена. Он смотрел на нее. В его синих глазах не было облегчения. Была чистая, дистиллированная ярость. Ярость машины, чей периметр безопасности был нарушен.

— Ты идиотка, — сказал он, делая шаг к ней. — Рефлекс удара головой при наличии режущего оружия статистически нелеп. Ты должна была откатиться. — Заткнись, — огрызнулась она. — И помоги встать, у меня кружится голова.

Он подхватил ее на руки. Обычно в такие моменты она обвивала его шею, пряча лицо. Сейчас она лежала в его объятиях, как мешок с картошкой, глядя в потолок.

Когда они отошли на безопасное расстояние и разбили лагерь в вентиляционной шахте, Эйден обработал ее рану. Шов получился аккуратным, идеальным. — Ты нарушила мой прямой приказ, — произнес он, затягивая узел повязки. — Ты отдал меня им, — ответила она, не глядя на него. Голос был пустым. — Сказал, что я не имею отношения.

— Это была тактическая дезинформация, Дарь! — он повысил голос, что случалось крайне редко. — Уровень угрозы составлял девяносто восемь процентов! Я блефовал, чтобы снизить градус агрессии! — Ты не смотрел на меня, когда говорил это, — перебила она. — Ты смотрел на Йорга. Ты считал углы атаки. Ты списал меня со счетов, Эйден. Как использованный расходник.

Повисла пауза. Гудение вентиляции казалось оглушительным.

— Я никогда… — начал он и осекся. Его адамово яблоко дернулось. — Твоя жизнь приоритетна. Всегда. — После твоей, — уточнила она. — А твоя программа говорит, что цель важнее инструмента. Я — инструмент. Отличный, теплый, трахающийся инструмент. Но если для сохранности ключа нужно сбросить балласт за борт — балласт идет ко дну. Я поняла правила игры.

Она попыталась встать, но ноги подкосились. Кровопотеря брала свое. — Помоги мне лечь, — попросила она.

Он уложил ее на спальник. Укрыл термоодеялом. Сел рядом, дежуря всю ночь. Но той близости, что была между ними раньше, больше не существовало. Она отодвинулась к самому краю узкого ложа, создавая дистанцию, которую невозможно измерить линейкой.

На рассвете, когда Эйден ушел проверить периметр, Дарья села. Плечо отозвалось вспышкой боли. Она полезла в сумку. Достала кольцо. Повертела его в пальцах. Дерево было теплым. Внутри, под корой, жил слабый красный огонек — пульсация его крови, синхронизированная с его сердцем где-то там, снаружи. Он жив. Он ждет сигнала. Защита работает безупречно.

Она поднесла кольцо к лицу. Старая кора пахла прелыми листьями и свободой. Свободой от иллюзий.

— Хорошая защита, — прошептала она кольцу. — Только защищает он не меня. Он защищает свои инвестиции. Свою возможность вернуться домой. А я… я просто очень дорогой поводок.

Ее большой палец нашел стык волокон. То место, которое он показал ей тогда, у дуба. Точка структурного напряжения.

— Семнадцать секунд, значит, — горько усмехнулась она. — Интересно, хватит ли этого времени, чтобы сказать «я тебя ненавижу»?

Она сжала пальцы. Дерево затрещало. Это был сухой, отчетливый звук ломающейся судьбы. Кольцо рассыпалось в ее ладони мелкой черной трухой и щепками. Красная искра внутри мигнула в последний раз и погасла.

Связь прервалась. Маяк замолчал. Где-то далеко, возможно, Эйден вдруг остановился посреди шага, схватившись за грудь, ощутив фантомную боль разрыва реальности. Пусть. Пусть побудет в ее шкуре. В шкуре брошенного человека.

Дарья высыпала остатки кольца на землю. Взяла горсть пыли, растерла между пальцами. Пальцы стали черными.

Она убрала руку. Больше ничто не соединяло ее с тем днем у старого дуба. Никакой магии. Никакой защиты. Никакой любви, пытающейся выдать себя за биомеханический симбиоз.

Только холодный расчет выживальщика.

Сейчас, стоя на гребне холма и глядя на мигающий красным датчик термометра, Дарья сунула руку в карман. Нащупала пустой мешочек из-под тысячи листников. Мешочек был легким. Слишком легким.

Она вспомнила, как смеялась тогда. Искренне, счастливо, запрокинув голову к небу. Вспомнила вкус дешевого эля на его губах, смешанный с запахом ее розмарина. Вспомнила, как верила, что деревянная игрушка может остановить равнодушие Вселенной.

Любовь оказалась просто грамотно настроенным датчиком жизненных показателей. Тепло — побочным эффектом экзотермической реакции чуждых друг другу биологических видов. А кольцо из коры — высокотехнологичным электронным браслетом заключенного, который искренне верит, что это красивое украшение.

— Дерьмо собачье, — процедила она сквозь зубы, отворачиваясь от ветра.

Впереди, в низине, виднелись руины нефтеперерабатывающего завода. Там была еда. Там были медикаменты. Там не было никаких гарантий безопасности, никакого синего огня, приходящего на помощь, и никаких сказок о вечности.