КРАСНАЯ ТЕНЬ. Хроники ОПЕРА : маньяки СССР

МосГаз

Москва. Декабрь 1963 года. Хрущевская оттепель.

Время парадоксов. Страна только что запустила человека в космос. В кинотеатрах крутят «Я шагаю по Москве». По радио поют про светлое будущее, которое вот-вот наступит. Люди верят. Верят искренне, до кома в горле. Строятся новые районы — пятиэтажные коробки. Зато свои. Коммуналки с их вечными склоками понемногу уходят в прошлое. Жизнь, черт возьми, налаживается.

А ключи от квартир лежат под ковриком.

Серьезно. Под обычным пыльным ковриком у входной двери. Или торчат прямо в замочной скважине. Заходи, кто хочешь. Двери деревянные, тонкие, оббитые дешевым дерматином. Открываются хорошим ударом плеча. Но никто не бьет. Зачем? Воровать у советского человека нечего. Хрустальная ваза в серванте, радиоприемник «Спидола» да подшивка журнала «Огонек».

Город спит спокойно. Город убаюкан собственной безопасностью. Город не знает, что в его венах уже пульсирует яд. Что система дала сбой, породив монстра, которого в идеальном советском обществе просто не могло существовать.

Петровка, 38. Легендарный МУР.

Длинные коридоры выкрашены унылой зеленой краской. Кабинеты пропитаны табачным дымом так густо, что его можно резать ножом. Смесь «Беломорканала», термоядерной «Примы» и застарелого мужского пота. На массивных столах — горы бумаг. Пепельницы полны окурков. Опера пьют остывший, черный как деготь чай из граненых стаканов.

Обычная рутина. Кражи на Казанском вокзале, уличная хулиганка, бытовуха. Муж по пьяни жену стукнул, соседи из-за примуса подрались. Всё понятно. Всё читается на раз-два. Никто не ждет серийника.

Такого слова даже в милицейском лексиконе нет. Маньяки, серийные убийцы — это там, у них, на загнивающем Западе. У нас строители коммунизма друг друга топорами не рубят ради удовольствия. Идеология не позволяет.

Но этот — другой. Он не вписывается в картотеку.

Он не пьет перед делом для храбрости. Он работает чисто. Холодно. Как по расписанию. Его главная отмычка — не кусок гнутой проволоки и не фомка. Его отмычка — слово. Одно короткое, будничное слово, открывающее любую дверь в этом наивном городе.

«Мосгаз».

Темное пальто. Шапка-ушанка. Уверенный, спокойный голос из-за двери.

— Проверка газового оборудования, хозяева. Открывайте.

И они открывают. Домохозяек десятилетиями приучали доверять людям из госучреждений. Детям с пеленок вбивали в голову: взрослых надо слушаться. Человек из конторы — лицо официальное. Ему нельзя отказывать.

Щелчок хлипкого замка. Скрип петель. Шаг внутрь.

Дверь закрывается. Запах щей и стирального мыла скоро смешается с запахом железа. Медным запахом свежей крови.

Двадцатое декабря. Улица Балтийская. Тихий район. Обычная квартира.

Костя Соболев. Мальчишке всего двенадцать лет. Он один дома. Делает уроки. Слышит стук в дверь. Идет в коридор.

— Кто там?

— Мосгаз. Проверка.

Костя поворачивает защелку. Он не знает, что только что впустил смерть. Смерть вытирает ноги о коврик и прячет за пазухой туристический топорик.

Через несколько часов в эту квартиру набьется следственная группа. В воздухе висит тяжелый, тошнотворный дух. Кровь на дощатом полу уже начала сворачиваться, превращаясь в липкую, блестящую массу. Эксперт-криминалист молча делает снимки. Вспышка старенького фотоаппарата режет полумрак, выхватывая из темноты детали.

Удар топором. Точный. Жестокий. Никакой жалости к ребенку.

Опер стоит в углу, надвинув шляпу на лоб. Желваки ходят ходуном под небритой кожей. Он повидал всякое, но от этого зрелища ком подкатывает к горлу. Это не просто бытовуха. Это не пьяная поножовщина у пивного ларька. Это хладнокровная бойня.

Начинают осмотр. Составляют опись. Что взял убийца? Ради чего загубил пацана? Может, в квартире были спрятаны золотые червонцы? Или облигации госзайма на крупную сумму?

Смешно. И страшно.

Взял детский свитер. Пару вещей из шкафа. Шестьдесят рублей мелочью. И флакон дешевого советского одеколона.

Копеечный хабар. Жизнь ребенка оценена в стоимость поношенного свитера. Следователь устало трет переносицу. Дело пахнет скверно. С самого начала это выглядит как стопроцентный глухарь. Ни свидетелей. Ни отпечатков пальцев, пригодных для идентификации. Ни мотива, который укладывался бы в нормальную милицейскую логику.

Висяк чистой воды.

Начинается оперативная разработка. Маховик МУРа со скрипом проворачивается. Ищем ниточки в стоге сена. Поквартирный обход. Десятки, сотни бессмысленных разговоров. Участковые стирают подошвы сапог.

— Видели кого подозрительного?

— Да вроде ходил какой-то мужчина. В шапке. Сказал, из газовой службы. Трубы смотрел.

Словесный портрет расплывается. Никаких особых примет. Рост средний, лицо среднее. Человек-невидимка. Вещдоков — ноль. Топора на месте преступления нет. Унес с собой. Орудие — всегда главный козырь следствия, но тут его забрали. Оставили только запекшуюся лужу и звенящую пустоту в прихожей.

Система еще не понимает, с чем столкнулась. Партийное начальство обрывает телефоны. Требуют быстрых результатов. Раскрыть по горячим следам! Доложить наверх! А как ты доложишь, если гоняешься за призраком?

Следователи еще надеются, что это разовый эксцесс. Залетный гастролер. Псих. Но чутье старых сыскарей воет сиреной: он не остановится. Хищник попробовал кровь. Он переступил черту. И понял, как это чертовски просто в стране, где все друг другу братья. Люди сами открывают двери. Сами подставляют затылки под обух.

Москва продолжает жить. На Патриарших прудах звенит лед под коньками. Бабушки в пуховых платках занимают очереди за молоком. Дети играют во дворах в снежки до темноты.

А где-то в этой толпе, среди серых пальто, идет человек. Тяжелый металл холодит бедро сквозь ткань брюк. Он уже выбирает следующую улицу. Следующий подъезд.

Он репетирует про себя эту идеальную фразу.

— Мосгаз. Открывайте.

Архивный том номер один с глухим стуком ложится на стол. Серая картонная папка, перевязанная тесемочкой. Внутри — пока только протоколы осмотра трупа и допросы соседей. Но скоро к ней добавятся новые тома. Внутри этой папки рождается первобытный страх целого города. Страх, который заставит всю страну снять ключи из-под ковриков, врезать тяжелые замки на цепочках и навсегда перестать верить чужакам.

Глухарь открыт. Охота началась.

Кровавый снег и партийный гнев.

Декабрь катится к Новому году. В Москве минус двадцать. Снег хрустит под валенками, как битое стекло. Город готовится резать оливье и открывать «Советское шампанское».

А у следственной бригады во рту вкус пепла.

Двадцать пятое декабря. Иваново. Ткацкая столица. Двести пятьдесят километров от Москвы. Расстояние для маньяка — не преграда, если у него есть билет на поезд и жажда крови.

Очередной адрес. Очередная деревянная дверь. Очередной мальчишка за ней. Миша Макаров. Двенадцать лет.

Сценарий тот же. Стук. «Мосгаз» — только теперь, видимо, ивановский. Наивный щелчок замка.

Удар. Еще удар. Топорик со свистом рассекает воздух.

Квартира превращается в бойню. Вещдоков снова кот наплакал. Преступник забирает пиджак старшего брата Миши, копеечные часы и какие-то тряпки. Хабар базарного воришки, а не расчетливого убийцы.

Местные опера топчутся в прихожей. Курят «Приму», стряхивая пепел в спичечные коробки. Смотрят на лужу крови, в которой отражается тусклая лампочка Ильича. Висяк. Очередной глухарь.

Но телетайпы уже стучат. Сводки летят в Центр. В кабинетах на Петровке, 38, два дела ложатся на один стол. Москва и Иваново. Два трупа. Два пацана. Одинаковый почерк. Одинаковый инструмент. Одинаковый мотив, точнее — его полное, пугающее отсутствие.

Система содрогается. До оперов доходит страшная истина. Это не гастролер. Это не случайность. В стране победившего социализма завелся серийник. Зверь, который убивает ради процесса.

Двадцать восьмое декабря. Зверь возвращается в Москву. Ему мало. Голод не утолен.

Квартира на Ленинградском проспекте. На этот раз дома не ребенок. Дома пенсионерка. И снова тот же трюк. Уверенный стук. Волшебное слово «Мосгаз».

Бабушка открывает. Взмах топора. Тишина.

В этот же день, спустя несколько часов — новый адрес. Улица Мархлевского. Женщина. Снова топор. Снова кровь на паркете.

Четыре трупа за неделю.

Москва взрывается. Самое страшное оружие в закрытом обществе — это слухи. Газеты молчат. По телевизору показывают надои и сталеваров. А на кухнях шепчутся. Шепот перерастает в гул.

«По городу ходит маньяк».

«Убивает детей и женщин».

«Носит с собой газовый баллон, травит, а потом рубит топором».

Паника расползается по столице, как черная плесень по сырой стене. Двери коммуналок обрастают засовами. В магазинах сметают дверные цепочки и тяжелые врезные замки. Мужики забирают детей из школ. Женщины боятся выносить мусор. Город, который еще вчера жил нараспашку, сжимается в параноидальный комок. Слово «Мосгаз» теперь звучит страшнее, чем сирена воздушной тревоги. Настоящих газовщиков спускают с лестниц, травят собаками, сдают в милицию пачками.

На Петровке ад.

Кабинеты завалены ориентировками. Телефоны раскалены добела. Звонят бдительные граждане. «В трамвае ехал подозрительный тип с топором!» — опера срываются, крутят мужика. Оказывается — плотник, ехал со смены. И так десятки раз на дню.

Следственную группу возглавляет цвет МУРа. Подключают КГБ. Чекисты роют носом землю. Это уже не просто уголовщина. Это политический провал.

Сводка ложится на стол самому Никите Сергеевичу Хрущеву.

Первый секретарь ЦК КПСС багровеет. В стране Советов маньяков быть не может. Точка. Это пятно на репутации всей системы.

Кулак бьет по полированному дереву правительственного стола. Приказ короткий, как выстрел в затылок:

— Найти за две недели. Или положите партбилеты на стол.

Часы тикают. Две недели. Четырнадцать дней на то, чтобы вытащить невидимку из многомиллионного города.

Начинается беспрецедентная оперативная разработка. Тотальная облава.

Милиция прочесывает вокзалы, рынки, притоны. Трясут всех спекулянтов и фарцовщиков. Убийца брал вещи — значит, должен их где-то сбывать. Тряпки — вот единственная ниточка. Грязная, тонкая ниточка, тянущаяся за кровавым следом.

В это время следователи пытаются составить хоть какой-то портрет. Опрашивают выживших соседей. Тех, кто видел убийцу в подъездах.

Показания путаются. Человеческая память — дрянной свидетель, особенно когда накачана страхом.

— Вроде высокий.

— Нет, среднего роста.

— В кепке.

— В ушанке!

Рисуют первый в истории СССР фоторобот. Художник-криминалист работает сутками. Из десятков разрозненных черт проступает лицо. Обычное. Серое. Лицо человека, с которым ты можешь ехать в одном вагоне метро и даже не взглянуть на него дважды.

Следователь курит уже третью сигарету подряд, глядя на этот карандашный набросок.

— Кто же ты такой, тварь? — шепчет он в прокуренный воздух кабинета.

А тварь в это время считает украденные рубли, сдает поношенные вещи в комиссионку и планирует новый визит. Он упивается своей безнаказанностью. Он уверен, что умнее их всех.

Слепые котята и красные телефоны.

Петровка, 38. Третий этаж. Зима снаружи, ад внутри.

Воздух в кабинетах можно резать ножом и подавать на обед. Смесь дешевого табака, застарелого мужского пота и остывшего суррогатного кофе. Пепельницы давно переполнены. Окурки гасят прямо о края столов. Стук пишущих машинок «Ятрань» сливается в единый пулеметный треск.

Система работает на износ. Оперативная разработка идет по всем фронтам, но мы топчемся на месте. Мы — слепые котята в темной комнате. А в комнате — мясник с топором.

Начинаем с очевидного. Газовщики.

Если он говорит «Мосгаз», значит, знает, как они выглядят. Как ходят. Как стучат. В коридорах МУРа не протолкнуться. Сюда согнали сотни настоящих работников газовой службы. Мужики в засаленных ватниках. Пахнут машинным маслом, морозом и страхом. Они жмутся по стенам, крутят в огрубевших руках шапки.

Следователи работают на конвейере.

— Имя. Фамилия. Где был двадцатого декабря? А двадцать пятого? Кто может подтвердить?

Допросы идут сутками. На измор. Мы выворачиваем их наизнанку. Ищем сбой в алиби. Дрогнувший голос. Бегающий взгляд. Но перед нами просто работяги. Уставшие, напуганные мужики, которые после смены хотят накатить сто грамм и лечь спать. Никто из них не рубил пацанов топором.

Очередной газовщик выходит из кабинета, вытирая липкий пот со лба. Очередной протокол летит в пухлую папку. Нулевой результат. Пустая порода.

А Москва тем временем сходит с ума.

Город потерял невинность. Слухи ползут по улицам быстрее тифа. Газеты молчат — партия запретила сеять панику. Но сарафанное радио работает на полную мощность. На кухнях, в очередях за хлебом, в трамваях — только один разговор.

— Говорят, он газовым баллоном усыпляет...

— Говорят, он только женщин в красном убивает...

— Говорят, это банда...

Люди — опасные животные, когда напуганы. Город ощетинился. В хозяйственных магазинах за день смели все амбарные замки, засовы и дверные цепочки. Те самые двери, что вчера открывались от пинка, теперь напоминают сейфы. Ключи из-под ковриков исчезли навсегда.

И начался хаос. Паника рождает паранойю.

Телефоны в дежурке разрываются. Граждане бдят. Каждая старушка у окна теперь внештатный сыщик.

— Алло! Милиция! У нас во дворе подозрительный мужик трется! В шапке!

Патруль срывается с места. Сирены воют. Задерживают, крутят руки. Привозят в отдел. Выясняется — слесарь из ЖЭКа пришел трубы чинить.

Настоящим газовщикам теперь хоть увольняйся. Их не пускают на порог. Травят собаками. В Кунцево бдительные соседи спустили проверяющего с лестницы, сломали ребра. Просто за то, что он сказал: «Мосгаз».

Сотни ложных вызовов. Тонны макулатуры. Опера бегают по ложным следам, стирая подошвы до дыр. Город генерирует белый шум, в котором тонут реальные зацепки. Дело превращается в один гигантский, пульсирующий висяк.

А давление сверху растет.

В кабинете начальника угрозыска звонит аппарат спецсвязи. Правительственная «вертушка». Красный телефон. Цвет крови и партийного гнева.

На проводе — Кремль. Сам Хрущев.

Никита Сергеевич рвет и мечет. Для него это не просто трупы. Это политическая диверсия. Это плевок в лицо советской идеологии. В стране победившего социализма, где человек человеку друг, товарищ и брат, не может быть серийных убийц! Это пережиток капитализма!

Голос в трубке срывается на хрип. Угрозы сыплются как град.

— Если не найдете ублюдка до конца года... Погоны полетят у всех! На лесоповал пойдете, дармоеды!

Дедлайн установлен. Часики тикают. Дамоклов меч висит над Петровкой. КГБ дышит в затылок, готовые в любой момент перехватить дело и закопать самих сыскарей.

Нужен прорыв. Хоть что-то. Нам нужно лицо.

Эксперт-криминалист Софья Файнштейн берется за невозможное. Составить портрет призрака. Выживших почти нет. Те, кто видел его мельком — соседи, случайные прохожие — дают показания, от которых хочется выть.

— У него глаза злые...

— Он был в пальто...

— Обычный такой, неприметный.

Файнштейн садится с ними. Час за часом. Извлекает из их травмированной памяти детали. Разрозненные черты. Овал лица. Форма носа. Посадка глаз.

В СССР такого еще не делали. Это первый в истории советской криминалистики фоторобот. Художник собирает лицо, как пазл Франкенштейна.

Штрих за штрихом. Карандаш скрипит по плотной бумаге. В кабинете стоит мертвая тишина. Опера стоят за спиной художника, затаив дыхание.

С листа на них смотрит человек.

В этом самое страшное. В нем нет ничего демонического. Никаких шрамов, безумного оскала или стеклянного взгляда. Обычная физиономия. Кепка-восьмиклинка. Чуть выдающийся подбородок. Глаза без выражения. Лицо толпы. Лицо человека, который прямо сейчас может ехать с тобой в одном эскалаторе метро, и ты даже не обратишь на него внимания.

Банальность зла в чистом виде.

Копии фоторобота размножают тысячами. Они ложатся на столы участковых. Расклеиваются на вокзалах. Раздаются патрулям. У нас наконец-то есть мишень.

Теперь мы знаем, кого ищем. Осталось понять — где он прячется. И какую дверь он постучит следующей.

Казанский лед и треск фарфоровой маски.

Двенадцатое января. Шестьдесят четвертый год.

Поворотный момент в любом глухаре наступает тогда, когда хищник решает, что он умнее всех. Когда кровь пьянит, а безнаказанность отключает инстинкт самосохранения. Ионесян совершил ошибку. Классическую. Банальную. Он прокололся на бабе и на жадности.

Москва гудит от ужаса, МУР роет носом землю, а этот ублюдок решает сыграть в щедрого кавалера.

Во время последнего визита на Шереметьевскую улицу он забирает телевизор «Рекорд». Громоздкий, тяжелый, обшитый шпоном ящик. Тащит его на себе. Ради чего? Ради Алевтины Дмитриевой. Танцовщицы кордебалета. Его музы. Его слепого, наивного алиби. Он врет ей, что работает тайным агентом КГБ. Что выполняет секретные задания. И она верит.

Но телевизор — это вещдок. Железобетонный, номерной вещдок. Телевизор оставляет след.

Оперативная сводка. Донос. Сигнал от шофера грузовика, который помогал грузить этот чертов ящик. Ниточка дернулась. Маховик Петровки раскручивается с визгом. Через несколько часов дверь в квартиру Алевтины вылетает вместе с косяком.

Ее берут жестко. Слезы, истерика, размазанная тушь.

— Где он?

Она трясется. Понимает, что запахло жареным. Секретный агент оказался упырем с топором.

— В Казань... Он уехал в Казань. Сказал, на спецзадание.

Телетайп выбивает дробь. Срочная депеша в Татарию. Казанский уголовный розыск поднят по тревоге. Времени в обрез. Если он почует хвост — уйдет на дно. Растворится в бескрайних советских просторах.

Железнодорожный вокзал Казани. Перрон засыпан снегом. Ветер режет лицо как бритва. Минус двадцать пять. Холод собачий. Стынет кровь, стынет смазка в табельных Макаровых.

Оперативники в тяжелых тулупах сливаются с толпой. Глаза красные от недосыпа. В карманах стынут руки. Дыхание превращается в густой белый пар. Они ждут поезд из Москвы. Каждого пассажира сканируют сквозь прищур. Фоторобот впечатан в сетчатку каждого сыскаря. Кепка-восьмиклинка. Тяжелый подбородок. Пустой взгляд.

Вот он.

Сходит по ступенькам вагона. Спокойный. Уверенный. Идет ровным шагом. Хищник на чужой территории, но чувствует себя хозяином.

Брать на перроне нельзя. Слишком много людей. Начнется пальба, могут быть жертвы. У него в кармане наверняка ствол или тот самый топор. Оперативная разработка переходит в фазу слежки. Тонкая игра. Шаг в шаг. Тень за тенью.

Он садится в трамвай. За ним прыгают двое "топтунов". Вагон трясется, стекла покрыты толстым слоем изморози. Внутри пахнет мокрой шерстью и дешевым табаком. Ионесян смотрит в окно. Он ничего не замечает. Его бдительность спит. Он уверен в своей гениальности.

Конечная точка — улица Железнодорожная. Тихий, спальный район. Деревянный двухэтажный барак. Скрипучая деревянная лестница. Он снимает здесь комнату. Идеальное укрытие.

Группа захвата окружает дом. Все выходы перекрыты. Под окнами — люди. На лестничной клетке — засада.

Подъезд воняет квашеной капустой и кошачьей мочой. Тусклая лампочка едва освещает обшарпанные стены. Опера стоят по обе стороны от дерматиновой двери. Дышат через раз. Пистолеты сняты с предохранителей. Щелчки кажутся оглушительными в этой мертвой тишине.

Ждать. Самое ненавистное в нашей работе. Ждать, пока объект расслабится.

Проходит час. Второй. За дверью скрипят половицы. Слышно, как закипает чайник. Убийца пьет чай. Наслаждается жизнью. Наслаждается покоем, пока кровь московских детей въедается в паркет в тысяче километров отсюда.

Сигнал. Пора.

Короткий, мощный удар ногой в район замка. Дверь хрустит и распахивается настежь.

— Милиция! Стоять!

Врыв. Доли секунды. Ионесян дергается к карману пальто, висящего на стуле. Там его смерть — или наша. Но опер бросается ему в ноги. Жесткий захват. Бросок на пол. Треск ломающейся табуретки. Тяжелый ботинок придавливает горло к грязному линолеуму.

— Руки за спину! Давай руки, гнида!

Щелчок наручников. Звук, слаще которого нет ничего на свете. Холодная сталь смыкается на запястьях первого серийного убийцы Советского Союза.

Его поднимают с пола. Лицо красное от удушья. Но в глазах... В глазах нет страха. Там презрение. Холодное, расчетливое презрение. Он смотрит на оперативников, как на грязь под ногтями.

— Вы совершаете ошибку, товарищи. Я сотрудник госбезопасности. Под прикрытием.

Опер бьет его наотмашь по лицу. Коротко. Без замаха.

— Заткнись. Твое прикрытие закончилось, «Мосгаз».

Обыск дает всё. Вещдоки звенят, как новогодние колокольчики. В кармане пальто — туристический топорик. Тяжелый. Лезвие тщательно вымыто, но на топорище под лупой эксперт позже найдет бурые пятна. Кровь. Билет до Москвы. Деньги.

Висяк закрыт. Птичка в клетке. Но это только половина дела. Теперь его надо расколоть.

Москва. Лубянка. Следственный изолятор.

Стены выкрашены в мерзкий зелено-серый цвет. Цвет тоски и безысходности. В камере холодно. Под потолком гудит лампа в металлической сетке. За столом сидит следователь. На столе — пухлая папка уголовного дела. И одна дешевая сигарета, дым от которой медленно ползет к вентиляционной решетке.

Напротив сидит Владимир Ионесян.

Начинается интеллектуальный поединок. Шахматная партия, где ставкой является расстрельная статья.

Ионесян — не обычный урка. Он не будет колоться за пайку чая. Он умен. Изворотлив. У него хорошо подвешен язык. Он неудавшийся артист театра, и сейчас он играет главную роль в своей жизни. Роль невинно осужденного гения.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, гражданин следователь, — его голос звучит бархатно, спокойно. Он сидит закинув ногу на ногу. Наручники сняли. Он потирает запястья. — Какой топор? Какие дети? Я артист. Я творческий человек. Вы ломаете мне жизнь.

Следователь молчит. Это старый прием. Выдержать паузу. Заставить подозреваемого заполнять тишину словами. Слова — это ошибки.

Минута. Две. Пять минут. Слышно только, как капает вода в раковине в углу камеры.

Следователь медленно открывает папку. Выкладывает на стол фотографии. Черно-белые снимки с мест преступлений. Залитый кровью пол. Изувеченные тела. Мертвые глаза мальчишек, смотрящие в потолок.

— Это тоже твое искусство, Володя? — голос следователя сухой, как наждачная бумага. — Так ты самовыражаешься?

Ионесян даже не моргает. Он смотрит на фотографии с брезгливым любопытством. Как театральный критик на плохую постановку.

— Ужасно. Сочувствую родственникам. Но при чем здесь я? Вы нашли у меня топор? Миллионы людей ходят с топорами в походы. Вы нашли кровь? Докажите, чья она.

Он строит защиту на косвенных уликах. Он знает систему. Знает, что без чистосердечного признания суд будет вязнуть в деталях. Он хочет затянуть процесс. Выставить следствие дураками. Он считает себя кукловодом.

Допрос длится десять часов подряд. Следователи меняются. Воздух в камере становится тяжелым, спертым. Пахнет потом и крепким табаком. Ионесян держится. Отвечает односложно. Улыбается. Эта тонкая, издевательская улыбка бесит оперов до зубовного скрежета. Хочется взять этот самый топорик и вбить ему признание прямо в череп. Но нельзя. Нужен протокол. Чистый, красивый протокол для партийного начальства.

— Володя, ты же понимаешь, что вышка тебе обеспечена? — следователь устало трет глаза. — Чистосердечное скостит тебе... ну, скажем, избавит от побоев в пресс-хате.

— Мне не в чем признаваться, начальник. Я чист.

Стена. Железобетонная стена. Он не ломается. Он наслаждается вниманием. Он, мелкий воришка и бездарный актеришка, заставил плясать под свою дудку весь МУР и КГБ. Он в центре мироздания.

Пора доставать козырь.

В любом механизме есть слабая деталь. Пружинка, которая держит всю конструкцию. У Ионесяна этой пружинкой было его раздутое эго. Его уверенность в собственной исключительности. И его слепая вера в то, что он всё предусмотрел.

Следователь встает. Подходит к двери. Коротко стучит. Дверь открывается, и конвойный заносит в кабинет картонную коробку. Ставит на стол.

Ионесян напрягается. Его взгляд прикипает к коробке. Улыбка на секунду сползает с лица, но он тут же возвращает ее на место.

— Что это? Очередной дешевый фокус?

Следователь молча открывает коробку. Вытаскивает оттуда вещи. Медленно. С расстановкой.