Белый призрак

— Что это? — спросил он, шмыгнув носом. — Блокнот странностей, — сказала Дарья. — Наш журнал наблюдений. Эпистемологический протокол выживания. Если мы сошли с ума, бумага покажет прогрессию болезни. Если дом реален, мы составим карту угроз. Никаких эмоций. Только факты. Время, место, описание события. Холод — фиксируем температуру термометром. Звуки — описываем децибелы и частоту, насколько сможем. Перемещения предметов.

— Перемещения предметов? — переспросил Дэвид. — Ключи, — Дарья посмотрела ему прямо в глаза. — Помнишь связку? От входной двери, от калитки и от подвала. Утром, когда ты пошел открывать машину, я оставила их на этом самом столе. Под пресс-папье. Чтобы не потерять. Я отвернулась буквально на секунду, чтобы взять тряпку. Когда я повернулась обратно, ключей не было. Мы перевернули всю кухню. Их нигде нет.

Дэвид недоверчиво хмыкнул, машинально хлопая себя по карманам. — Наверное, выпали, когда я нес коробку с инструментами. Надо проверить в салоне машины.

Он вышел. Дарья осталась сидеть перед чистым листом обоев. Прошло пять минут. Десять. Дэвид вернулся, раздраженно пиная порог. — В машине пусто. В траве тоже. Может, закатилась под диван? — Диван я обыскала трижды. Вместе с подушками.

Они потратили следующие сорок минут на тотальный обыск кухни, коридора и кабинета. Связка из трех тяжелых латунных ключей испарилась. Пространство вело себя неправильно. Геометрия комнат казалась стабильной, но материя внутри них стала текучей.

Дарья уже занесла руку над бумагой, готовясь записать первую строчку: «11:45. Исчезновение объекта (ключи). Обстоятельства: взгляд отведен на 3 секунды», когда из ванной комнаты на втором этаже донесся торжествующий, почти истеричный крик Дэвида.

— Нашел?! — Дарья бросилась к лестнице, перескакивая через две ступени.

Дэвид стоял в разгромленной ванной. Он успел снять доски с высокого узкого окна, и комната купалась в свете. Раковина на львиных лапах была заполнена осколками зеркала, которые Дэвид только что выгреб оттуда. Он держал ключи в высоко поднятой руке. Вода еще капала с латуни.

— Они были в сливе раковины, — проговорил он, и губы его дергались. — В сифоне. Мне пришлось раскрутить чертову трубу разводным ключом. Как они туда попали, Даша? Я понимаю сквозняк. Я понимаю, что мог выронить их в траве. Но запихнуть тяжелую связку в решетку слива, да еще так глубоко, что пришлось разбирать канализацию… Кто это сделал?

Дарья взяла у него ключи. Металл был ледяным, хотя пролежал в горячей воде. Она не стала отвечать на вопрос. Вместо этого она вернулась на кухню, аккуратно вывела дату наверху листа и зафиксировала: «09 сентября, 12:30. Объект: связка ключей (3 ед.). Место первоначальной дислокации: столешница кабинета (фиксировано визуально обоими субъектами). Место обнаружения: сифон ванной комнаты второго этажа (фиксировано субъектом Д.М. при демонтаже трубопровода). Вероятность естественной миграции: стремится к нулю. Требуемое действие для перемещения: использование инструментов, преодоление гидрозатвора. Субъективное ощущение: осознанное противодействие».

Она оторвала кусок обоев с записью и показала Дэвиду. — Теперь это факт, — сказала она. — Зафиксированный двумя свидетелями и физическим трудом. Это не маразм. Это дом. Он тасует предметы. Пока что мелкие. Предупреждает.

Дэвид долго смотрел на кривые строчки, выведенные на дешевой бумаге. Затем его инженерный мозг, привыкший решать нерешаемые задачи проектирования мостов, щелкнул. Страх никуда не делся — он висел за плечами тяжелой бетонной плитой, — но паника отступила перед лицом конкретной проблемы. — Ладно, — кивнул он. — Журнал. Хорошо. Правила. Первое правило: ничего не брать из детской комнаты. Ни книг, ни кукол, ни мебели. Дверь опечатываем. Второе: работаем только на первом этаже и в подвале. Третье: каждый вечер инвентаризация. Перед сном проверяем положение всех крупных объектов. Стол, комод, кресла. Если утром кресло окажется повернуто к камину — мы знаем, что не одни. — Четвертое, — добавила Дарья. — Огонь. Свечи вместо ламп, где можно. Электричество здесь… искрит. Я чувствую, как провода под напряжением гудят иначе. Как живые нервы.

Остаток дня прошел в лихорадочной работе. Они действовали как команда саперов. Дэвид занялся генератором в отдельно стоящем кирпичном сарае — старенький дизель чихал, но давал ток, позволяя запустить скважинный насос. Вода полилась ржавая, но напор был хорошим. Дарья спустилась в подвал.

Подвал Торнхилла напоминал катакомбы. Низкие кирпичные своды, поддерживаемые чугунными колоннами, уходили в темноту. Здесь запах лекарств был невыносим. Карболка, формалин и йод смешивались с запахом влажной земли. По стенам шли толстые медные трубы отопления.

Дарья шла вдоль стеллажей. Банки с заспиртованными органами. Нет, не органы. Плоды. Ряд за рядом стеклянных банок, наполненных желтоватым формалином. Зародыши на разных стадиях развития: от крошечного пятисантиметрового существа с хвостиком до почти сформировавшегося младенца с закрытыми глазами. Каждый был подписан каллиграфическим почерком Элайджи: «Эксперимент № 14. Срок 12 недель. Реакция на акустику удовлетворительная».

Ее желудок сжался в тугой узел. Она заставила себя идти дальше. Паника исследователя боролась с ужасом живого человека. На дальнем стеллаже она нашла то, что искала — бухгалтерские книги. Кожаные гроссбухи, датированные концом девятнадцатого века.

Она раскрыла первый попавшийся. Внутри велись записи пациентов. Но это была не частная практика. Это был реестр имущества. Напротив имен стояли даты поступления, диагнозы и… стоимость содержания. А в крайней правой колонке — графа «Выбытие». Напротив имени «Анна-Мария (№ 402)» стояло: «Передача биоматериала в анатомический театр Кембриджа. Оплата получена». Напротив «Себастьяна (№ 415)»: «Нейротоксический эксперимент (препарат "L-7"). Летальный исход. Череп передан музею судебной медицины».

Элайджа не лечил этих детей. Он поставлял человеческие запчасти в лучшие университеты Европы и Америки. Викторианская эпоха прикрывала работорговлю фасадом просвещения.

— Нашла что-то полезное? — голос Дэвида заставил ее подпрыгнуть. Он спускался по ступеням, светя мощным фонарем. Луч высветил ряды банок, и Дэвид осел на ступеньку ниже, хватая ртом воздух. — Матерь Божья… Это морг? — Это лаборатория, — глухо ответила Дарья, закрывая книгу. — Дедушка был очень уважаемым нейрофизиологом. Академиком. Королевское общество наук, медали, почетные грамоты. А в свободное время резал сирот.

Она сунула самый тонкий гроссбух под мышку. — Зачем ты это тащишь? — простонал Дэвид. — Сожги. Давай все сожжем. — Нет. Это рычаг давления. Если местные власти знали, куда исчезают дети из окрестных деревень, мы можем похоронить этот дом вместе с мэром городка. А теперь помоги мне. Нужно найти распределительный щит. Здесь сыро, скоро начнет коротить.

Электрощиток обнаружился за фальшивой кирпичной стеной. Медные шины толщиной в палец покрылись ядовито-зеленой патиной. Искрило в трех местах. Дэвид, надев прихваченные из машины нитриловые перчатки, начал методично затягивать клеммы, попутно составляя схему сети на обороте какого-то чертежа фундамента.

— Старая проводка греется, — констатировал он. — Еще немного, и изоляция расплавится. Будет фейерверк. Завтра придется ехать в город за кабелем. Автоматы тоже мертвые, стоят современные жучки. Экономил, ублюдок.

К вечеру они закончили. Первый этаж приобрел видимость жилого помещения. В кабинете горел камин, разгоняя сырость. На керосинке варился кофе. Усталость свинцовой тяжестью заливала мышцы, но спать никто не хотел. День сменился ночью стремительно, без сумерек. Просто лес за окнами перестал быть зеленым и стал сплошным черным провалом.

Дарья сидела за столом перед своим «Блокнотом странностей». Записи пополнялись: «16:10. Генератор в сарае. Попытка остановки двигателя вручную (субъект Д.М.) провалилась. Перекрытие топливного крана привело к росту оборотов на 15% в течение 40 секунд, затем резкое падение. Агрегат функционирует вопреки законам механики». «18:00. Библиотека. Книга "Анатомические атласы" (издание 1888), снятая с верхней полки, оказалась теплой на ощупь (+38°C по тактильной оценке), несмотря на общую температуру помещения (+16°C)».

— Почитай вслух, — попросил Дэвид. Он устроился в кресле, завернувшись в два шерстяных одеяла, хотя у огня было жарко.

Дарья перелистнула страницу назад, к началу списка. — Девять утра. Пианино на чердаке. Самостоятельная работа педали. Частота примерно один удар в две секунды. После физического контакта частота увеличилась. При попытке извлечь посторонние предметы (глаза) инструмент применил физическое воздействие… — Звучит как отчет о встрече с инопланетным кораблем, — нервно усмехнулся Дэвид. — «Объект проявил агрессию». Знаешь, что самое страшное? То, что мы пишем это совершенно буднично. Три часа назад я думал, что мой главный стресс — это налоговая проверка.

В этот момент свет мигнул. Раз, другой. Лампа Ильича под потолком вспыхнула неестественно ярко, почти добела, нить накаления натянулась до звона.

Затем электричество отключилось. Генератор в сарае издал последний предсмертный хрип и затих. Дом погрузился в абсолютную темноту, разбавляемую только багровым светом углей в камине.

Тишина наступила мгновенно. Пропал фоновый гул проводов. Пропал редкий капающий звук в трубах. Дом задержал дыхание.

А потом началось.

Сначала это был шепот. Едва уловимый, многоголосый, он шел от стен. Кабинет был окружен сотнями людей, говорящих одновременно на латыни. Дарья знала латынь достаточно хорошо, чтобы разобрать отдельные корни слов: cerebrum (мозг), scalpellum (скальпель), dolor (боль).

Шепот становился громче, сплетаясь в единый требовательный гул. Температура в комнате рухнула. Пар изо рта повалил клубами. Угли в камине начали покрываться сизым пеплом, съеживаясь от холода.

— Он идет, — прошептал Дэвид. Его зубы выбивали дробь. — Тот, из зеркала.

И тогда Дарья сделала то единственное, что пришло ей в обезумевший от ужаса мозг. Она схватила карандаш и открыла чистую страницу блокнота. Шепот душил, тьма давила на глазные яблоки, но рука продолжала писать, выводя буквы ровным, учительским почерком:

[Время неразборчиво] [Температура пола +2 градуса Цельсия. Дыхание затруднено.] [Феномен: Массовый акустический резонанс. Источник локализован в толще капитальных стен.] [Содержание послания: требование присутствия. Повторяющийся семантический конструкт: "Мы ждем материала".] [Действие субъекта: фиксация протокола продолжается. Гипотеза: акт письма является актом отрицания смерти. Пока ведется запись, наблюдатель остается субъектом, а не объектом исследования.]

Гул достиг крещендо. Стекла книжных шкафов мелко задребезжали. Один из пузырьков с заспиртованным зародышем на полке позади Дэвида лопнул с тихим хлопком, оросив обои формалином.

И вдруг все кончилось.

Не стихло постепенно, а обрезалось ножом. Тепло камина вернулось взрывной волной, едва не опалив брови. Воздух снова стал пригодным для дыхания. Шепот исчез, оставив после себя звон в ушах и привкус крови на языке.

Они сидели в полной тишине, боясь пошевелиться. Первым подал признаки жизни телефон Дэвида, валявшийся на столе. Экран зажегся, показывая 0% заряда, но на нем всплыла фотография. Та, которой не было в галерее.

Черно-белый снимок. Огромная операционная лампа бьет в камеру, засвечивая половину кадра. На переднем плане, спиной к объективу, стоит человек в старомодном хирургическом фартуке. Его руки по локоть в крови. В правой руке зажат предмет, отдаленно напоминающий детский череп, вскрытый подобно кокосовому ореху. Изнутри что-то тускло блестит.

Дэвид с воплем отбросил телефон. Аппарат пролетел через всю комнату и ударился о стену, экран разлетелся вдребезги.

Дарья не смотрела на мужа. Ее взгляд был прикован к странице блокнота. Той самой, где она писала в темноте, практически наощупь.

Запись изменилась.

Ее собственный, знакомый почерк обрывался на словах «объектом исследования». А ниже, другим цветом — графит был не серым, а жирно-черным, лоснящимся — было дописано всего одно предложение. Буквы были острыми, готическими, нацарапанными с такой силой, что продавили бумагу почти насквозь:

«Очень хороший материал. Начнем завтра».

Дарья медленно подняла глаза. Взгляд ее упал на шею Дэвида. Тонкая кожа, под которой часто пульсировала артерия.

Она поняла главное правило этого дома, которое следовало вписать на обложку блокнота самыми крупными буквами. Правило номер ноль, предшествующее выживанию:

Дом никогда не играл с ключами. Он изучал их реакцию. Проверял границы дозволенного.

А сегодня вечером он взял кровь. Лопнувшая банка с формалином была подписью. Договор скреплен. Лаборатория в подвале вновь открывала набор персонала.

Глава 3. Портрет с секретом

Сон не пришел. Он даже не заглянул в приоткрытую дверь кабинета, где на диване ворочался Дэвид, а Дарья сидела в кресле у остывающего камина, закутавшись в колючее армейское одеяло из запасов Элайджи. После полуночи дом затих окончательно, но эта тишина была хуже любого шепота. Она напоминала выжидательную паузу хищника перед прыжком.

Дарья смотрела на страницу блокнота. Жирные, продавившие бумагу буквы чужого ответа горели в полумраке. «Очень хороший материал. Начнем завтра». Карандаш все еще был зажат в ее онемевших пальцах. Она разжала их только тогда, когда первые лучи солнца, бледные и больные, пробились сквозь щели в досках окон библиотеки.

Дэвид проснулся от того, что его трясли за плечо. — Что? — он подскочил, роняя одеяло, рука инстинктивно потянулась к тому месту на шее, куда вчера метился осколок банки. — Оно снова началось? — Нет, — голос Дарьи звучал сухо, как осенняя листва. — Начинается сегодня. Вставай. Нам нужно поговорить с дедушкой.

Портретная галерея находилась на втором этаже, над вестибюлем. Чтобы попасть туда, им пришлось пройти мимо черной двери детской. Холод оттуда тянуло такой плотной волной, что пламя зажигалки Дэвида, которой он пытался подсветить ступени, трижды гасло. Они шли быстро, почти бежали, стуча подошвами по дубовым плашкам, чтобы звуком собственного движения разогнать нависшее напряжение.

Галерея представляла собой длинный коридор с высоким потолком. Окна здесь были забиты менее тщательно, чем внизу, и пыль плавала в косых столбах света, превращая воздух в золотой кисель. Стены от пола до потолка занимали предки.

Сэр Реджинальд Торнхилл, основатель династии торговцев льном, смотрел на них с портрета семнадцатого века со скучающим презрением. Леди Агата, пережившая троих мужей, улыбалась тонкими губами, держа в руках черепаховый лорнет. Мертвые глаза каждого холста следили за непрошеными гостями, оценивая стоимость пуговиц на их куртках и чистоту их родословной. Это была классическая викторианская спесь, застывшая в масле и лаке. Все они выглядели мертвыми, но мертвенными привычным, безопасным образом.

Все, кроме одного.

Он висел в самом конце галереи, освещенный круглым слуховым окном прямо над ним. Сэр Элайджа Первый, прадед нынешнего владельца. Суровый мужчина с лицом, высеченным из гранита. Густые бакенбарды сливались с жесткой бородой, полностью скрывая линию челюсти. Темно-синий сюртук казался монолитным, а руки, сложенные на набалдашнике трости, были узловатыми и сильными. Но главным было лицо. Бледное, одутловатое, с тяжелым двойным подбородком. И глаза. Маленькие, глубоко посаженные свинцовые глазки, смотревшие прямо на зрителя с холодной, расчетливой яростью серийного убийцы.

— Вот наш мясник, — выдохнул Дэвид, останавливаясь в паре метров от рамы. — Господи, какой же мразью надо быть, чтобы смотреть так даже на собственных детей. Хотя… откуда мы знаем, может, это просто плохой художник. Лицевая живопись никогда не передавала душу верно.

Дарья сделала шаг вперед. Одеяло соскользнуло с ее плеч на пол, но она этого не заметила. Чем ближе она подходила к полотну, тем сильнее менялся запах воздуха. Пыль и воск сменились запахом озона, жженой кости и дорогого мужского парфюма, который давно перестал выпускать парфюмерные фабрики.

Она остановилась вплотную к картине, так близко, что могла бы коснуться носа нарисованного старика своим. Дэвид дернулся было остановить ее, боясь, что древний лак или стекло могут треснуть, но замер. — Даша… У него моргнул глаз.

Левый глаз Элайджи Первого действительно опустился ниже. Всего на миллиметр. Тяжелое веко прикрыло тусклый зрачок ровно настолько, чтобы превратить выражение тупой ярости в циничную, заговорщическую усмешку.

Дарья медленно повернула голову к мужу. Ее собственное лицо в этот момент стало зеркальным отражением портрета — таким же жестким и лишенным страха. — Свет, — сказала она. — Дело в угле падения луча. Подожди.

Она вернулась к началу галереи, нашла старый масляный подсвечник на высокой ножке, чиркнула охотничьей спичкой и зажгла три толстые свечи. Вернувшись к портрету, она поставила канделябр на пол слева от рамы. Свечи осветили левую часть лица старика, подчеркнув глубокие тени в носогубных складках. Уголок нарисованного рта дрогнул пополз вверх в кривой ухмылке.

— Видишь? — прошептала Дарья. — Он реагирует на тепло. На спектр. Попробуй справа.

Дэвид, забыв про свой страх перед паранормальным перед лицом внезапно проснувшегося научного интереса жены, переставил свечи направо. Теплый свет упал на правую щеку патриарха. Выражение лица мгновенно изменилось. Исчезла усмешка. Губы сжались в тонкую бескровную нить, брови сошлись к переносице. Теперь Элайджа смотрел не как маньяк, а как хирург, заметивший ошибку ассистента во время сложной операции. Взгляд стал брезгливым.

— Инфракрасный спектр вызывает одну химическую реакцию в лаке, ультрафиолетовую — другую, — забормотал Дэвид, доставая телефон. — Или многослойная краска… Чертовски сложная техника. Я читал про такие эксперименты в эпоху Возрождения, там использовали ртуть и сусальное золото для создания оптических иллюзий. Старик был гением химии.

— Он не был художником, Дэвид, — тихо возразила Дарья. Она не отрывала взгляда от свинцовых глаз. Сейчас, освещенные теплым желтым светом снизу, они смотрели прямо ей в мозг. — Он был анатомом. Посмотри на шею. Видишь эти линии? Это не тени от морщин. Если приглядеться, контуры кадыка и ключиц прорисованы поверх воротника. Словно сначала написали голую плоть, а потом решили добавить одежду, но поленились переписывать основу.

Дэвид нахмурился и тоже подошел ближе, всматриваясь. — Тебе кажется. Галлюцинации после прошлой ночи…

Внезапно тяжелый бархатный шнур, удерживающий шторы на окне галереи, с сухим треском лопнул. Плотная ткань рухнула вниз, отрезав портрет от утреннего солнца. Зал погрузился в холодный полумрак.

Свечи продолжали гореть, но их свет теперь казался каплей чернил в стакане воды. Лицо Элайджи Первого исчезло в тени.

А затем оно начало двигаться само по себе.

Это не было игрой воображения или преломлением света. Масляная краска начала течь. Сначала медленно, словно густой мед. Бакенбарды истончились и поползли вниз, оголяя челюсть. Затем начал меняться сам овал лица: тяжелая нижняя часть втянулась, скулы заострились, кожа натянулась на хрящевой каркас. Нос провалился, превратившись в две зияющие черные дыры сифилитического больного. Волосы отступили, обнажив высокий, испещренный шрамами лоб.

На месте сурового викторианского джентльмена теперь скалился истощенный безумец эпохи Регентства. Рот расползся в разрезе от уха до уха, обнажая неровный ряд длинных, игольчатых зубов, которых просто не могло быть у человека. Из черных провалов глазниц пахнуло сквозняком склепа.

Дэвид издал звук, похожий на икание. Он попятился, врезался спиной в стену предков и сполз по ней на пол, закрывая голову руками. — Выключи! — взвыл он. — Выключи это!

Дарья стояла неподвижно. Страх испарился, оставив место холодному, липкому любопытству. Она видела то, чего видеть нельзя, и ее сознание отказывалось ломаться. Вместо этого оно каталогизировало ужас. «Фаза первая: деградация пигмента. Фаза вторая: изменение морфологии черт. Скорость трансформации превышает естественную текучесть связующих масел при данной температуре (около 14 градусов Цельсия) в несколько сотен раз».

Краски на холсте бурлили. Безумец открыл рот шире, и мазки начали отслаиваться от холста, закручиваясь спиралью внутрь картины, открывая под слоем лака нечто иное. Не грунтованный лен. Черную пустоту. Звездную бездну, в которой медленно вращались белесые, влажные сферы человеческих глазных яблок.

Из глубины этой раны в реальности раздался голос. Он не исходил из полотна. Он рождался прямо между барабанных перепонок Дарьи, вибрируя в костях черепа: «Вы принесли мне плохие инструменты. Мой скальпель заржавел. Ваши артерии подойдут лучше».

Запах формалина ударил в нос с силой кулака. Дарья почувствовала, как колени подгибаются. Картина всасывала воздух из комнаты. Легкие горели. Она понимала: если сейчас упадет, если потеряет сознание, полотно выпьет ее целиком, вытянет через эту дыру в стене, и Дэвид останется один в галерее с двадцатью семью монстрами.

Собрав остатки воли, она схватила стоявший рядом чугунный канделябр. Металл был ледяным, обжигая ладони даже сквозь шерсть перчаток. Не думая, подчиняясь лишь базовому инстинкту закрыть пробоину, Дарья размахнулась и ударила тяжелой бронзовой ногой подставки прямо в центр искаженного лица.

Раздался хруст, похожий на звук ломаемых костей. Холст порвался с визгом разрываемой ткани. Бронза проломила дерево подрамника. Из разбитой рамы хлынула густая, черная жижа, пахнущая могильной землей и гниющей кровью. Жидкость плеснула на дорогой персидский ковер, моментально прожигая в нем дыру с обугленными краями.

Тяжело дыша, опираясь на канделябр как на костыль, Дарья посмотрела на результат своей работы. Картина умерла. На стене висел искромсанный кусок тряпки, из которого торчала щепа и клочья войлока. Никакого звездного неба. Никакого безумца. Только старая основа и разорванный холст.

Тишина вернулась, звенящая и нормальная. Запах крови исчез, осталась только резкая вонь озона после удара молнии.

— Ты… ты уничтожила антиквариат восемнадцатого века, — прохрипел Дэвид из угла. Он дышал часто и мелко, его лицо приобрело оттенок мокрого пепла. — Разнесла вдребезги вещь ценой в состояние… Зачем? Мы могли снять ее… — Она снимала нас, — Дарья выронила канделябр. Ноги наконец-то подкосились, и она тяжело осела на пол рядом с мужем. Ее била крупная дрожь. Адреналиновый откат оказался страшнее самого видения. — Он хотел выйти, Дэвид. Краска служила печатью. А свет свечей дал ему энергию. Никогда больше не зажигай огонь возле этих стен без моего разрешения.

Дэвид ничего не ответил. Его взгляд был устремлен на обломки. Профессиональный архитектор внутри него боролся с напуганным человеком. Спустя минуту он достал из внутреннего кармана платок, осторожно поднял с пола крупный фрагмент содранного лака и завернул его. — Нужно отдать на экспертизу полимеров, — пробормотал он. — Такой скорости окисления не бывает. Это физически невозможно. Может, споры грибов? Галлюциногенная плесень в раме? — Это одержимость, — устало ответила Дарья. — Дом использует предметы как линзы. Картины, пианино, трубы канализации. Мы живем внутри микроскопа, Дэвид. И мы — предметное стеклышко.

Они покинули галерею. Спускаясь по лестнице, Дарья чувствовала затылком пристальные взгляды всех остальных Торнхиллов. Сэр Реджинальд, леди Агата и прочие благообразные покойники теперь казались ей еще более зловещими. Они пока молчали. Просто ждали своей очереди.

Весь день прошел в напряженной работе, которая граничила с попыткой побега. Они не обсуждали утро. Сделали негласный пакт: события, которые нельзя объяснить физикой первого курса, заносятся в «Блокнот», получают номер, дату и больше не упоминаются вслух до вечера. Это помогало держать рассудок на привязи.

Дэвид ушел в подвал разбираться с проводкой, предварительно обмотав шею толстым шарфом. Дарья осталась в библиотеке. Она пыталась систематизировать записи Элайджи. Старый гроссбух лежал перед ней раскрытой пастью.