Лох воплоти

Лера сидела в машине, смотрела на закрытую дверь подъезда и не могла тронуться с места. Она думала о том, что через час у неё встреча с инвесторами, на которой нужно быть собранной, жёсткой и непроницаемой. Она думала о том, что у неё на коленях остался мелкий песок от его куртки, и что она, кажется, забыла спросить у него номер телефона. А потом она подумала о том, что знает, где он живёт, знает, где та пекарня с батоном, и что у неё, в конце концов, есть Костя, который отмывает его кроссовок и, вероятно, уже успел выяснить всё, что нужно.

Она улыбнулась собственным мыслям, включила зажигание и выехала со двора, чувствуя, как внутри неё, где-то глубоко, под слоями ответственности и делового этикета, прорастает маленькое, зелёное, совершенно неуместное в её мире чувство, которое очень напоминало надежду. Или, может быть, начало чего-то, что в книжках называют большой и чистой любовью, а в жизни – тем самым цементом, который застывает внезапно и навсегда, если не вытащить ногу вовремя. Но Валера свою ногу уже вытащил. А вот она, Лера, кажется, только начала в этот цемент погружаться, и, что самое страшное, ей это начинало чертовски нравиться.

Глава третья. Кроссовки возвращаются домой, а реальность даёт трещину

Кроссовок вернулся к Валере на следующий день ближе к вечеру, и это событие само по себе было настолько эпическим, что, случись оно в древние времена, о нём непременно сложили бы балладу. Костя, молодой человек в униформе, чья судьба волею начальницы оказалась намертво привязана к обуви незнакомца, доставил его собственноручно, держа перед собой на вытянутых руках, словно священную реликвию. Кроссовок был чист. Более того, он был надраен до такого немыслимого блеска, что в его поверхности отражались облака, проплывавшие над головой Кости, когда тот стоял на лестничной клетке хрущёвки и переминался с ноги на ногу, не зная, как объяснить, почему он вообще здесь оказался и почему его начальница, великая и ужасная Лера Сергеевна, трижды за день справлялась о состоянии этого чёртового кедового изделия номер сорок три.

– Вот, – сказал Костя, протягивая обувь Валеру, который открыл дверь в растянутой футболке с надписью «I love NY», причём буква «love» была изображена в виде красного сердца, давно уже полинявшего после сотен стирок. – Ваш… э-э-э… второй. Мы его отмыли. От цемента. И обработали специальным составом, чтобы не дубел. Я вообще-то в этом не разбираюсь, но Лера Сергеевна сказала, что если я не приведу его в порядок, то… в общем, вот. Он как новый. Даже лучше, чем был.

Валера взял кроссовок, повертел его в руках и посмотрел на Костю с таким выражением, будто тот только что подарил ему редчайший экземпляр тропической бабочки, вымершей ещё в прошлом веке.

– Слушайте, это просто невероятно, – выдохнул Валера, прижимая кроссовок к груди, и Косте на секунду показалось, что сейчас этот странный парень его расцелует. – Я уж думал, что прощай, кроссовок. Я же в них три года хожу. Они мои любимые. В них нога как в облаке. Ну, почти. Вы даже не представляете, как я вам благодарен. А тот, второй… он у меня дома. Один. Ждёт. Я его сегодня утром почистил щёткой, но он какой-то грустный был. А теперь у них снова будет пара! Это как в кино, когда герои находят друг друга после долгой разлуки.

Костя, который никогда не задумывался о кроссовках в категориях «облако» и «грусть», не нашёлся, что ответить. Он лишь молча кивнул и уже собрался уходить, когда Валера схватил его за рукав униформы с такой внезапной силой, что парень вздрогнул.

– Постойте! Вы же потратили на это время! И силы! И тот специальный состав, наверное, дорогой. Я должен вас отблагодарить. У меня, правда, сейчас только хлеб есть, но он не очень подходит для благодарности, потому что он уже вчерашний. Хотя он всё ещё вкусный. Я его вчера съел не весь, потому что… ну, потому что не доел. Я могу чай предложить! У меня есть чай. И печенье. Правда, печенье я вчера открыл, но оно ещё хрустит. Хотите чаю?

Костя открыл рот, чтобы отказаться, но Валера уже тянул его за рукав в квартиру, и отказаться было физически невозможно, потому что Валера был сильнее, чем казался, и, кроме того, в его движениях чувствовалась та самая необъяснимая харизма, которая заставляла людей подчиняться не силе, а какому-то внутреннему, тёплому убеждению, что отказать этому человеку – всё равно что пнуть щенка.

Квартира Валеры оказалась именно такой, какой её и можно было ожидать, если бы кто-то ожидал чего-то подобного. Здесь царил идеальный, выверенный хаос, который имел свои, неведомые посторонним законы. На кухонном столе стояла кружка с засохшими следами кофе, рядом лежала раскрытая книга в мягкой обложке, заложенная на середине куском старого билета на электричку, и тут же соседствовал пульт от телевизора, который, судя по слою пыли, не использовался уже несколько месяцев. На подоконнике рос кактус в горшке в виде лягушки, причём кактус был настолько огромным, что лягушка под ним почти не просматривалась. На стене висела гитара с лопнувшей струной, и Костя успел подумать, что она здесь явно выполняет скорее декоративную, чем музыкальную функцию.

– Садитесь, – сказал Валера, указывая на стул, который скрипнул так жалобно, что Костя решил сесть на него максимально осторожно, будто под ним была мина. – Я сейчас чайник поставлю. У меня есть зелёный, чёрный, и ещё какой-то с бергамотом, но он закончился вчера, я забыл купить, поэтому на самом деле есть только чёрный и зелёный. Вы какой любите?

– Да любой, – выдавил Костя, чувствуя себя так, словно его занесло в параллельную вселенную, где все правила приличия и социальных дистанций были переписаны заново.

– Тогда чёрный, – решил Валера, заливая кипяток в заварочный чайник, который, судя по трещине на носике, пережил не одну битву с гравитацией. – Зелёный я как-то не очень. Он на траву похож. А я в детстве траву не ел, у меня аллергии не было, но бабушка говорила, что если есть траву, то можно отравиться. Я с тех пор к зелёному чаю с опаской. Хотя вроде бы это не трава, это чай. Но осадочек остался. Вы понимаете?

Костя, который в детстве тоже не ел траву, но по совершенно другим причинам, понимал только одно: этот человек говорит с ним так, будто они знакомы лет десять, и в этом было что-то до странности расслабляющее. Он сидел на скрипучем стуле, смотрел, как Валера пытается достать печенье из пачки, рассыпая крошки по всей столешнице, и вдруг поймал себя на мысли, что не хочет уходить. Не потому, что ему здесь было удобно или интересно, а потому, что от Валеры исходила какая-то умиротворяющая, тягучая энергия, которая делала мир вокруг проще и понятнее. В его присутствии не нужно было ничего доказывать, ничего достигать, ничего скрывать. Можно было просто сидеть, пить чёрный чай из кружки с трещиной и смотреть, как хозяин квартиры радостно воссоединяет два кроссовка, ставя их рядом на пол и восторженно кивая собственному отражению в окне.

– Красота, – сказал Валера, разглядывая пару. – Теперь они снова вместе. Вы знаете, я вчера всё думал: а вдруг тот кроссовок, который остался в цементе, думает, что я его бросил? Ну, знаете, как в мультиках, когда игрушки обижаются. Я понимаю, что это глупости, но всё равно думал. А теперь он дома. Спасибо вам огромное. И Лере Сергеевне спасибо. Она очень добрая. Вы знаете, я вчера маме позвонил, как она и сказала. И кефир купил. Оказывается, она не просила кефир, она просила ряженку. Но я купил и то и другое, чтобы не ошибиться. Мама обрадовалась. Сказала, что я молодец. Хотя я не уверен, что молодец, потому что ряженка всё-таки дороже, а я на работе только послезавтра получка. Но мама же, она не просто так просит. Если она просит, значит, ей нужно. Правда?

Костя кивнул. Он вдруг вспомнил, что сам не звонил своей матери уже неделю, а в прошлый раз, когда звонил, она спрашивала, не нужна ли ему помощь с переездом, а он отмахнулся, потому что был занят. Ему стало неловко. Неловко и тепло одновременно, потому что этот нелепый парень с кроссовками и полинявшим сердцем на футболке только что, сам того не ведая, напомнил ему о чём-то важном, что он давно отодвинул на задний план.

– Я передам Лере Сергеевне, – сказал Костя, делая глоток чая. Чай оказался крепким, почти чёрным, и пахнул чем-то домашним, напоминающим субботнее утро в детстве, когда можно было не спешить, валяться в постели и слушать, как мама гремит посудой на кухне.

– А вы не могли бы ей ещё кое-что передать? – спросил вдруг Валера, и в его голосе появилась непривычная серьёзность. – Скажите ей, что я очень благодарен. И что если она когда-нибудь захочет попробовать настоящий батон, который не черствеет с одного конца, то я знаю одно место. Не то, куда она меня вчера возила, там, конечно, вкусно, но дорого. А есть обычная пекарня, рядом с моей работой. Там батоны такие, что пальчики оближешь. И продавщица тётя Галя, она всегда откладывает для меня самый свежий, потому что я однажды помог ей донести сумки. Я тогда опоздал на работу, но начальник не ругался. Он сказал, что добрые дела важнее отчётности. Правда, потом он попросил меня отчёт всё-таки сделать, но я его сделал, и там всё было правильно, кроме одной цифры, но он сказал, что это не страшно, потому что эту цифру никто не проверяет. Вы верите, что бывают такие начальники? Я иногда думаю, что мне просто везёт.

Костя смотрел на Валеру, и в голове у него не укладывалось, как этот человек вообще существует. Как он ходит на работу, как платит за квартиру, как не пропадает в этом огромном, жестоком городе с его пробками, кредитами и вечной гонкой. Но он не пропадал. Мало того, он каким-то непостижимым образом заставлял мир подстраиваться под себя, или, может быть, просто мир, устав от вечной суеты, с радостью замедлялся рядом с ним.

– Передам, – сказал Костя, допивая чай и чувствуя, что пора уходить, пока он не рассказал этому парню о своих проблемах, которых, как он вдруг понял, накопилось немало. – Обязательно передам. А вы… вы берегите кроссовки. И… и маме звоните почаще. Она же радуется.

– Обязательно! – воскликнул Валера, провожая гостя до двери. – Я ей теперь каждый день звоню. У нас даже ритуал: я звоню, она спрашивает, что я ел, я говорю, что я ел, а она говорит, что я мало ем, и спрашивает, не болит ли у меня живот. И так каждый день. И ни разу не надоело. Вы знаете, а ведь когда я был маленький, мне это надоедало. Я думал: ну что за глупости, я же не ребёнок. А теперь мне кажется, что это самое важное, что у меня есть. Ну, кроме кроссовок, конечно. И батона. И того кактуса, он у меня уже десять лет, представляете? Он пережил три моих переезда и одну девушку, которая хотела его выкинуть, потому что он колючий. Я тогда подумал: если кактус колючий, это не значит, что он плохой. Просто его нельзя трогать руками. Надо его просто поливать и разговаривать с ним. Он, кстати, очень хорошо растёт, когда с ним разговаривают. Я с ним разговариваю. По утрам. Говорю: «Привет, как дела?» А он молчит, но мне кажется, ему нравится.

Костя вышел на лестничную клетку, и дверь за ним закрылась, но он ещё долго стоял, глядя на облупившуюся краску и слушая, как внутри квартиры Валера что-то напевает себе под нос, скорее всего, обращаясь к своему колючему другу. Он достал телефон и написал Лере Сергеевне сообщение: «Кроссовок доставил. Всё в порядке. Он передаёт, что очень благодарен. И ещё про батон какой-то говорил, у тёти Гали. Сказал, что если захотите, то он знает место, где самый свежий».

Ответ пришёл через тридцать секунд, что само по себе было невероятно, потому что Лера Сергеевна обычно отвечала на сообщения подчинённых в течение рабочего дня, с чёткой периодичностью и без единого лишнего слова. Но сейчас она написала: «Какой батон? Какая тётя Галя? Он что, приглашает меня в пекарню?» А через паузу, словно спохватившись, добавила: «Спасибо, Костя. Ты свободен».

Костя убрал телефон, спустился по лестнице и вышел во двор, где уже зажигались фонари, отбрасывая оранжевый свет на мокрый после недавнего дождя асфальт. Ему было странно. Он только что провёл полчаса в квартире человека, который был полной противоположностью всего, что он считал успешным и правильным в этой жизни. И этот человек не предложил ему ничего, кроме чёрного чая и печенья, которое оказалось на удивление вкусным, несмотря на вчерашнюю открытую пачку. Он не рассказывал о карьерных достижениях, не хвастался машиной или квартирой, не давал советов, как разбогатеть или стать лучше. Он просто был собой. И от этого простого, незамысловатого существования у Кости внутри что-то переворачивалось. Ему вдруг захотелось завтра же позвонить матери, купить ей не просто ряженку, а что-то ещё, что она любит, и приехать, и сесть на кухне, и пить чай, и слушать её рассказы о соседях и о том, что она смотрела по телевизору. Ему захотелось остановиться. Замереть. Выдохнуть.

Он посмотрел на окна квартиры Валеры, где горел тусклый жёлтый свет, и подумал, что этот странный, неуклюжий, вечно всё роняющий парень, которого он про себя сначала назвал «лохом», на самом деле владеет чем-то, что Костя, с его зарплатой, амбициями и планами на будущее, упустил где-то по дороге. Чем-то таким простым и очевидным, что это даже не приходило в голову включать в список жизненных целей. Умением быть. Просто быть. И от этого умения люди вокруг начинали светиться.

В этот момент в кармане Кости снова завибрировал телефон. Он достал его, ожидая увидеть новое указание от начальницы, но это было сообщение от неё же, и оно гласило: «Костя, ты не спросил у него адрес этой пекарни? Той, где тётя Галя?»

Костя усмехнулся. Он представил Леру Сергеевну, великую переговорщицу и железную леди их офиса, которая сейчас сидит где-нибудь в своём идеальном доме, на идеальном диване, в идеальной одежде, и мучительно думает, как бы спросить у неё, у себя самой, а зачем ей, собственно, эта пекарня. И что она там будет делать? Покупать батон? Она никогда не покупала батон. Она покупала безглютеновые хлебцы и рисовые лепёшки. И вдруг – батон. У тёти Гали.

«Не спросил, – написал Костя в ответ. – Но могу съездить завтра, если нужно. Он сказал, что пекарня рядом с его работой. Металлопрокат на Южной, кажется».

Ответа не последовало, но Костя и не ждал. Он знал свою начальницу. Она не станет отправлять его за адресом пекарни, потому что это было бы слишком очевидно. Она найдёт способ сама. Или не найдёт. Или найдёт, но сделает вид, что это случайность. Или будет мучиться, прокручивать в голове его слова, вспоминать, как этот парень стоял посреди улицы с ногой в цементе и рассказывал о крошках на носках. Костя вдруг понял, что Лера Сергеевна, которая всегда казалась ему недосягаемой, холодной и абсолютно самодостаточной, сейчас, возможно, переживает то же самое, что и он минуту назад. Остановку. Замешательство. Желание чего-то простого, настоящего, такого же тёплого, как тот чёрный чай в треснувшей кружке.

Он пошёл к остановке, и в его шагах не было обычной спешки. Он не бежал на автобус, не проверял рабочие чаты, не думал о том, что завтра нужно сдать отчёт по складским остаткам. Он думал о том, что, наверное, именно так выглядят настоящие чудеса. Без фейерверков, без взрывов и внезапно обретённых богатств. Просто один человек, который споткнулся и упал в цемент, случайно перевернул жизни нескольких других, даже не заметив этого. Он просто вытащил ногу, отряхнулся и пошёл за батоном, а за ним, как за магнитом, потянулись обрывки чужих сердец, чужих секретов и чужих надежд, которые, возможно, и не знали о том, что им так не хватало именно этого – простого, неуклюжего, настоящего. Валеры. Того самого «лоха воплоти», который даже не подозревал, что уже стал центром маленькой вселенной, где цемент на кроссовках оказывается не катастрофой, а началом чего-то гораздо более важного.

Глава четвертая. Батон становится мостом, а случайности перестают быть случайными

Лера Сергеевна проработала в своей должности вице-директора по развитию восемь лет, и за это время у неё сформировалась железная привычка: любое решение должно быть взвешенным, обоснованным и лишённым эмоциональной составляющей. Она вела переговоры с китайскими поставщиками, когда те пытались навязать ей невыгодные условия, и выходила победительницей, потому что умела ждать, умела просчитывать ходы на три шага вперёд и никогда не позволяла чувствам влиять на деловые вопросы. Именно поэтому сейчас, сидя в своём кабинете на двадцать третьем этаже бизнес-центра и глядя на панорамное окно, за которым раскинулся город, сверкающий стеклом и сталью, она чувствовала себя абсолютно беспомощной. Потому что вопрос, который она перед собой поставила, не имел никакого отношения к бизнесу, и просчитывать здесь было нечего.

Вопрос был простым, даже примитивным: зачем она хочет поехать в ту пекарню?

Лера взяла ручку и начала машинально крутить её в пальцах, что было верным признаком внутреннего напряжения. Её кабинет был образцом порядка: белые стены, строгая чёрная мебель, ни одной лишней детали, только ноутбук, планшет для заметок и фотография в рамке, которую ей подарили подчинённые на юбилей – на ней она стояла на фоне корпоратива с бокалом шампанского, улыбаясь той самой дежурной улыбкой, которая ничего не значила. Она смотрела на эту фотографию и понимала, что за последние три года, пожалуй, ни разу не улыбалась так, как вчера утром, когда этот нелепый парень с батоном под мышкой рассказывал ей о лампах для хлеба. Та улыбка была настоящей. Она была не для протокола, не для галочки, не для поддержания имиджа. Она просто вырвалась наружу, как вода из прорванной трубы, и остановить её было невозможно.

– Это глупость, – сказала она вслух своему отражению в чёрном экране выключенного ноутбука. – Полная глупость.

Она пыталась убедить себя, что ей просто любопытно, что это за пекарня, где продаются батоны, которые не черствеют с одного конца. Что это чисто профессиональный интерес, потому что она, как руководитель, должна знать, где в городе есть качественные точки питания для корпоративных мероприятий. Что она поедет туда, купит этот батон, убедится, что он ничем не отличается от обычного, и на этом всё закончится. Она закроет эту странную главу своей жизни, как закрывают ненужную вкладку в браузере, и вернётся к привычному распорядку: переговоры, отчёты, стратегические сессии, ужин в одиночестве с бокалом красного и сценарий, в котором нет места спонтанным поездкам в пекарни на другом конце города.

Но она знала, что врёт себе. Потому что дело было не в батоне. Дело было в том, как он на неё посмотрел, когда прощался у подъезда. В его глазах, серых, чистых, без единой тени расчёта, было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто она была не вице-директором крупной компании, не женщиной в идеальном костюме и с идеальным маникюром, а просто человеком. Человеком, который сделал для него что-то хорошее, и он это запомнил. Он не оценивал её статус, не прикидывал, чем она может быть ему полезна, не пытался произвести на неё впечатление. Он просто благодарил. Искренне. От всей души. И этой искренности было так много, что она, привыкшая к дипломатичным улыбкам и выверенным комплиментам, почувствовала себя голой. Беззащитной. Живой.

Она нажала кнопку интеркома и сказала секретарше:

– Анна, у меня встреча с инвесторами переносится на завтра. Скажите, что я плохо себя чувствую.

– Вам вызвать врача? – встревожилась секретарша, потому что Лера Сергеевна никогда не переносила встречи. За все восемь лет. Даже когда у неё была температура под сорок, она проводила видеоконференции из дома, с капельницей, воткнутой в вену, и выглядела при этом так, будто только что вышла с обложки делового журнала.

– Не нужно, – ответила Лера, и в её голосе прозвучало что-то новое, что-то такое, от чего Анна на том конце провода на мгновение потеряла дар речи. – Просто скажите, что я не смогу. Всё.

Она отключила интерком, взяла ключи от машины и вышла из кабинета, чувствуя себя предательницей. Предательницей собственных принципов, собственного имиджа, собственной жизни, которую она так тщательно выстраивала годами. Но вместе с этим чувством вины в ней жило другое чувство, гораздо более сильное и древнее – чувство свободы. Свободы сделать то, что хочется, а не то, что правильно. Свободы поехать на другой конец города в поисках пекарни, о которой она знает только то, что там работает тётя Галя и что там продаются батоны, которые, возможно, ничем не отличаются от всех остальных батонов в этом городе. Но они были его батонами. И этого было достаточно.

Дорога заняла сорок семь минут, и Лера запомнила каждую из них. Она ехала по городу, который знала наизусть как карту стратегических объектов, и вдруг увидела его совсем другим. Она заметила, как в сквере на перекрёстке цветёт сирень, хотя раньше проезжала здесь сотни раз и никогда не обращала на неё внимания. Она заметила старушку, которая кормила голубей на скамейке, и почему-то вспомнила свою бабушку, которая умерла, когда Лера была на втором курсе, и с которой она так и не научилась говорить по душам, потому что всегда была занята, всегда куда-то спешила, всегда строила карьеру. Она заметила мальчишку на велосипеде, который лихо объехал лужу и засмеялся, и её собственные губы дрогнули в ответной улыбке. Город, который всегда казался ей огромным механизмом, состоящим из офисов, пробок и дедлайнов, вдруг ожил. Задышал. Заиграл красками, которых она раньше не видела.

Она припарковалась у дома Валеры, хотя пекарня, которую он упоминал, находилась, по словам Кости, рядом с его работой, на Южной. Но Лера не поехала на Южную. Она приехала сюда. В этот двор с облупившейся краской и вечно открытой подъездной дверью. Она сидела в машине, смотрела на окна его квартиры и не могла объяснить себе, зачем она здесь. Она даже не знала, дома ли он. Скорее всего, нет – сейчас рабочий день, он где-то там, в офисе по продаже металлопроката, о котором она ничего не знала, кроме того, что он существует и что там работает тётя Галя в пекарне рядом. Она могла бы позвонить Косте, спросить адрес той самой пекарни, но это было бы слишком просто. Слишком правильно. Слишком по-деловому. А ей хотелось неправильно. Ей хотелось случайности. Ей хотелось, чтобы мир, который всегда подчинялся её правилам, вдруг сделал что-то сам.

И мир сделал.

Дверь подъезда открылась, и из неё вышел Валера. Он был в тех же джинсах, что и вчера, только теперь без цемента, в простой серой кофте, которая была ему великовата, и в тех самых воссоединённых кроссовках, которые Костя привёз ему сегодня. В руках он держал пакет, из которого торчала бутылка кефира – или, возможно, ряженки, Лера не могла разобрать издалека. Он шёл своей обычной походкой, слегка неуклюжей, слегка раскачивающейся, и всё время смотрел под ноги, будто боялся наступить на трещину в асфальте. Он был таким обычным, таким неприметным в этой серой толпе спешащих людей, и в то же время таким особенным, что Лера, наблюдавшая за ним из-за тонированных стёкол своей машины, почувствовала, как её сердце сделало кульбит, которого она от него никак не ожидала.

Валера не заметил её. Он прошёл мимо, свернул за угол и скрылся из виду, а Лера осталась сидеть, сжимая руль так сильно, что побелели костяшки. Она могла бы завести машину и уехать. Она могла бы сказать себе, что это было глупое, минутное помешательство, что она просто устала, что ей нужно взять себя в руки и вернуться в офис, где её ждут отчёты и встречи. Она могла бы забыть этого странного парня с батоном и кроссовками, как забывают сон, который казался важным, но при пробуждении рассыпается на бессмысленные обрывки. Она могла бы. Но она не сделала этого.

Она вышла из машины и пошла за ним.

Это было странное ощущение – идти по улице, которую она не знала, следить за человеком, который шёл впереди, не оборачиваясь, и чувствовать, как в груди нарастает странное, почти детское волнение. Она чувствовала себя шпионкой, но шпионила она не за врагом, а за чем-то, что она потеряла много лет назад и только сейчас, кажется, нашла. Валера шёл не спеша, останавливался у каждой витрины, разглядывал собак на поводках, улыбался прохожим, которые почему-то улыбались ему в ответ. Он был как солнечный зайчик, скользящий по серому асфальту, – невесомый, тёплый, неуловимый. И Лера, идя за ним, чувствовала, как с каждым его шагом с неё спадает ещё один слой той брони, которую она носила так долго, что уже срослась с ней.

Он свернул в арку, прошёл через двор, потом ещё через один, и вышел на небольшую улочку, где тесно стояли старые двухэтажные дома, а в самом конце, под огромным старым тополем, пряталось маленькое здание с вывеской, которую Лера смогла разобрать только когда подошла ближе: «Хлеб. Выпечка. Тётя Галя».

Пекарня оказалась крошечной, похожей скорее на лавку, чем на магазин. Дверь была старой, с облупившейся краской, и открывалась со скрипом, который, наверное, был слышен на всю улицу. Но внутри пахло так, что у Леры закружилась голова. Этот запах – свежего хлеба, корицы, ванили и чего-то ещё, неуловимого, домашнего – ударил в нос, и она на секунду закрыла глаза, чтобы запомнить его навсегда. Она открыла их и увидела Валеру, стоящего у прилавка. Перед ним стояла полная женщина в белом фартуке, с круглым добрым лицом и руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы месить тесто. Это и была тётя Галя.