Лох воплоти

Глава первая. Валера не планировал спасать мир, но мир, кажется, имел на него другие планы

Валера вышел из подъезда, чувствуя себя боевым крейсером, который только что успешно пришвартовался к мусорному баку. На самом деле он просто споткнулся о порожек, снёс плечом чахлый куст сирени и, описав замысловатую дугу, приземлился прямо в кучу песка, оставленную дворниками. Песок был мелкий, противный, и теперь он хрустел на зубах, перемешиваясь с остатками утреннего кофе, который Валера по привычке пил из кружки с надписью «Самый лучший начальник», хотя начальником он не был даже в своей собственной голове. Он поднялся, отряхивая колени, и с удивствием обнаружил, что его джинсы каким-то чудом остались целы, а на ладони красовалась длинная царапина, о происхождении которой он не имел ни малейшего понятия. Это было типичное утро Валеры. Его день всегда начинался с маленькой катастрофы, которая, по логике вещей, должна была бы служить предупреждением для всех окружающих, но почему-то служила им сигналом к действию совершенно иного рода.

Он был высок, нескладен, как цапля, перекормленная макаронами, и обладал той странной, необъяснимой харизмой, которая не имела ничего общего с интеллектом или ухоженностью. Взгляд у Валеры был немного рассеянным, словно он постоянно пытался вспомнить, куда положил ключи два года назад, а улыбка – кривоватой и какой-то по-детски беззащитной. Умом он действительно не блистал. В школе его любимая фраза была «а давайте спросим у кого-нибудь другого», в институте он как-то незаметно для себя прогулял высшую математику настолько основательно, что даже не помнил, как выглядит здание, где она преподавалась, а на работе, в офисе по продаже металлопроката, его единственной стратегией было искренне говорить клиентам: «Слушайте, я в этом дубе, давайте я вам начальника позову, он умный». Но начальник почему-то не злился, клиенты почему-то начинали улыбаться, а договоры подписывались с завидной регулярностью, причём сам Валера чаще всего подписывал их не там, где нужно, и это считалось забавной корпоративной традицией.

Сейчас он шёл по улице, чувствуя, как песок неприятно перетирается между пальцами ног внутри кроссовок, и пытался вспомнить, зачем он вообще выходил из дома. Мысль ускользала от него, как мокрая рыба, оставляя после себя лишь смутное ощущение, что это было что-то важное. Возможно, купить хлеба. Или, может быть, забрать заказ из пункта выдачи. Или, что более вероятно, просто выбраться из квартиры, потому что закончился чай, а пить воду из-под крана он опасался после того, как вчера случайно прочитал статью о бактериях, которую понял ровно настолько, чтобы запомнить слово «бактерии» и на всякий случай больше не пить воду из-под крана. Размышления прервал резкий звук тормозов, и Валера, вздрогнув, инстинктивно отшатнулся назад, наступив при этом ногой в ещё не засохшую цементную смесь, которую оставили строители, ремонтирующие тротуар.

Из припаркованной у обочины иномарки выпорхнула девушка. Она была высокой, с идеально уложенными светлыми волосами, в строгом деловом костюме, который сидел на ней так, словно его шили по обмерке лазерным лучом, и с таким выражением лица, которое обычно бывает у людей, привыкших, что мир не смеет им перечить. Она смотрела на Валеру. Валера смотрел на свою ногу в цементе. Повисла пауза, наполненная утренним шумом города и тихим хлюпаньем раствора, засасывающего кроссовку.

– Вы! – голос у девушки оказался низким, командным, с хрипотцой, которая обычно появляется от долгих переговоров или от чтения нотаций подчинённым. – Вы что, совсем не смотрите по сторонам? Я чуть не сбила вас на пешеходном переходе! У вас тормозов нет, что ли?

Валера медленно перевёл взгляд с цемента на девушку. Он не обиделся. Он вообще редко обижался, потому что для обиды нужно было сначала понять, что именно тебе сказали, а затем сопоставить это с правилами этикета, что требовало от его мозга слишком много ресурсов. Вместо этого он честно ответил на первый вопрос:

– Есть. Тормоза есть. Я просто задумался. Извините.

Он попытался вытащить ногу, но кроссовок предательски остался на месте, и Валера, потеряв равновесие, схватился за дверцу её машины, оставляя на идеально полированном чёрном боку грязный отпечаток ладони с царапиной. Девушка издала звук, похожий на удушливый всхлип праведного гнева, но прежде чем она успела разразиться тирадой о лакокрасочном покрытии немецкого автопрома, Валера посмотрел на неё своими глазами – большими, серыми, в которых не было ни капли хитрости, а была только та самая вселенская рассеянность и искреннее, почти собачье сожаление.

– Я сейчас, – сказал он деловито, хотя ничего делового в его тоне не было. – Я её отмою. У меня дома средство для стёкол есть. Или для посуды. Или… слушайте, а цемент с машины чем отмывают? Я вообще-то собирался за хлебом.

Он улыбнулся своей кривой улыбкой, и в этот момент подул ветер, растрепав его и без того нечёсаные русые волосы, а из его кармана, выдержав драматическую паузу, выпал просроченный талон на проезд в метро и засохшая вафля в обёртке. Девушка, которую звали Лера, а в миру – вице-директором крупной логистической компании, почувствовала, как её идеально выстроенный мир даёт трещину. В ней боролись два чувства: бешенство от того, что какой-то неопрятный тип только что испортил её утро, и нечто совершенно новое, иррациональное, похожее на желание взять этого неуклюжего великовозрастного ребенка за руку и отвести домой, предварительно накормив нормальным завтраком, а не сухими вафлями из недр кармана.

– За хлебом, – повторила она механически, теряя нить собственного возмущения. – Вы в цементе стоите. И машину мою… Вам не кажется, что вам вообще лучше не выходить из дома сегодня?

Валера серьёзно задумался над этим предложением, наклонив голову к плечу.

– Вообще, да. Мысль здравая. Но хлеб-то нужен. И ещё, кажется, я обещал маме позвонить. Она переживает. А у меня зарядка села, я и забыл.

Он сказал это с такой интонацией, будто делился сокровенной тайной, делая свою собеседницу соучастницей его маленьких, трогательных неурядиц. Лера, вице-директор, которая увольняла людей с каменным лицом и выигрывала тендеры на миллионы, вдруг почувствовала, как её губы непроизвольно складываются в улыбку. Она сделала шаг навстречу, сама не понимая зачем, и, достав из бардачка влажные салфетки, протянула ему.

– Держите. Хоть ладони вытрите, прежде чем к моей машине прикасаться.

Валера взял салфетки, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Лера ощутила лёгкий разряд, не электрический, а какой-то внутренний, будто в груди что-то переключилось с режима «эффективность» на режим «нежность». Валера же просто подумал, что у девушки очень холодные руки и ей, наверное, стоит пить горячий чай, а не кофе в пластиковых стаканчиках, которые он часто видел в руках офисных сотрудников.

Пока он неуклюже вытирал свои огромные ладони, пытаясь не уронить пачку салфеток в лужу, Лера достала телефон и набрала номер. Через минуту из дверей офисного центра, стоящего напротив, выбежал запыхавшийся парень в униформе.

– Слушай, – сказала Лера тоном, не терпящим возражений, но с каким-то новым, странным оттенком в голосе, – помоги этому… молодому человеку. Вытащи его ногу из цемента. Отмой ему кроссовок, чем там можно, и вообще… проводи до пекарни. И проследи, чтобы он позвонил маме. У него села зарядка. Дай ему свой пауэрбанк.

Парень в униформе, которого звали Костя, уставился на начальницу с таким видом, будто она только что приказала ему накормить уличного голубя из своего личного столового серебра. Но спорить не посмел. Валера тем временем наконец справился с салфетками и, протягивая грязную пачку обратно, сказал:

– Спасибо большое. Вы очень добрая. А вы не подскажете, в какой пекарне самый свежий батон? А то я в той, где вчера брал, он какой-то чёрствый был с одного конца. Я подумал, может, у них там лампа перегорела или ещё что…

Лера смотрела на него, и в её голове, чётко структурированной и подчинённой бизнес-процессам, происходил сбой. Она знала, что в мире существуют мужчины-манипуляторы, альфа-самцы, карьеристы и просто адекватные люди. Но Валеру она не могла отнести ни к одной категории. Он был подобен стихийному бедствию – неуправляемому, разрушительному для её душевного покоя и при этом невероятно притягательному. Она открыла рот, чтобы ответить что-то про батон, но вместо этого услышала свой собственный голос, произносящий:

– Знаете что? Садитесь в машину. Я сама отвезу вас в нормальную пекарню. И маме позвоните с моего. А то вы, пока дойдёте, ещё в какой-нибудь колодец упадёте.

Валера, который уже почти смирился с мыслью, что его день будет посвящён борьбе с цементом, радостно кивнул, сделал шаг к машине и, разумеется, по пути зацепился ногой за ту самую злополучную ленту, которой строители оградили свежий раствор. Он рухнул бы прямо на капот, если бы Лера, повинуясь какому-то древнему материнскому инстинкту, не подхватила его под локоть. Он был тяжёлым, тёплым и пахло от него почему-то не потом и не дешёвым кофе, а свежим деревом и типографской краской – запахом, который Лера не встречала со школьных лет, когда носила в рюкзаке новые учебники.

– Ну что ж за человек, – выдохнула она, помогая ему удержать равновесие, и в этом выдохе не было ни капли злости. Было только какое-то странное, всепоглощающее умиление, от которого у неё самой закружилась голова.

Костя, оставшийся стоять с тряпкой для мытья машины в руке, проводил их взглядом и покачал головой. Он работал на Леру три года и никогда, ни разу не видел, чтобы она не только предлагала кому-то сесть в свой автомобиль, но даже улыбалась так – растерянно, по-девчоночьи, кусая губу, когда этот нелепый парень, усаживаясь на пассажирское сиденье, с грохотом уронил свою початую бутылку колы под ноги и принялся извиняться так искренне, будто совершил военное преступление.

Костя тяжело вздохнул, посмотрел на одинокий кроссовок Валеры, торчащий из серой цементной лужи, и понял, что теперь он, Костя, будет отмывать эту обувь, а потом бегать по офису в поисках её владельца, которого, судя по выражению лица начальницы, она просто так не отпустит. «Лох», – с неожиданной для самого себя теплотой подумал Костя, имея в виду вовсе не Валеру, а себя, потому что он-то точно никогда не умел так просто, походя, одним своим существованием заставлять мир крутиться вокруг себя, даже когда стоишь по щиколотку в цементе посреди оживлённой улицы.

Глава вторая. Валера приобретает хлеб, теряет бдительность и обретает нечто большее

Пекарня, в которую привезла Валеру Лера, оказалась не просто пекарней, а тем местом, где хлеб стоил как хороший ужин в ресторане, а воздух был настолько пропитан ароматом корицы и ванили, что хотелось дышать им, а не есть. Валера, впустив внутрь эту атмосферу, остановился на пороге и замер, раскрыв рот, как человек, впервые увидевший Эйфелеву башню. Стеклянные витрины сияли, багеты лежали ровными рядами, напоминая скорее экспонаты музея современного искусства, чем предметы потребления, а девушка за прилавком в крахмальном фартуке улыбалась так лучезарно, что казалось, будто за её спиной сейчас распустятся крылья.

– Это… это пекарня? – спросил Валера шёпотом, обращаясь к Лере, которая стояла рядом и чувствовала себя так, будто привела в гости к своей респектабельной тётушке дикого, но милого лесного зверька. – Тут пахнет, как в моём детстве, когда бабушка пекла пирожки с капустой. Только тут ещё и кофе, наверное, очень дорогой.

Лера хотела сказать, что кофе здесь действительно дорогой, и что вообще она заезжает сюда только по большим праздникам, когда нужно купить презент для особо важных клиентов, но слова застряли в горле, потому что Валера уже подошёл к витрине и прижался носом к стеклу, оставляя на нём запотевшее пятно. Продавщица, которую звали Алиса, почему-то не сделала ему замечания. Вместо этого она наклонилась ближе, поправляя выбившуюся из причёски прядь русых волос, и спросила голосом, каким обычно спрашивают у потерявшихся детей, не хотят ли они молока с печеньем.

– Вы какой хлеб предпочитаете? – спросила Алиса, хотя обычно она предпочитала держаться с клиентами сдержанно и даже немного надменно, ведь хлеб здесь продавался не просто так, а с историей, с итальянской закваской и французским характером.

Валера задумался так глубоко, что, казалось, сейчас услышат, как скрипят шестерёнки в его голове. Он переводил взгляд с батона на батон, с батона на чиабатту, потом снова на батон, и на его лице отражалась вся мука выбора, которая когда-либо терзала человечество.

– Понимаете, – начал он доверительно, понижая голос до шёпота, но такого, что его было слышно во всех углах крошечного помещения, – мне нужен батон. Просто батон. Такой, чтобы сверху хрустел, а внутри был мягкий. Но чтобы если его нарезать, крошки не слишком много было, а то я вечно потом эту крошку по всей кухне собираю, а она прилипает к носкам, понимаете? А ещё вчерашний был какой-то неправильный, он с одного конца оказался чёрствый, я думал, может, это у них лампа перегорела, которая его греет, но потом понял, что в пекарне, наверное, нет ламп для хлеба, это я перепутал с супермаркетом. В супермаркете есть лампы. Они розовые. А здесь ламп нет, здесь, кажется, всё настоящее.

Алиса слушала эту тираду, и её профессиональная выдержка дала трещину. Она работала в пекарне три года и привыкла к придирчивым гурманам, которые рассуждали о влажности мякиша и кислотности закваски с видом профессоров дегустационного факультета. Но чтобы человек переживал из-за крошек на носках и путал хлебные витрины с лампами для обогрева цыплят – такое она слышала впервые. И это было до того искренне, до того по-человечески, что Алиса вдруг остро пожалела, что у них в ассортименте нет батона, который бы не крошился и не черствел с одного конца. Она чувствовала себя обязанной решить эту проблему, спасти этого нелепого парня от его кухонных трагедий.

– Знаете что, – сказала Алиса, порывисто выдвигая ящик кассы и доставая оттуда свежий, ещё тёплый батон, который она припрятала для себя на обед, – возьмите этот. Он только из печи. Он хрустящий, мягкий и… и если будет крошиться, то это будет самый вкусный крошка в вашей жизни. Обещаю.

Валера посмотрел на батон, потом на Алису, потом снова на батон, и его глаза наполнились такой благодарностью, словно ему только что вручили не хлеб, а орден за заслуги перед отечеством.

– Спасибо, – выдохнул он, протягивая руку с мятой купюрой, которую достал неизвестно откуда, вероятно, из того же кармана, где ранее обитала засохшая вафля. – Вы меня спасаете. Я без хлеба вообще не представляю свою жизнь. Я даже суп без хлеба не ем. А если гречка – то с хлебом обязательно. А вы знаете, что гречка с хлебом – это два хлеба? То есть один – это гречка, она как хлеб, а второй – это сам хлеб. Получается масло масляное, но вкусно же.

Алиса засмеялась. Смех у неё был звонкий, колокольчиковый, и он разлетелся по пекарне, заставив пожилую покупательницу, которая выбирала корзиночку с маком, обернуться и улыбнуться. Лера, стоявшая всё это время у входа, скрестив руки на груди и наблюдая за сценой, почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и одновременно колючее. Она видела, как Алиса смотрит на Валеру – с каким-то материнским умилением и девичьим восторгом одновременно. Лера знала этот взгляд, потому что сама всего пятнадцать минут назад ловила себя на том же самом. И это знание было неприятным. Неприятным настолько, что ей захотелось подойти, взять Валеру за руку и вывести из пекарни, причём как можно быстрее, пока эта продавщица с колокольчиковым смехом не начала заворачивать ему в подарочную упаковку всё, что есть на витринах.

– Валера, – позвала Лера, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и спокойно, но в нём прорезались командирские нотки, которые обычно заставляли подчинённых вытягиваться в струнку. – Ты выбрал хлеб? Тогда поехали. У меня через час встреча.

Валера обернулся, держа в руках драгоценный батон, и его лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Да-да, спасибо большое! Я сейчас! – Он повернулся обратно к Алисе и добавил, понижая голос до конспиративного шёпота: – Вы знаете, это добрая фея, которая меня спасла из цемента. Она очень хорошая. У неё красивая машина. И она дала мне салфетки. Вы бы видели, что у меня было с руками. Ужас.

Алиса перевела взгляд на Леру, и в этом взгляде промелькнуло что-то, напоминающее вызов. Женщины посмотрели друг на друга, и между ними, прямо над тёплым батоном, проскочила искра не то взаимопонимания, не то негласного объявления войны. Лера поджала губы, Алиса улыбнулась ещё шире, а Валера, который, как обычно, ничего не заметил, принялся благодарить продавщицу так подробно и обстоятельно, словно прощался с лучшей подругой перед долгой разлукой.

Когда они наконец вышли на улицу, Валера прижимал батон к груди, как младенеца, и вдыхал его аромат с таким блаженством, что у Леры сжалось сердце.

– Ты всегда такой? – спросила она, открывая дверь машины с ключа.

– Какой? – не понял Валера, усаживаясь на сиденье и бережно кладя батон на колени.

– Ну… такой. – Лера не нашла подходящего слова. Она хотела сказать «неуклюжий», «странный», «не от мира сего», но вместо этого вырвалось совсем другое: – Хороший.

Валера пожал плечами, от чего батон чуть не скатился на пол, и он ловко (что для него было редкостью) поймал его в последний момент.

– Не знаю. Я как все. Просто у меня иногда всё падает. И я забываю, что хотел сделать. И вот сейчас, например, я только что понял, что я же ещё и зарядку не купил. Для телефона. У меня же телефон сел. А мама звонила, я помню, что звонила, но не помню, что она говорила. Может, она хотела, чтобы я приехал. Или чтобы я купил ей кефир. Она любит кефир. А я без зарядки теперь как без рук. Ну, то есть руки у меня есть, вот они, – он продемонстрировал руки, чуть не выронив батон во второй раз, – а телефона нет.

Лера смотрела на него, и где-то глубоко в её деловом, прагматичном сердце происходил тектонический сдвиг. Она привыкла к мужчинам, которые просчитывали каждый шаг, взвешивали каждое слово, носили часы дороже её машины и смотрели на мир с холодной уверенностью хищников. Валера был полной противоположностью. Он был открытой книгой, но книга эта была написана на неизвестном языке детской непосредственности, где вместо сложных сюжетов были простые радости: свежий батон, звонок маме и чтобы крошки не прилипали к носкам. И этот язык, к её собственному ужасу, она начала понимать.

– Дай сюда свой телефон, – сказала она, протягивая руку.

– Он же сел, – растерялся Валера, но всё же полез в карман и извлёк на свет божий старенький смартфон в потрескавшемся силиконовом чехле с изображением кота, который держался лапами за ветку с подписью «Держись там!». Лера едва сдержала улыбку.

– В машине есть зарядка. И адаптер для твоего… кота. Пока доедем до твоего дома, он немного зарядится. Ты где живёшь?

Валера назвал адрес, и Лера, привыкшая передвигаться по городу с помощью навигатора и знавшая все пробки до секунды, мысленно нарисовала маршрут. Он жил на другом конце города, в старом районе с узкими улочками и дворами-колодцами. Ехать было минут сорок, если без пробок. А с пробками – час. Лера вдруг поняла, что совсем не против часа. Даже двух.

Они выехали на набережную, и Валера, который до этого смотрел в окно с видом путешественника, впервые увидевшего море, вдруг заговорил. Он говорил о том, что в детстве мечтал стать лётчиком, но потом испугался высоты, а когда понял, что испугался, ему стало стыдно, и он решил стать пожарным, но на дне открытых дверей в пожарной части ему стало душно от запаха дыма, и он понял, что пожарным ему не быть, потому что он будет путать шланги. Потом он хотел стать продавцом в магазине, где продают сладости, чтобы всегда можно было попробовать то, что продаёшь, но мама сказала, что так зубы можно испортить, и он пошёл учиться на менеджера, потому что там не надо было ничего пробовать, а надо было просто говорить с людьми. С людьми он говорить любил. Только иногда забывал, что именно нужно сказать, и тогда говорил правду, и это почему-то всегда работало.

Лера слушала, не перебивая, и ей казалось, что она читает книгу, от которой невозможно оторваться. Простую, наивную, но такую настоящую. Она уже забыла, когда в последний раз кто-то рассказывал ей о себе так открыто, без прикрас, без намёков на статус, доходы и перспективы. Она сама уже давно научилась говорить с людьми так, чтобы они не узнали о ней ничего лишнего. А этот парень, сидящий рядом с батоном на коленях и телефоном в чехле с котом, выложил ей свою жизнь за десять минут, и от этого не хотелось использовать информацию против него, а хотелось, наоборот, защитить его от всего мира.

– А ты? – спросил вдруг Валера, когда его рассказ иссяк, и он повернулся к Лере с любопытством, которое невозможно было подделать. – Ты кем работаешь? У тебя красивая машина. И одежда красивая. Ты, наверное, начальник. Я всегда думал, что начальники – это такие люди, которые знают, что делать. А ты знаешь? Что делать, я имею в виду.

Лера хотела ответить что-то формальное, как на собеседовании, но под его взглядом – чистым, серым, совершенно лишённым лести – все заготовленные фразы рассыпались.

– Я… да, я начальник, – призналась она, чувствуя себя так, будто снимает корсет, который носила слишком долго. – Я управляю людьми. И… я действительно знаю, что делать. В работе.

– А в жизни? – спросил Валера просто, без подвоха, но вопрос прозвучал как удар.

Лера замолчала. Она вела машину, смотрела на дорогу, и вдруг осознала, что на этот вопрос у неё нет ответа. В жизни она часто не знала, что делать. Она знала, как выиграть тендер, как наказать нерадивого сотрудника, как убедить инвестора вложить деньги. Но что делать с чувством пустоты по воскресным вечерам, когда офис пуст, а друзья, которых, как оказалось, у неё не так много, заняты своими семьями? Что делать с этим странным теплом, которое разливается в груди, когда какой-то нелепый парень, весь в цементной пыли, рассказывает ей о крошках от хлеба и испорченных зубах?

– В жизни я… учусь, – ответила она наконец, и это было, наверное, самое честное, что она сказала за последние несколько лет.

Валера кивнул с видом человека, который только что услышал глубокую философскую истину.

– Это правильно. Я тоже учусь. Вот сегодня, например, я узнал, что в пекарне нет ламп для хлеба. А ты знала, что в супермаркете они розовые? Я думал, они для тепла, а мне однажды сказали, что они для красоты, чтобы хлеб выглядел аппетитнее. Хотя он и так аппетитный. Зачем его обманывать? Он же не виноват, что он хлеб.

Лера расхохоталась. Она смеялась так, что у неё защипало в глазах, и ей пришлось притормозить на светофоре, чтобы не врезаться в едущую впереди машину. Она смеялась над лампами для хлеба, над серьёзным лицом Валеры, над собой, над своей идеальной жизнью, которая в одно утро рассыпалась под натиском этого цементного короля с просроченным талоном на метро. Она смеялась, и чувствовала себя живой. По-настоящему, впервые за очень долгое время.

Когда они подъехали к его дому – старой пятиэтажке с облупившейся краской и вечно открытой подъездной дверью, – Валера вышел из машины, держа батон под мышкой, и наклонился к окну.

– Спасибо вам огромное, – сказал он серьёзно, почти торжественно. – Вы меня спасли от цемента, накормили хлебом и зарядили мой телефон. Вы как ангел. Только с машиной. И с салфетками. Я теперь буду в супермаркете на хлеб смотреть и про вас вспоминать. Можно? Ну, вспоминать. Это не навязчиво? Я просто иногда вспоминаю хороших людей, и мне становится тепло. Вы не против, если я буду вас вспоминать?

Лера смотрела на его лицо, освещённое утренним солнцем, на батон, торчащий из-под мышки, на царапину на руке, которую он до сих пор не заметил, и понимала, что хочет, чтобы он вспоминал её. Хочет, чтобы ему было тепло. И это желание было таким сильным, таким неправильным с точки зрения её выстроенной логики, что она испугалась.

– Не против, – выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И ты это… маме позвони. Сразу, как зарядка появится. Она, наверное, переживает.

– Обязательно! – пообещал Валера, расплываясь в улыбке. – И кефир ей куплю! Вы знаете, я только что вспомнил, она же просила кефир! А я чуть не забыл. Спасибо, что напомнили! Вы правда ангел!

Он помахал рукой, развернулся и, споткнувшись о бордюр, скрылся в подъезде, оставив после себя на асфальте несколько хлебных крошек и лёгкое, едва уловимое чувство, что мир стал чуточку добрее.