Белый призрак

«Объект № 112 проявил аномальную синаптическую активность при воздействии низкочастотным резонансом (скрипичная струна "Ми", натяжение ослаблено). Рекомендовано вскрытие черепной коробки без анестезии для фиксации момента смерти коры».

Дарья захлопнула книгу. Желудок свело спазмом. Она подошла к окну, пытаясь отдышаться. Солнце садилось рано, лес уже наливался синевой. Именно в этот момент, глядя на свое отражение в грязном стекле, она вспомнила про фотографии.

— Фотографии, — повторила она вслух.

Дэвид вернулся из подвала около шести вечера. Грязный, пропахший соляркой и озоном, с разводами машинного масла на щеках. Он принес хорошую новость: генератор стабилен, если не нагружать сеть электрочайниками, тока хватит на освещение и насос.

— Я нашел распределительную коробку прямо под лестницей в подвал, — сообщил он, жадно глотая воду из графина. — Там крысы сожрали половину изоляции. Чудо, что дом не сгорел еще при жизни твоего родственника. Завтра поеду в городскую лавку, возьму бухту кабеля и гофру. Придется штробить стены. Будет шумно.

— Шумно — это хорошо, — кивнула Дарья. — Шум отпугивает тихих. Покажи снимки.

— Какие снимки? — Дэвид напрягся. — Портрета. Ты сказал утром, что хочешь сделать фото, потому что это похоже на термохромную краску. Ты стоял прямо передо мной, открывал альбом камеры. Я помню щелчок цифрового затвора.

Дэвид медленно поставил графин. Его пальцы побелели там, где сжимали стекло. Он молча полез в карман джинсов. Телефона там не было. Второй карман. Третий. Он похлопал себя по груди, по бокам, словно обыскивал самого себя. — Я точно помню… — его голос сел. — Я сделал три кадра. Хотел поймать переход теней. Боже, Даша, я оставил его там. На полу в галерее. Когда ты ударила картину, я бросил все и побежал.

— Ты не оставлял его, — ровным голосом сказала Дарья. — Мы вместе вышли из галереи. Ты шел впереди, я замыкала. Дверь в галерею закрылась сама за нами, помнишь? Сквозняка нет, защелка тугая. Телефон не мог выпасть.

Дэвид бросился к лестнице, перескакивая через ступени. Даррия спокойно допила воду, взяла карандаш и открыла блокнот на новой странице. «18:15. Предмет: смартфон Samsung Ultra (субъект Д.М.). Место утраты: портретная галерея второго этажа. Обстоятельства: падение напряжения внимания субъекта вследствие визуального шока (феномен №1). Требование субъекта: немедленный возврат аппарата ввиду наличия рабочих контактов и связи с внешним миром».

Она услышала тяжелые шаги мужа наверху. Затем — звук быстрых шагов обратно к лестнице. Дэвид скатился вниз кубарем. Лицо его было перекошено. — Его там нет, — выпалил он. — Пол чистый. Ни телефона, ни чехла. Ковер… тот самый, куда попала жидкость, чист. Пятна ожога есть, а следов нашей обуви нет. Дом стер отпечатки.

— Он не стер, — поправила Дарья. — Он переместил. Как ключи. Пойдем посмотрим в ванной.

— При чем тут ванная?! — взорвался Дэвид. Впервые за два дня маска стоика слетела с него, обнажив панику. — Хватит нести этот бред про перемещения! Мы в ловушке! Эта штука играет с нами! Сначала пугает призраками, потом ворует наши вещи, изолирует нас! Следующим шагом она запрет двери и спустит газ! Надо выбивать окна!

— И перерезать ноги о шипы на заборе высотой в четыре метра? — Дарья встала, подойдя к нему вплотную. Она положила свои холодные ладони на его горячие, заросшие щетиной щеки. — Посмотри на меня, Дэвид. Посмотри мне в глаза. Паника сжигает кислород быстрее, чем пожар. Закрой глаза. Глубокий вдох. Задержи. Выдох. Еще раз. Молодец. А теперь слушай меня внимательно. Правила игры изменились. Утром это был театр. Демонстрация силы. Картина хотела показать нам, кто хозяин. Днем это была кража. Проверка ресурсов. Связь с внешним миром — это угроза контуру. Поэтому телефон спрятан. Где самое уязвимое место в доме, Дэвид? Самое интимное?

Дэвид открыл глаза. Зрачки все еще расширены, но дыхание выровнялось. Логика жены работала как стальной капкан. — Санузел, — глухо ответил он. — Место максимальной психологической уязвимости. Где человек максимально обнажен.

— Умница, — она поцеловала его в лоб, мимолетным, механическим движением, каким гладят собаку. — За мной. И захвати фонарь. Тот, большой, тактический.

Дорога в ванную на втором этаже заняла вечность. Каждый скрип паркета казался выстрелом. Каждый вздох труб — речью на неизвестном языке. Наверху было темно. Электричество Дэвид отключил в целях безопасности сети, а керосиновую лампу они оставили внизу. Пришлось пользоваться светодиодными налобниками, режущими тьму болезненно-белым светом.

Ванная встретила их паром. Несмотря на то, что батареи едва теплились, в помещении было жарко, как в турецком хамаме. Медная ванна на лапах запотела изнутри. Латунные краны покрылись крупными каплями конденсата.

И пахло лимоном. Дорогим цитрусовым мылом, которое никто из них не покупал.

— Он смеялся над нами, — прошептал Дэвид, водя лучом фонаря по кафелю. — Оставил следы. — Не отвлекайся, — Дарья подошла к раковине. — Осмотри сифон. Глубоко.

Дэвид присел на корточки, расстегивая кожаный чехол с инструментами на поясе. Он вынул миниатюрный эндоскоп с камерой на гибком шланге — профессиональная привычка проверять скрытые полости зданий. — Труба чистая, — констатировал он через минуту осмотра. — Никаких телефонов. Даже пыли мало. Кто-то протер трубу спиртом изнутри.

Дарья перевела взгляд на зеркало. Огромное, в человеческий рост, заключенное в тяжелую раму из позолоченной бронзы, изображающей виноградные лозы и черепа. Поверхность зеркала была мутной. Не просто старой — она активно затягивалась белесой дымкой изнутри, между стеклом и амальгамой.

— Отойди от раковины, — приказала Дарья. — Быстро. К стене.

Дэвид послушно прижался спиной к дешевым бумажным обоям в цветочек, которыми предыдущие жильцы пытались скрыть викторианскую роскошь. Дарья медленно подняла руку. Луч ее налобного фонаря бил прямо в центр стекла.

— Выходи, — сказала она пустой комнате. — Ты любишь внимание. Выходи, покажи фокус.

Конденсат на кранах замерз. Температура упала так резко, что пар изо рта превратился в ледяную крошку. Белесая дымка в зеркале заволновалась, закручиваясь воронкой. По ту сторону толстого стекла проступило движение.

Сначала появилась рука. Белая, изящная, явно женская, с длинными пальцами. Рука приподняла невидимую вуаль. Затем показалось лицо.

Оно не принадлежало человеку. Это была прекрасная, совершенная фарфоровая маска той самой куклы из детской спальни. Голубое платье, стеклянный глаз с нарисованным синяком. Кукла прижала палец к губам, требуя тишины, а затем другой рукой медленно, демонстративно показала за спину Дэвиду.

Даррия проследила за ее жестом. Дэвид почувствовал ледяное прикосновение к своему затылку. Он хотел обернуться, но тело парализовало первобытным ужасом — тем самым рефлексом кролика перед удавом.

— Не двигайся, — одними губами произнесла Дарья. — Она показывает не тебе. Она указывает на полку. Над твоей головой. Слева.

Медленно, миллиметр за миллиметром, Дэвид скосил глаза вверх. Деревянная полка для полотенец, вбитая высоко под потолком. Обычная сосновая доска. На ней, аккуратно уложенный на вязаную салфеточку, лежал его телефон. Экран был разблокирован.

На рабочем столе мерцала иконка запущенного приложения. Камера. Режим видеозаписи. Красная точка пульсировала, показывая обратный отсчет времени: 04:12… 04:11… 04:10… Кто-то последние четыре минуты транслировал видео прямо отсюда. Прямо из-за спины Дэвида.

Фарфоровое лицо в зеркале растянулось в широкой улыбке. Глаз с синяком весело подмигнул. А затем изображение пошло рябью и схлопнулось. Дымка рассеялась. В зеркале остались только они двое — бледные, искаженные перспективой фигуры. Температура в ванной мгновенно вернулась к норме. Капли на кранах с тихим звоном сорвались вниз.

Дэвид издал странный булькающий звук и осел на пол. Его плечи сотрясались. Дарья думала, он плачет, но когда подошла ближе, поняла — он смеется. Тихим, истерическим смехом человека, чей разум официально признал капитуляцию. — Четыре минуты, — выдавил он сквозь смех и слезы. — Четыре гребаные минуты кто-то или что-то водило моей головой. Потому что телефон был у меня в заднем кармане. Нажать кнопку включения на экране, выбрать приложение, нажать запись… Это требует сложных моторных навыков. Оно управляло моим телом, Даша. Моим позвоночником.

Дарья не стала его утешать. Она залезла на край ванны — мраморная поверхность опасно качнулась под ногами — и дотянулась до полки. Сняла телефон. Экран был горячим.

Она открыла галерею. Последним файлом действительно было видео. Длительность: четыре минуты двенадцать секунд.

Она включила воспроизведение, направив экран на лицо мужа. Качество съемки было идеальным. Стабилизация работала безупречно, хотя съемка велась в темноте. Камера давала четкое черно-белое изображение. Видео начиналось с вида на саму ванную комнату. Ракурс был странным — примерно метр шестьдесят от пола, чуть правее центра помещения. Объектив смотрел прямо на закрытую дверь. Затем камера плавно, очень плавно развернулась. Прошлась по раковине, задержалась на зеркале. Навелась на ванну. Потом кадр резко дернулся вверх. Резко, вопреки той плавности, что была до этого. Словно оператор сменил хват. Камера нацелилась на вентиляционную решетку под потолком. Из темноты шахты вентиляции на объектив выползло нечто. Многоногое, блестящее хитином, размером с крупную кошку. Паук-птицеед, сплетенный из ржавой проволоки и человеческих волос. Насекомое уставилось всеми своими восьмью линзами-глазами в камеру, клацнуло жвалами, рассыпая искры, и стремительно юркнуло обратно во тьму.

Камера опустилась. Дернулась в последний раз, наводясь на собственные внутренности — снятая крышка батарейного отсека, вынутый аккумулятор, валяющийся на коврике. Затем изображение погасло.

— Оно знало, что мы придем, — прошептала Дарья. — Оно вытащило батарею, чтобы мы нашли аппарат. Положило на самую высокую точку. И записало кино специально для нас. Чтобы показать спецэффекты.

Дэвид перестал смеяться. Он сидел на ледяном кафеле, обхватив колени руками, и раскачивался взад-вперед. — Спецэффекты… Да, декорации впечатляют. Актерская игра на высоте. Но знаешь, что я понял, смотря это? Паука не было в вентиляции, когда мы вошли. Я бы заметил такую тварь. Оно появилось, когда началась запись. Дом генерирует материю. Рисует ее светом матрицы.

Дарья выключила телефон. Достала из кармана карандаш. Опустилась на колени рядом с мужем, ложа блокнот на крышку унитаза. Писать приходилось в свете налобного фонаря Дэвида, отчего буквы отбрасывали на стены гигантские пляшущие тени.

[18:45] [Объект: средства связи (смартфон)] [Локация: верхний периметр санузла.] [Действие сущности: манипуляция моторными функциями субъекта Д.М. Продолжительность контакта: 242 секунды. Уровень контроля: полный (включение ПО, активация видеосъемки, физическое извлечение аккумулятора]. [Демонстрация: инсценировка угрозы (биомеханический симулякр членистоногого). Цель демонстрации: оценка уровня кортизола и адреналина. Мы изучаем нашу биохимию.] — Что будем делать дальше? — спросил Дэвид, глядя на нее снизу вверх. В глазах архитектора больше не было паники. Была пустота профессионального расчета. — Штробить стены бесполезно. Проводка — это их кровеносная система. Если мы начнем ее менять, мы сделаем дому больно. Он ответит.

— Мы продолжим ремонт, — твердо сказала Дарья, закрывая блокнот. — Но по нашим правилам. Первое: никаких изменений в несущих конструкциях без одобрения. Второе: каждое отверстие в стене должно быть благословлено. Мы берем святую воду. — Я думал, ты биолог, а не сектантка. — Я исследователь, Дэвид. Если ритуалы работают против эктоплазмы, значит, это эффективный протокол взаимодействия. Купим кресты, ладан, весь набор клирика-экзорциста. Будем использовать религию как интерфейс. Если код дома написан на латыни боли, мы будем отвечать командами на церковнославянском.

Она помогла ему подняться. Ноги плохо слушались обоих. — А третье правило? — спросил Дэвид, когда они выходили из ванной, оставляя позади теплый лимонный запах чужого мыла. — Третье, — Дарья остановилась на пороге библиотеки, глядя на зашторенное окно. — Мы больше не спим. Сон — это выключение нашего сознания. Дом работает в темноте. Пока мы бодрствуем, мы видим границы фокуса. Сегодня ночью мы дежурим. По очереди. Три часа ты, три часа я. И Блокнот держим под подушкой. Если кто-то начнет превращаться в паука — второй должен успеть записать угол наклона конечностей.

Ночь опустилась на холм стремительно. Дарья развела огонь в трех разных каминах первого этажа — в кабинете, столовой и гостиной. Огонь давал не только тепло. Живое пламя создавало барьер. Теням становилось труднее перемещаться между комнатами, они путались в пляшущих бликах.

Они сидели за огромным обеденным столом, способным вместить тридцать гостей. Между ними стояла единственная тарелка с засохшим печеньем и две кружки с остывшим кофе. Дэвид методично правил чертеж фундамента, перенося его кальку на миллиметровку, вычисляя углы нагрузки. Дарья читала медицинские карты из саквояжа. Время от времени они поднимали головы, встречались взглядами и молча кивали друг другу. Мы здесь. Мы еще люди. Мы ведем учет.

В три часа ночи Дэвид пошел заваривать свежий чай. Он отсутствовал семь минут. Когда он вернулся, на его лице играла легкая, отстраненная улыбка. — Знаешь, — сказал он совершенно спокойным голосом, ставя чайник на подставку. — Я подумал. Мы зря тратим электричество на обогрев всего этажа. В кабинете слишком много окон, уходит много тепла. Нам будет гораздо теплее и уютнее спать прямо у огня. На медвежьей шкуре. Перед самым камином. Там такая замечательная, глубокая кирпичная топка. Почти как гнездо.

Дарья медленно подняла голову от блокнота. Она посмотрела на мужа, затем перевела взгляд на черный зев камина за его спиной. Внутренняя облицовка очага была выполнена из огнеупорного кирпича, покрытого слоем блестящей копоти. В глубине, среди недогоревших поленьев, что-то слабо фосфоресцировало. Какой-то белый налет.

Она взяла карандаш. Руки оставались идеально твердыми. [03:00], вывела она. [Попытка рекрутирования субъекта Д.М. Методика: имплантация конструктивной мысли об оптимизации теплового режима. Предлагаемая локация: замкнутое пространство топливника (объем 0.8 куб.м, приток кислорода ограничен). Прогноз развития событий: асфиксия во сне, термическое воздействие первой степени, затруднение доступа для оказания помощи вторым субъектом ввиду габаритов зева].

— Хорошая идея, Дэвид, — улыбнулась она в ответ, делая глоток горького кофе. — Давай обустроим спальню здесь. Но сначала я хочу проверить тяги. Кажется, дымоход немного сужается на повороте. Нужно убедиться, что угарный газ уйдет полностью. Принеси-ка длинную кочергу из подсобки. Самую тяжелую.

Дэвид моргнул. Сияющая ясность в его глазах дрогнула, словно слой пыли, сдутый ветром. Он растерянно посмотрел на свою чашку, потом на жену. — Что-то… голова закружилась, — пробормотал он. — Наверное, давление.

— Посиди здесь, — Дарья мягко подтолкнула его обратно к стулу. — Я сама схожу за кочергой. И заодно проверю замки на входной двери. На всякий случай. Чтобы ветер не гулял.

Она вышла в темный вестибюль. Сердце билось ровно и сильно. Она знала главное правило любой лаборатории: экспериментатор не должен становиться частью среды. Для этого нужно всегда помнить, где находится выход.

И где лежит скальпель.

Дом вокруг нее тихо гудел довольством. Древние камни впитывали их отчаяние, их усталость и их попытки логически обосновать иррациональное. Особняк на холме переваривал своих новых жильцов. Он был терпелив. Он ждал уже сто лет. Он мог подождать еще одну ночь, наблюдая, как женщина с блокнотом ходит по его венам-коридорам, уверенная, что ведет дневник наблюдений, в то время как на самом деле она заполняет историю болезни собственной смертью.

Глава 4. Звуки в полночь

Время внутри Торнхилл-холла текло иначе, чем снаружи. Часы с маятником в кабинете — массивный дубовый исполин с латунным циферблатом — отбивали ритм их новой жизни. Дарья завела механизм перед закатом, и теперь тяжелое «бом… бом…» каждые полчаса разносилось по первому этажу, отскакивая от книжных шкафов и вязнув в бархатных портьерах. Этот звук был якорем. Метрономом человеческого присутствия.

Они дежурили строго по графику. Дэвид взял первые три часа — с девяти до полуночи. Он сидел в кресле у камина, положив на колени алюминиевую бейсбольную биту, которую они купили в придорожном спортивном магазине вместе с канистрами для бензина. Спортивный инвентарь выглядел нелепо в окружении викторианской резьбы, но холодный металл давал Дэвиду необходимую иллюзию контроля над физическими законами.

Дарья сидела за столом, продолжая свою хронику. Она не спала, хотя глаза жгло огнем. Сонливость была еще одним оружием дома, мягкой подушкой, которой он пытался накрыть их сознание. Чтобы бороться с ней, она методично переписывала медицинские карты детей из гроссбуха Элайджи в свой блокнот, переводя каллиграфическую латынь врача-убийцы на сухой язык протоколов. «02:15. Субъект Д.М. держит мышечное напряжение (хватательный рефлекс). Пульс девяносто ударов в минуту. Внешних признаков сонливости нет».

Ровно в полночь Дэвид передал пост. Он двигался механически, лицо осунулось, под глазами залегли тени цвета грозовой тучи. Три часа непрерывного бодрствования в абсолютной тишине выматывали сильнее, чем двенадцатичасовая смена на стройплощадке. — Ничего, — хрипло сказал он, передавая Дарье биту. — Только этот чертов дом стонет. И крысы. Или что там скребется в стенах. Буди меня, если увидишь хоть одну тень, которая движется против сквозняка.

Дарья заняла его место в кресле. Кресло было огромным, глубоким, оно словно обнимало ее, принимая форму тела. Ей пришлось приложить усилие, чтобы не позволить векам закрыться. Она положила блокнот на широкий подлокотник, карандаш пристроила сверху так, чтобы тот скатился при малейшем движении руки, и направила луч мощного тактического фонаря прямо на входную дверь. Свет бил широким конусом, выжигая тьму из углов.

Дом вокруг нее жил своей жизнью. Вентиляционные шахты вздыхали, выпуская запахи подвала — карболку и сырость. Старые трубы отопления периодически издавали звук лопающейся струны. Где-то на втором этаже капала вода — монотонно, с интервалом ровно в четыре секунды. Кап. Кап. Кап. Психологическая пытка водой, проверенная тысячелетиями.

Она открыла медицинский журнал Элайджи на случайной странице. «Эксперимент № 89. Аудиальная восприимчивость. Методика: исполнение колыбельной "Баю-баюшки-баю" в минорной тональности во время фазы быстрого сна пациента. Результат: остановка сердечной деятельности на пятой минуте экспозиции. Гипотеза: определенная частота вибрации разрушает миокард быстрее, чем пуля».

Дарья захлопнула книгу. Ее затошнило. Она перевела взгляд на часы. Маятник качался туда-сюда, гипнотизируя, успокаивая. Стрелки медленно ползли к двум часам ночи.

В два часа десять минут скрип деревянных перекрытий наверху изменился. До этого момента звуки были хаотичными: старое дерево дышит, сохнет, сжимается от перепада температур. Но сейчас наступила пауза. Полная, звенящая тишина, какая бывает в лесу перед ударом молнии. Даже капли воды в ванной замерли на середине своего падения.

А затем начались шаги.

Это не был топот или бег. Это был размеренный, тяжелый шаг взрослого мужчины, обутого в жесткие кожаные ботинки. Подошвы уверенно впечатывались в доски пола третьего этажа прямо над их головами. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Маршрут пролегал от лестницы вдоль коридора детской комнаты.

Элайджа Первый делал свой ночной обход владений.

Дарья занесла руку над блокнотом, но писать не стала. Феномен номер пять. Зафиксировано ранее. Вместо этого она крепче сжала рукоять биты. Холодный алюминий вибрировал в такт ударам ее пульса.

Шаги достигли конца коридора над ними. Раздался тихий, почти мелодичный скрип открываемой двери. Той самой черной двери. Звук ржавых петель, который они слышали вчера, пробрал морозом до самых костей. Затем шаги стихли. Наступила секунда мертвой тишины.

И полилось пение.

Женский голос. Невыразимо прекрасный, высокий сопрано, лишенный человеческих дефектов дыхания. Голос звучал сразу отовсюду — из стен, из дымохода, из-под половиц. Он пел без слов, чистую вокализу, простую колыбельную мелодию. Но каждая нота этой мелодии резонировала с костями черепа. От этой музыки хотелось плакать и одновременно свернуться в позу эмбриона, закрыв уши руками, потому что песня обещала вечный покой тем, кто перестанет сопротивляться.

Песня длилась около минуты. Ровно столько времени нужно, чтобы уложить ребенка спать. Затем раздался звук закрываемой двери. Снова скрип петель. И тяжелые шаги обратно к лестнице.

Затем все стихло. Дом снова превратился в обычный заброшенный особняк, полный звуков усадки фундамента.

Даррия сидела неподвижно еще десять минут, вслушиваясь. Сердце постепенно замедляло свой бег. Карандаш на подлокотнике остался лежать неподвижно. Записывать было нечего — акустическая атака закончилась, физических повреждений нет. Просто очередная демонстрация возможностей аудиальной системы здания.

Она дождалась половины третьего и решительно встала. Тело затекло. Нужно было размяться, проверить периметр, убедиться, что окна первого этажа не вскрыты. Иллюзия безопасности требовала ритуалов. — Я пройдусь вверх, — сказала она тихо, скорее для себя, чем для спящего в соседнем кресле Дэвида. — Проверю галерею. Если портрет начал восстанавливаться…

Дэвид не ответил. Он спал глубоко, запрокинув голову, рот слегка приоткрыт. Усталость победила даже химический ужас. Дарья почувствовала короткий укол зависти. Способность отключаться в таких условиях казалась даром свыше. Она осторожно укрыла мужа шерстяным пледом и вышла в вестибюль.

Лестница на второй этаж приняла ее бесшумно. Здесь, в полумраке, освещаемом только тусклым светом луны, пробивающимся сквозь грязные стекла, страх ощущался острее. Воздух стал плотнее. Каждый выдох превращался в облачко пара. Температура падала с каждой ступенькой выше.

На площадке второго этажа она остановилась. Коридор уходил вправо, к запертым спальням, и прямо, к повороту на третий этаж и детскую. Именно оттуда тянуло холодом.

Дарья сделала шаг вперед. Деревянная панель под ногой издала громкий, влажный хруст. Она замерла, посветив вниз фонарем. Дубовая доска треснула вдоль волокон. Из щели торчал край чего-то белого. Не щепка. Кость. Мелкая суставная фаланга пальца. Ребенок. Доски пола были набита человеческими останками.

Ее замутило, но мозг сработал четко: [02:38] Локация: лестничная площадка второго этажа. Обнаружение биоматериала (фаланга) внутри несущей конструкции пола. Интеграция жертвы в архитектуру.]

Она перешагнула через роковую доску и пошла дальше. Коридор встретил ее запахом лаванды и гниения. Смесь парфюма старой леди и могильного тлена.

Возле поворота к детской Дарья остановилась. Женское пение началось снова. Теперь оно было тише, интимнее. Оно исходило прямо из-за угла, из темноты перед дверью с трещиной. Слов по-прежнему не было, только бесконечная, плавящая волю мелодия.

Дарья подняла биту. Луч фонаря ударил в темноту, как копье. Коридор был пуст. Абсолютно.

Тяжелый балдахин на ближайшей двери спальни едва заметно колыхнулся, хотя воздух стоял неподвижно. Тени от старинных гравюр на стенах плясали, складываясь в силуэты повешенных. Но никого живого. Никакого призрака в белом платье.

Только шепот.

Прямо возле правого уха Дарьи. Теплое дыхание коснулось мочки. — Он просится наружу, — произнес женский голос. Он не кричал, не шипел. Он звучал заботливо, как медсестра, объясняющая ход процедуры. — Ты же слышишь, как ему тесно в дереве? Дай ему выход.

Даррия резко развернулась, выставляя фонарь и биту. Никого. Пустые обои в розах. Портрет тетушки Модести смотрел со стены стеклянными глазами.

— Кто здесь? — голос Дарьи прозвучал хрипло, но твердо.

Ответом ей стал смех. Тихий, рассыпчатый смешок где-то в центре ее собственного черепа.