- -
- 100%
- +
Она попятилась назад, держа оружие перед собой. Спиной она уперлась во что-то мягкое и холодное. Ткань. Шерсть.
Она обернулась. За ее спиной, загораживая проход к лестнице, стояла женщина. Высокая, бледная, одетая в темно-синее дорожное платье викторианской эпохи. В руках она держала кружевной зонтик. Лицо женщины было красивым той строгой, мертвенной красотой, что присуща античным статуям. У нее не было глаз. Только две гладкие, идеально отполированные впадины кости.
Женщина улыбнулась оголенными деснами и подняла палец к тому месту, где должны быть губы. Жест, призывающий к молчанию.
А затем она начала таять. Не исчезать вспышкой света, а оплывать, как восковая фигура у огня. Синее платье потекло по стене темным пятном, впитываясь в обои, оставляя после себя лишь слабый запах нафталина и духов.
Дарья осталась одна посреди коридора. Легкие горели, она хватала ртом воздух. Контакт был слишком близким. Долговременным. Она чувствовала прикосновение ткани платья к своему рукаву, хотя знала, что это невозможно.
Она заставила себя опустить биту. Коленки дрожали. Правила изменились. Они больше не просто наблюдатели. Дом перешел к тактильному контакту.
Спустившись вниз, она первым делом посмотрела на Дэвида. Он продолжал спать, но его поза изменилась. Руки больше не лежали мирно на коленях. Правая кисть была неестественно вывернута, пальцы побелели, впиваясь в обивку кресла. На шее, чуть ниже кадыка, проступили красные пятна, похожие на следы пальцев.
Дарья бросилась к нему, схватила за плечо. — Дэвид! Проснись!
Он дернулся всем телом, едва не перевернув кресло, и издал глухой, задушенный крик. Глаза распахнулись, но смотрели в никуда. Он слепо шарил руками по горлу, пытаясь сорвать невидимую удавку. — Нет… пожалуйста… не надо… больно… — слова прорывались сквозь спазм сведенного горла.
Дарья включила верхний свет. Резкий щелчок выключателя разорвал морок. Дэвид рухнул обратно в подушки кресла, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном, рубашка промокла от холодного пота. — Что… что это было? — прохрипел он, глядя на свои руки так, будто видел их впервые. — Сомнамбулизм, — Дарья уже доставала из аптечки нашатырь. Резкий запах ударил в нос, приводя его в чувство окончательно. — Глубокая фаза. Ты встал. Ходил. Стоял у камина и душил сам себя. Следы на шее сойдут к утру, но гематомы будут. — Я ничего не помню, — Дэвид потер горло. — Только чей-то смех. Прямо в ухе. Тот самый, детский. Фарфоровый.
Дарья вернулась к столу. Ее руки больше не дрожали. Страх выгорал, оставляя после себя пепельный профессионализм. Она взяла карандаш. [02:47] Инцидент: сомнамбулия субъекта Д.М. Автономная моторика вне контроля коры. Попытка аутоасфиксии. Вероятная причина: резонанс с аудиальным феноменом №6 (пение), зафиксированным на втором этаже в то же самое время. Синхронизация угроз].
Она отложила карандаш и посмотрела на часы. Без четверти три. Самое темное время суток. Время, когда граница между мирами становится тоньше папиросной бумаги.
— Мы спускаемся в подвал, — сказала она. — Что? — Дэвид попытался встать, пошатнулся. Ноги плохо слушались. — Зачем? Там эти банки… Давай лучше поднимем стулья на чердак и забаррикадируем дверь кабинета изнутри. Выдержим осаду. — Осады не будет, — терпеливо объяснила Дарья. — Мы не в крепости. Мы в операционной. Пациенты лежат на столе. Если мы будем прятаться, нас препарируют заживо. Нам нужно спуститься первыми. Посмотреть, откуда растет корень.
Подвал встретил их стеной жара. После ледяного холода верхних этажей кирпичные своды дышали сухим, раскаленным воздухом, как печь мартена. Запах формалина здесь был настолько густым, что им пропиталась одежда.
Свет мощных налобных фонарей разрезал мрак, выхватывая ряды стеклянных банок. Бледные плоды в формалине равнодушно покачивались в желтоватой жиже. Медные трубы отопления здесь гудели громче всего. По ним бежала горячая вода от котла, разнося тепло по всему дому.
— Система кровообращения, — прошептал Дэвид, проводя рукой по толстой трубе. Она вибрировала. — Котел — это сердце. Насос — предсердие. Радиаторы — капилляры. Весь дом прогрет равномерно, кроме одного места. Наверху, в детской, минус двадцать. Почему?
— Потому что кровь всегда обходит некротизированные ткани, — ответила Дарья. Она шла вдоль стеллажей, внимательно изучая стыки труб с полом. — Кровь несет жизнь и тепло. Холод — это отсутствие крови. Но фундамент должен греться от земли. Закон термодинамики нарушен.
Она дошла до дальней стены подвала, той, что граничила с холмом. Здесь штабелями стояли старые ящики. Дарья посветила в щель между ними. Луч фонаря провалился в пустоту.
Между стеной из дикого камня и штабелями ящиков обнаружился зазор. Узкий, сантиметров сорок шириной, идущий вдоль всей задней части подвала. Щель была абсолютно черной, она поглощала свет. Оттуда веяло не просто холодом — оттуда тянуло вакуумом. Давление в комнате изменилось, заложило уши.
— Что там? — Дэвид подошел ближе, перехватив биту двумя руками. — Деформация пространства, — Дарья опустилась на корточки. — Или скрытый ход. Смотри на пыль.
Пол перед щелью был покрыт слоем серой пыли толщиной в дюйм. Идеально ровный слой. Ни единого следа. Ни мышиного, ни паучьего. Казалось, само время боялось заглядывать в эту темноту.
Дарья сняла с пояса один из тяжелых строительных фонарей-маячков Дэвида. Переключив тумблер на максимальную мощность, она швырнула прибор в черный провал. Фонарь пролетел метра три, ударился о противоположную стену и разбился с жалобным звоном. Вспышка на мгновение озарила пространство.
Там не было земли. Не было хода. Там была комната. Огромная полость внутри холма, вырубленная прямо в скале. Стены полости покрывала мозаика. Но не из смальты или камня. Мозаика состояла из тысяч мелких человеческих костей, сложенных в геометрические узоры. Ребра образовывали концентрические круги, позвонки складывались в спираль Архимеда, а черепа… Черепа были вмонтированы в кладку лицами наружу. Их пустые глазницы смотрели в центр круга, где находился каменный алтарь.
И алтарь был теплым. От него исходило слабое красное свечение, пульсирующее в ритме сердцебиения.
Как только свет погас, температура в основном помещении подвала упала мгновенно. Ледяной сквозняк из пролома лизнул ноги Дарьи.
Из глубины подземелья, отражаясь от костяных сводов, поднялся звук. Низкий, утробный гул. Так звучит кишечник планеты. И поверх этого гула наложился хор. Сотни голосов, которые они слышали ночью, теперь пели разборчиво. Это была литания. Латинский текст, повторяемый бесконечно: «Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, dona eis requiem…» (Агнец Божий, взявший на себя грехи мира, даруй им покой).
Молитва за упокой, исполняемая теми, кому покой только снился.
— Закрой это, — прошептал Дэвид. Лицо его стало белым, как штукатурка. — Завали ящиками. Забей досками. Мы не пойдем туда. — Пойдем, — возразила Дарья. Но в ее голосе не было уверенности первооткрывателя. Была обреченность анатома. — Не сейчас. Сначала нам нужен план. И защита. То, что внизу… это не дух дедушки. Это геологический пласт зла. Дом построили здесь не случайно. Его использовали как вытяжную трубу. Все страдания, собранные Элайджей наверху, стекали вниз, питая это… святилище.
Она отступила от щели, задвигая штабель ящиков на место, насколько хватало сил. Это была жалкая попытка построить дамбу перед океаном.
Когда они вернулись в кабинет, серый рассвет уже царапал края штор. Оба валились с ног. Адреналин иссяк, оставив только тупую боль в мышцах и фантомный звон в ушах от подземного хора.
Дэвид упал на диван и тут же забылся тяжелым сном без сновидений. Дарья села за стол. Перед ней лежал открытый блокнот. Последняя запись гласила о попытке самоубийства мужа.
Она должна была записать данные о подвале. Координаты пролома, описание мозаики, температуру. Это было необходимо для протокола выживания. Информация спасает жизни.
Ее рука зависла над бумагой. Карандаш казался невероятно тяжелым. Веки налились свинцом. Огонь в камине догорел, остались только багровые угли, бросающие на лицо пляшущие тени. Одна из теней легла на страницу блокнота, приняв очертания птичьего крыла.
Сквозь нарастающую дремоту Дарья услышала звук. Скрежет. Он шел не из подвала. И не с чердака. Звук раздавался прямо здесь, в кабинете. Со стороны письменного стола Элайджи.
Медленный, ритмичный скрежет металла по дереву. Кто-то царапал внутреннюю поверхность верхнего ящика изнутри. Тонкими, острыми когтями. Царап… царап… пауза… царап…
Дарья хотела поднять голову. Хотела включить свет. Но тело отказывалось подчиняться. Мозг посылал сигналы, но мышцы превратились в камень. Классический сонный паралич. Самый распространенный феномен в домах с плохой историей.
Царапание прекратилось. Послышался мягкий хлопок. Словно крышка ящика сама собой закрылась.
А потом прямо над ухом Дарьи, обжигая кожу горячим дыханием, раздался тот самый женский голос из коридора. Бархатный, любящий, смертельно опасный: — Ты забыла написать про маму, дорогая. Мама тоже жила в этом доме. И мама очень голодна. Она говорит, что твои артерии пахнут весной.
Дарья лежала в кресле, полностью парализованная, чувствуя, как чужая ладонь нежно гладит ее волосы. Глаза были открыты. Она видела каждую деталь комнаты. Видела трещины на потолке. Видела свое отражение в лезвии ножниц, лежащих на столе.
Но в отражении не было существа за ее спиной. Там была только она сама — маленькая испуганная девочка с широко открытыми глазами, сидящая в огромном кресле мертвеца. А на страницах открытого блокнота, прямо поверх ее последних записей, медленно, сами собой, начали проявляться буквы, выведенные густой красной жидкостью, похожей на засохшие чернила:
«Диагноз: терминальная стадия любопытства. Лечение: полное переливание. Оставьте дверь в лабораторию открытой сегодня ночью. Мы придем за материалом лично».
Солнечный луч наконец прорвался сквозь облака и упал на окно библиотеки. Кошмар отпустил. Мышцы ожили. Дарья судорожно вдохнула воздух, давясь собственным криком, который застрял в горле.
Она была одна. Дэвид мирно похрапывал на диване.
Дарья медленно, неверяще повернула голову к столу. Блокнот лежал закрытым. На дешевой картонной обложке не было никаких надписей.
Она протянула дрожащую руку и открыла первую страницу. Титульный лист.
Ее собственные записи начинались со вчерашнего дня. Аккуратные строчки. Хроника событий.
Но перед ними, на самом первом, чистом листе, которого вчера еще не было, каллиграфическим почерком Элайджи Торнхилла было выведено посвящение:
«Моя дорогая правнучка Дарья. Добро пожаловать домой. Эксперимент вступает в финальную стадию. Надеюсь, тебе понравится твоя новая роль».
Глава 5. Исчезающий блокнот
Утро не принесло облегчения, лишь сменило качество ужаса. Если ночь была наполнена активными действиями — шагами, пением, физическим присутствием теней, — то утро Торнхилл-холла встретило их вязким, удушливым ощущением стороннего наблюдения. Дом вел себя как сытая кошка, играющая с полумертвой мышью: он позволил им поспать четыре часа, переваривая увиденное в подвале и шок от сомнамбулизма Дэвида.
Солнечный свет казался фальшивым. Пробиваясь сквозь вековую грязь на стеклах библиотеки, он окрашивал комнату в цвет старой мочи, делая тени гуще и плотнее. Дэвид сидел за столом, механически пережевывая холодный консервированный бекон прямо из банки. Его челюсть двигалась ритмично, но взгляд был пуст. Он смотрел на дубовые панели обшивки, словно пытался найти там решение сложной инженерной задачи.
Дарья не ела. Она стояла у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу, глядя на верхушки сосен. Ее мозг работал на предельных оборотах, пытаясь систематизировать хаос. Переход от акустических феноменов к тактильным означал эскалацию. А письмо на первом листе блокнота переводило конфликт из категории «случайная паранормальная активность» в категорию «адресное преследование».
— Нам нужен бензин для генератора, — произнес Дэвид, не поворачивая головы. — Солярки осталось километров на десять работы двигателя. Если мы останемся без света сегодня ночью… — Мы не останемся, — перебила Дарья. Она отошла от окна и села напротив мужа. Между ними лежал открытый медицинский гроссбух Элайджи. — Я перечитывала записи о детях всю ночь. Пока ты спал. Паттерн очевиден. Ему были нужны не просто тела. Ему нужны были сосуды определенного типа. У Анны-Марии врожденная нечувствительность к боли. У Себастьяна — преждевременное окостенение черепных швов. Он искал аномалии. Мутации. — К чему ты ведешь? — Дэвид наконец посмотрел на нее. Его глаза покраснели от лопнувших капилляров. — К тому, что я тоже мутация, — спокойно сказала Дарья. — Моя мать, его двоюродная внучка, страдала тяжелой формой сомнамбулизма. Она ходила по крышам. Умерла во сне, захлебнувшись собственной слюной. Эпилепсия, лунатизм, повышенная сенсорная чувствительность — это все наследственное. И оно идет по этой линии крови. Элайджа знал, кого приглашает. Он оставил дом не случайному человеку. Он оставил его катализатору.
Дэвид медленно положил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал в тишине кабинета как выстрел. — То есть этот склеп внизу… он ждал именно тебя? — Нас, — поправила она. — Ты мой муж. По законам генетики ты теперь часть эксперимента. Твоя нервная система адаптируется к фону дома. Вчера ты душил сам себя. Сегодня утром твои зрачки расширены даже на свету. Ты чувствуешь запахи, которых нет?
Дэвид принюхался. Его ноздри затрепетали. — Формалин. Как всегда. И еще… озон. После грозы. — Нет, — Даррия покачала головой. — Это отголосок. Настоящий запах другой.
Она встала и прошла к камину. Наклонилась над медвежьей шкурой, брошенной перед огнем. Провела рукой по бурому меху. Затем резко поднесла пальцы к лицу Дэвида. — Белые цветы. Тубероза. Очень сладкий, почти тошнотворный аромат. Так пахло от той женщины в коридоре. От призрака со сшитыми глазами.
Дэвид отшатнулся, машинально вытирая щеку рукавом, хотя физически никакого запаха или прикосновения не было. — Галлюцинация? Совместная? — Обонятельная индукция, — Дарья вернулась к столу. — Они учатся обходить наши фильтры восприятия. Сначала звук. Потом зрение. Теперь обоняние. Следующий шаг — вкус. Не удивляйся, если кофе вдруг станет отдавать медью.
Она взяла карандаш, чтобы зафиксировать наблюдение, и замерла. Пальцы схватили пустоту. Блокнота, который она оставила открытым на странице с описанием подземного алтаря, на столе не было.
Поверхность дубовой столешницы была абсолютно чистой. Ни следа дешевой бумаги в линейку, ни отпечатка от кружки, которую Дэвид поставил рядом час назад. Только гладкое, навощенное дерево.
Сердце Дарьи пропустило удар. Это было невозможно. Физический объект весом в двести граммов не мог испариться из запертой комнаты, где они находились вдвоем. — Дэвид, — голос ее дрогнул впервые за эти дни. — Где книга? — Какая? — он поднял голову от чертежа фундамента. — Мой блокнот. Черный. Лежал здесь. Прямо посередине.
Дэвид оглядел кабинет. Заглянул под стол. Проверил кресло, в котором сидела жена. — Может, упала? Покатилась? — Куда? Стены сплошные. Пол ровный. Я не вставала до тех пор, пока не решила записать про туберозу. Я бы услышала звук падения.
Они перевернули кабинет вверх дном за пятнадцать минут. Для двух людей, находящихся на грани нервного истощения, это была спринтерская скорость паники. Выдвигались тяжелые ящики секретера, поднимались диванные подушки, простукивались книжные полки. Дэвид даже забрался на стремянку, чтобы проверить антресоли, забитые старыми бухгалтерскими книгами. — Его здесь нет, — констатировал Дэвид, тяжело дыша и опираясь о косяк двери. — Это уже не фокус с ключами. Ключи переместились внутри физического пространства. Блокнот покинул закрытую комнату. Нарушен закон сохранения массы. — Или кто-то научился проходить сквозь материю, — Дарья прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени. — Оно взяло мою память. Мои протоколы защиты. Оно знает всё, что мы знаем.
Паника начала подступать к горлу холодным комом. Впервые за весь срок пребывания в доме Дарья почувствовала абсолютную, детскую беспомощность. Потеря блокнота была потерей оружия. Без фиксации событий разум неизбежно начнет давать сбои, растворяясь в безумии стен. — Спокойно, — Дэвид подошел и крепко взял ее за плечи, больно впиваясь пальцами в мышцы. — Думай. Логика. Кто берет улики? Тот, кто заинтересован в сокрытии преступления, или тот, кто хочет нам что-то показать? — Показать, — прошептала Дарья. — Всегда показывали. Кукла. Телефон. Портрет. Всё приносилось обратно. На видное место. — Значит, идем искать, — Дэвид отпустил ее. Лицо его снова стало жестким, собранным. — Начинаем снизу. Подвал — центр управления полетами этого борделя.
Спуск в подвал напоминал вход в легкие умирающего. Воздух стал густым, тяжелым, насыщенным миазмами разложения и химикатов. Свет мощных фонарей вяз в желтоватом тумане, поднимающемся от пола. Генератор наверху кашлянул и сбавил обороты — напряжение в сети падало.
Они методично осматривали стеллажи. Дэвид шел вдоль левой стены, проверяя ряды банок с плодами. Дарья двигалась справа, освещая углы между трубами отопления и кирпичной кладкой. — Здесь ничего, — голос Дэвида гулко отражался от сводов. — Только мертвые дети в формалине. Офигенная компания для пропавшего дневника. — Тише, — оборвала его Дарья. — Слышишь?
Гул котла изменился. Низкая, басовая вибрация, которая обычно успокаивала (дом дышит, сердце бьется), стала прерывистой. Словно гигантский орган пропускал воздух через поврежденные трубы. Ритм был рваным, аритмичным. Фибрилляция.
И поверх этого гула появился новый звук. Тихий, сухой шелест. Бумага терлась о бумагу. Шуршание переворачиваемых страниц. Звук раздавался из-за штабеля старых ящиков возле задней стены. Из того самого места, где вчера обнаружился пролом в костяную комнату.
Дэвид перехватил бейсбольную биту. Дарья подняла фонарь выше. Луч света прорезал пыльный мрак, высвечивая высокую фигуру, склонившуюся над чем-то на полу. Это был Элайджа Первый.
Он выглядел точно так же, как на портрете до трансформации: суровый старик в темно-синем сюртуке, с тяжелыми бакенбардами. Но сейчас он был трехмерным. Плотным. Свет фонаря отбрасывал от него длинную, искаженную тень на стену. Старик стоял спиной к ним, полностью поглощенный чтением. В руках он держал черный картонный переплет.
Их блокнот.
Элайджа медленно повернул голову на звук шагов. Его лицо не выражало никаких эмоций, кроме легкого раздражения, которое испытывает ученый, которого отвлекли от важного исследования во время пиковых показателей. — Оставьте нас, — сказал дед голосом сухим и скрипучим, как старая бумага. — Эксперимент требует концентрации. Субъекты излишне суетливы.
Дэвид издал низкий горловой рык и бросился вперед, занося биту для удара. — Положи книгу, мертвечина!
Старик даже не пошевелился. Когда бита должна была опуститься ему на плечо, фигура Элайджи пошла рябью, как изображение плохого телеканала, и рассыпалась облаком серой пыли. Пыль оседала медленно, покрывая ботинки Дэвида тонким слоем пепла.
А блокнот остался лежать на полу. Он упал раскрытой обложкой вверх.
Даррия метнулась к нему, упав на колени прямо на грязный бетон. Руки дрожали так сильно, что луч фонаря плясал по строчкам. Верхняя часть страницы была заполнена ее собственным почерком. Запись об аудиальном феномене №6 заканчивалась ровно на том месте, где она потеряла сознание в кресле: «...нежно гладит ее волосы. Глаза были открыты...»
Но ниже, под жирной чертой, проведенной красным карандашом, начинался чужой текст. Почерк был тем самым, каллиграфическим, с завитками, которым были подписаны медицинские карты детей. Однако нажим был иным — яростным, царапающим бумагу, продавливающим ее насквозь до стола.
Текст гласил: [Приложение к делу № 421 (Дарья Торнхилл-Миллер)] [Статус: Несанкционированное вмешательство.] [Заключение комиссии: Попытка объективизации явлений классифицируется как активное сопротивление ткани мироздания данного сектора. Использование логики против Абсолюта неэффективно и оскорбительно.] [Предписание:] [Уходите.]
В конце стояла подпись, выведенная с такой силой, что чернила (хотя откуда на заброшенном чердаке взяться свежим чернилам?) пропитали страницу на обратную сторону: «Твой любящий дед, Элайджа».
Ниже подписи красными, блестящими каплями расплывалось нечто, похожее на засохший воск. Дарья осторожно коснулась пальцем одной капли. Палец окрасился в густой багровый цвет. Кровь. Свежая, артериальная кровь. И она пахла сладкими белыми цветами — туберозой.
— Что там написано? — Дэвид тяжело дышал позади нее. Агрессия схлынула, оставив после себя липкий ужас. Он видел фантом, прошел сквозь него, и понимание физической уязвимости сломило его волю быстрее, чем любые голоса. — Просьба покинуть помещение, — глухо ответила Дарья, закрывая блокнот. Картонная обложка обожгла пальцы холодом. — Официальный приказ об эвакуации.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.