- -
- 100%
- +
Марек ел медленно. Правую ногу он вытянул под столом, и один раз я заметила, как он осторожно переменил положение, стараясь не задеть соседний стул. На руке, лежавшей рядом с тарелкой, белел старый ожог. Пальцы были длинными и неожиданно аккуратными для человека, которого я представляла с оружием.
— Лиана, Тесса говорит, вы делаете защитную вышивку, — обратилась ко мне Инесса. — У меня есть чехол, который спас книгу от пролитого чая. Но сама книга все равно отсырела.
— Защита от воды не сушит то, что было влажным прежде.
— Вот. Я то же сказала. Но мне ответили, что вещь зачарована.
— Ее могли зачаровать очень хорошо. Только на другую задачу.
Инесса потребовала подробностей. Я объяснила, как влага проходит по незакрытому шву, почему нельзя хранить мокрую книгу в непромокаемом чехле и зачем после дороги снимать защитный слой. Говорить о работе было легче, чем отвечать на обычное «как вы поживаете». Я увлеклась и только потом поняла, что держу в руках салфетку, показывая край плетения.
— Простите, — сказала я, расправляя ткань.
— За что? — спросил Марек.
— Я устроила урок за ужином.
— Инесса только этого и добивается. Бесплатно получает советы, потом жалуется, что гости спорят.
Хозяйка показала ему ложку. Он улыбнулся, и у внешнего края его глаза появилась глубокая складка. Я отвела взгляд позднее, чем следовало.
После ужина Лукас пошел осматривать розмарин. Велена и Тесса обсуждали ткань для теплых компрессов, а Инесса попросила меня помочь выбрать место для лампы в маленькой библиотеке. Там пахло сухой бумагой и лимонной коркой. На столе лежали карты, прижатые чашками.
Марек принес еще одну лампу. Инесса тут же велела ему держать ее повыше, а сама ушла за листом, который, по ее словам, не потеряла, а надежно отложила.
Мы остались вдвоем. Я рассматривала карту слишком усердно.
— Северный берег? — спросила я.
— Старый тракт. Сейчас он проходит западнее. Инесса пытается доказать, что переводчик перепутал название реки с названием постоялого двора.
— И перепутал?
— Судя по расстояниям, путники три дня плыли в кружке пива.
Я не удержалась от улыбки.
Он поставил лампу на край стола, выждал и сказал:
— Если мое присутствие вам мешает, я могу закончить с картами в другой день.
— Это не мой дом, чтобы решать, кому здесь быть.
— Я спрашиваю, мешает ли оно вам.
От его прямоты я растерялась сильнее, чем от светского намека. Можно было сказать, что все прекрасно. Я уже почти произнесла это, но остановилась.
— Я привыкла слышать о вас определенные вещи.
— Догадываюсь.
— Наверное, вам обо мне тоже рассказывали.
— Я видел вас рядом с Гарретом и считал, что этого достаточно.
Он не пытался сделать признание приятнее. Я почувствовала, как лицо нагрелось.
— Вы считали, что я поддерживала его во всем?
— Да.
— На Смоляном перевале я не была.
Марек перестал смотреть на карту. В тишине донесся голос Инессы, спорившей в соседней комнате с ящиком, который не открывался.
— Знаю, — сказал он.
— Он говорил, вы отказались отступать, когда приказ уже был отдан. Что вы поставили свою гордость выше жизни людей.
Слова прозвучали грубо. Я поняла это слишком поздно и сжала край стола.
Марек медленно отодвинул лампу, чтобы не задеть ее локтем.
— Мне жаль, что я повторила это так.
— Вы повторили то, что знали.
— А что произошло?
Он провел пальцем по темной линии на карте, хотя это был совсем другой перевал.
— Мы выводили людей с нижней дороги. Прикрытие должно было держать восточный склон до сигнала. Гаррет отвел его раньше. Рядом шел обоз одного из его союзников, и он решил спасать обоз.
Я молчала.
— Когда склон остался открытым, к нам спустились стрелки. Мы потеряли семерых. Мой брат был среди них.
Я знала, что у него погиб брат. Гаррет произносил это как объяснение чужой необъективности: Торн ослеп от горя. Сейчас я слышала о человеке, которого не было в прежнем рассказе.
— Как его звали?
— Леон.
— Сколько ему было?
— Двадцать шесть.
Марек сказал это негромко, глядя мимо меня. Я не стала произносить слова, которые не могли помочь.
— Дело разбирали, — продолжил он спустя минуту. — Свидетельства разошлись. Часть людей слышала один сигнал, часть другой. Гаррет утверждал, что видел обходящий отряд и спасал тех, кого еще мог. Суд не нашел достаточных оснований для обвинения.
— Вы ему не верите.
— Я стоял там. И видел, кого не стало на склоне.
Я не могла судить о давнем сражении по одному разговору. Но впервые слышала другую сторону. Марек называл имя брата, а я вспоминала, как легко соглашалась с Гарретом, что его враг просто ослеп от горя.
— Я не знала, что прикрытие вообще ушло, — сказала я.
Марек посмотрел мне в лицо. Долго, без недоверчивой усмешки, которой я ждала.
— Верю.
— Почему?
— Вы спрашиваете то, чего обычно не спрашивают люди, заранее выбравшие ответ.
Мне стало неловко. Я-то выбрала ответ пять лет назад, просто потому что жила с человеком, который его предложил.
— Я не могу исправить то, что думала о вас раньше.
— И я о вас.
В дверях появилась Инесса с помятым листом.
— Нашла. Он лежал именно там, где ему полагалось. Просто я не предполагала, что проявила такую предусмотрительность.
Она замолчала, посмотрев на нас, но ничего не спросила. Положила лист на карту и потребовала от Марека объяснить, могла ли лодка пройти отмеченную отмель осенью.
Я осталась слушать. Постепенно напряжение отступило, оставив усталость и странное желание еще раз взглянуть ему в глаза, когда разговор перестанет быть тяжелым.
Это случилось через несколько минут. Инесса, сверяя названия, прочла вслух фразу о могучем речном звере. Марек сказал, что на этом месте всю жизнь стояла таможня и зверем, вероятнее всего, был сборщик пошлины. Я рассмеялась вместе с хозяйкой. Он взглянул на меня, и улыбка задержалась у него на лице.
Когда мы вернулись в столовую, он отодвинул для меня стул. Я заметила, что он не взял меня за локоть и не направил к нужному месту. Просто подождал, пока я решу сесть.
Позднее, одеваясь в прихожей, я не могла найти вторую перчатку. Она зацепилась за ветку лимонного дерева. Марек снял ее и подал мне.
— Растения Инессы тоже собирают пошлину, — сказал он.
— Я отделалась дешево.
— Это до следующего посещения.
Тесса вышла к извозчику, оставив дверь открытой. За порогом пахло сырой листвой. Мне вдруг захотелось еще немного постоять в прихожей, среди нелепых деревьев и чужих шарфов.
— Вы гуляете по набережной? — спросил Марек.
— В последнее время я гуляю до торговца нитями.
— Там тоже бывает интересно. Но у реки меньше катушек.
Я посмотрела на него. Он больше не улыбался так легко, как в библиотеке. Ждал всерьез, и от этого мне стало жарко под застегнутой накидкой.
— Завтра я буду в городе после трех, — сказал он. — Если захотите, мы могли бы пройтись от Речной арки. Без карт и старых споров.
В голове первым возник Гаррет. Я услышала, как он произнес бы фамилию Торна, с каким выражением посмотрел бы на меня. Потом увидела собственную руку без кольца и разозлилась на себя за то, что снова принесла его в этот разговор.
— Я хочу, — сказала я.
Марек чуть выпрямился.
— В четыре?
— В четыре. Только я не знаю, где там удобнее встретиться.
— У лестницы к воде. Возле каменного льва с отбитым ухом.
— Звучит достаточно приметно.
— Второе ухо пока на месте.
Извозчик снаружи кашлянул. Я надела перчатку, попрощалась с Инессой и вышла, чувствуя на спине тепло прихожей еще несколько шагов.
Тесса подвинулась в экипаже, освобождая мне место. Колеса тронулись, и я только тогда позволила себе улыбнуться в темноте.
— Хороший был суп, — сказала она.
— Очень.
Она не стала расспрашивать. Я посмотрела назад. Марек стоял на верхней ступени, держа в руке перчатки. Когда экипаж повернул, он поднял руку, и я ответила прежде, чем успела подумать, как это выглядит со стороны.
Глава 3. Ночь, которую выбрала я
У каменного льва не было не только уха, но и половины хвоста. Я пришла на десять минут раньше и успела обойти его дважды, прежде чем поняла, что прохожие начали принимать меня за любительницу городской древности.
Ветер с реки трепал край накидки. Я прижала его локтем, поправила перчатку, опять посмотрела на часы над воротами. Дома мне казалось, что зеленое платье слишком нарядное для прогулки. Коричневое — слишком унылое. Синее напоминало об утре развода. В конце концов я надела зеленое и долго завязывала ленту на шляпке, пока Тесса не постучала в дверь.
— Он увидит тебя, даже если узел будет немного кривым.
Я сказала, что дело вовсе не в нем. Она посмотрела на три платья на кровати и ушла, не скрывая улыбки.
Теперь мне хотелось развязать ленту. Она мешала дышать, хотя сидела совсем свободно.
— Вы изучили нашего льва?
Я обернулась. Марек шел со стороны арки, без шляпы, в темном пальто. На солнце седина у висков была заметнее, чем вчера. Он остановился чуть дальше, чем остановился бы Гаррет, и я сама сделала шаг ему навстречу.
— У него повреждений больше, чем вы обещали.
— Я говорил об ушах. За хвост не ручался.
— Как удобно вы составляете описания.
— Постараюсь впредь предупреждать обо всех недостатках.
Он улыбнулся, и мое волнение стало другим. Уже не хотелось уйти до того, как меня заметят. Хотелось, чтобы он еще раз улыбнулся именно мне.
Мы пошли вниз по широкой лестнице. На последней ступени блестела вода; Марек предложил руку, и я взялась за нее. Через перчатку я чувствовала тепло его пальцев. Он отпустил меня, как только мы оказались на ровном месте, а я несколько секунд не знала, куда деть ладонь.
У воды было людно. Грузчики перекатывали бочки на низкую баржу, женщина продавала горячие каштаны, два подростка спорили о рыбацкой леске. Один держал ее зубами и никак не мог объяснить другому, в чем тот ошибся. Я невольно замедлила шаг.
— Хотите каштанов? — спросил Марек.
— Я смотрела на мальчиков.
— Их нам вряд ли продадут.
Я рассмеялась. Он купил маленький бумажный кулек и подал мне. Скорлупа обжигала пальцы даже сквозь перчатку. Я сняла одну и принялась чистить, ломая теплую мякоть ногтем.
— Следовало попросить второй кулек, — сказала я. — Я сейчас все рассыплю.
Марек подставил ладонь для скорлупы.
— Теперь у вас есть помощник.
Это было так обыденно, что я растерялась. В прежней жизни с мужчиной, который носил мой мусор в ладони, я не гуляла очень давно. Я едва не сказала это вслух, но вовремя остановилась. Мне хотелось, чтобы у сегодняшнего дня были собственные подробности.
— Вы часто здесь бываете?
— Когда живу в городе. Утром здесь тише. Рыбаки ругаются, зато никто не просит обсудить земельные сборы.
— А в Сером Утесе просят?
— Там знают, где меня искать.
Он рассказал о старой пристани, которую каждую весну подмывала река, о споре между перевозчиком и мельником, о садовнике, уверявшем, что яблони плодоносили бы лучше, если бы хозяин перестал ходить по газону. Я слушала с удивлением. Лорд Северного берега оказался человеком, которому писали по поводу сломанного водостока.
— Вы разочарованы? — спросил он, заметив мое выражение.
— Немного. Мне казалось, у лордов все решается одним приказом.
— Я могу приказать водостоку починиться. Потом все равно приходится звать кровельщика.
Мы остановились у невысокого парапета. На другом берегу желтели деревья, среди них поднималась тонкая колокольня. По воде ползла тень облака. Я сняла вторую перчатку и убрала обе в сумку.
Марек посмотрел на мои руки. Я машинально повернула ладони внутрь, пряча прокол у большого пальца.
— Болит? — спросил он.
— Нет. Просто след от иглы.
— Вы вчера работали после ужина?
— Сегодня утром. Переделывала образец.
— И получилось?
Я задумалась. Обычно в ответ на такой вопрос говорила, что работа пустяковая. Теперь он смотрел так, словно результат действительно имел значение.
— Получилось. Но пришлось распустить половину. Я выбрала красивую нить, а она плохо держит узел на повороте.
— Как вы это определяете?
Я объяснила. Марек слушал без притворного восторга, задал два вопроса, один совсем неудачный. Я поправила его. Он признал, что представлял защиту как натянутую над тканью пленку, а не как работу самой нити.
— Тогда почему нельзя сделать плащ, который выдержит любое пламя?
— По той же причине, по которой нельзя носить на плечах печную стену. Материал, вес, запас силы. Если сделать защиту слишком плотной, человек в ней задохнется от жары раньше, чем встретит огонь.
— Понятно.
— И еще я не знаю мастера, который смог бы спрятать бесконечный запас в катушке. Если встретите, познакомьте. Я сначала поспорю, а потом попрошу работу.
Он засмеялся, и я заметила, как легко мне было произнести последнюю фразу. В доме Гаррета желание работать звучало как жалоба на недостаток средств или внимания. Здесь оно оказалось обычной частью разговора.
Мы дошли до ряда небольших торговых навесов. Под одним продавали керамику — чашки, миски, невысокие кувшины. Мне приглянулась широкая чашка с темно-синей полосой по краю. Не парадная, чуть неровная. Ее было удобно держать двумя руками.
Я взяла ее и сразу вспомнила свой список расходов.
— Хорошая, — сказал Марек.
— Хорошая.
Я поставила чашку обратно.
Торговка назвала цену. Я удивилась: меньше, чем предполагала. Достала кошелек, пересчитала мелочь. Марек стоял рядом и не потянулся за своими деньгами. Почему-то именно это заставило меня окончательно решиться.
— Заверните, пожалуйста.
Чашку обмотали мягкой стружкой и серой бумагой. Я прижала сверток к себе и ощутила нелепую радость. В комнате у Тессы было несколько чашек, но эту я выбрала сама и могла поставить куда угодно.
— Что? — спросила я, заметив его взгляд.
— Ничего. Вы улыбаетесь.
Я отвернулась к реке. Улыбка все равно осталась.
* * *Обедать мы зашли в маленький трактир с окнами на воду. Марек заранее спросил, не слишком ли я устала, и я впервые за день поняла, что ноги действительно гудели. Мы прошли больше, чем я привыкла за последние месяцы.
В зале пахло хлебом, луком и печеной рыбой. Служанка предложила столик в углу. Марек посмотрел на меня, дождался кивка и только потом отодвинул стул.
Я хотела снять накидку, но сверток с чашкой выскользнул из-под локтя. Он поймал его у самой скамьи.
— Первое испытание, — заметил он.
— Без всяких защитных нитей.
— Значит, не будем повторять.
Я раскраснелась и засмеялась одновременно. Он положил сверток на свободный стул, помог мне с накидкой и сел напротив. При дневном свете за столом уже нельзя было смотреть на него украдкой. Приходилось либо встречать взгляд, либо делать вид, что меню необыкновенно занимательное.
Я выбрала рыбу. Он — мясо с кореньями. Когда принесли блюда, выяснилось, что моя рыба была почти целиком занята костями.
— Это ошибка, — сказала я после третьей попытки.
— Могу поделиться.
— Вы собираетесь оставить меня с мыслью, что я не умею выбирать обед?
— Я собираюсь дать вам кусок мяса.
Он переложил его на маленькую тарелку, не трогая мою. Я взяла, а ему предложила рыбу, из которой уже вынула самые опасные кости. Мы провели несколько минут, обсуждая, кто из нас получил лучшую часть сделки, и я неожиданно поймала себя на том, что совершенно не думаю о разводе.
Это открытие испугало. Я замолчала посреди фразы.
Марек тоже остановился.
— Что случилось?
— Ничего плохого.
Он не стал заполнять паузу.
Я провела пальцем по ножке стакана.
— Мне хорошо. И от этого немного стыдно.
— Перед кем?
Вопрос был неприятным, потому что я не знала ответа. Перед женщиной, которая плакала у Тессы три ночи назад? Перед двенадцатью годами, которые нельзя было так быстро убрать в сундук? Перед людьми, которые сочтут меня легкомысленной?
— Наверное, я должна была подождать, прежде чем идти гулять с вами.
Марек положил вилку.
— Если вам нужно подождать, мы можем сейчас закончить обед и я провожу вас домой.
— Вы все понимаете слишком буквально.
— Иногда это помогает не решить за другого лишнего.
Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, но в голосе не было равнодушия. Я заметила, как большим пальцем он развернул кольцо на правой руке, сдерживая какое-то движение.
— Я не хочу уходить, — сказала я.
— Тогда оставайтесь.
За соседним столом ребенок уронил ложку. Его мать устало наклонилась, отец подозвал служанку за чистой. Они не были ни особенно счастливы, ни несчастны — просто обедали втроем. Я невольно задержала на них взгляд.
Марек подвинул мне хлеб.
— Вы хотели детей?
Я удивилась, что не почувствовала обычного раздражения от этого вопроса. Возможно, потому что он не добавил к нему сочувствующего выражения.
— Хотела. Потом мы все время откладывали. То переезд, то служба, то неподходящий год. В какой-то момент я перестала спрашивать, когда год станет подходящим.
— Простите, если я задел.
— Нет. Просто редко говорила об этом вслух.
Я отломила хлеб и спросила, прежде чем успела передумать:
— А у вас есть дети?
— Нет.
— И женщина, которая могла бы удивиться этой прогулке?
Он не улыбнулся.
— Нет, Лиана. Я ни с кем не связан. Ни браком, ни обещанием, о котором забыл сообщить.
Мне стало стыдно за резкость вопроса. Он заметил и чуть покачал головой.
— Это разумно спросить.
Служанка убрала тарелки. Мы заказали чай. Когда она ушла, я поняла, что самое неудобное все еще оставалось между нами.
— Вчера вы сказали, что считали меня союзницей Гаррета.
— Да.
— Теперь я его бывшая жена. Это делает меня интереснее?
Он посмотрел в окно, потом снова на меня.
— Вы спрашиваете, приятно ли мне, что его рассердила бы наша встреча?
— Да.
— Приятно.
Я ожидала отрицания. От честного ответа все равно стало холодно.
Марек не попытался перехватить мою руку.
— Я не хочу лгать вам, чтобы показаться лучше. Между нами достаточно того, что вы слышали раньше. Но если бы я хотел только рассердить Гаррета, мне не понадобилось бы целый день узнавать, почему у нити распускается поворот.
— Это еще не доказательство.
— Нет. Это объяснение.
Он сидел прямо, не пряча взгляда. Мне захотелось резко ответить и уйти, чтобы он понял, насколько серьезно я говорю. Но тогда я наказала бы его за правду, которую сама попросила.
— Я не хочу, чтобы вы потом вспоминали сегодняшнюю прогулку как удачный ход, — сказала я. — Мне достаточно одного человека, который заранее решил, зачем я ему нужна.
— Я понимаю.
— А если Гаррет никогда не узнает?
— Я все равно хотел бы увидеть вас завтра.
В животе потеплело. Я сердито опустила глаза на чашку: тело согласилось раньше, чем я закончила разговор.
— Мне нельзя будет рассказывать вам о нем, — сказала я. — Я могу случайно сказать что-то личное. Привычки, вещи, которые не имеют отношения к перевалу.
— Я не стану их выспрашивать.
— Даже когда поссоритесь?
— Даже тогда.
Я долго помешивала чай, хотя сахар уже растворился. Потом положила ложку.
— Хорошо.
— Это означает, что вы еще хотите гулять?
— Это означает, что я допью чай. А потом, скорее всего, захочу гулять.
Он снова улыбнулся. Мне понравилось, что улыбка появилась не сразу, словно ему тоже понадобилось время выдохнуть.
* * *К вечеру у реки похолодало. Мы свернули на улицу, где ветер не бил в лицо, и я заметила, что Марек слегка прихрамывает. Раньше это было почти незаметно; теперь он осторожнее ставил правую ногу на неровные камни.
— Мы прошли слишком далеко? — спросила я.
— Для прогулки — в самый раз. Для моего колена — возможно.
— Почему вы не сказали?
— Потому что разговор был интереснее.
Он произнес это без намерения польстить. Я остановилась.
— Тогда сядем где-нибудь.
— Мой дом за следующим поворотом. Там есть кресла, и Марта наверняка оставила ужин, который придется есть независимо от того, голоден я или нет.
Я посмотрела на него. Улица вдруг стала тише, хотя по ней проехала телега и кто-то громко закрыл ставню.
Марек, должно быть, заметил мою нерешительность.
— Я могу просто проводить вас к извозчику.
— Я знаю.
Мне было куда возвращаться. В комнате у Тессы стояли мои вещи, на столе лежал образец, на днях надо было встретиться с покупательницей. Я не нуждалась в его гостиной, чтобы не остаться на улице. От этого приглашение сделалось гораздо страшнее и привлекательнее.
— Я хотела бы посмотреть ваш дом, — сказала я.
— Тогда пойдем.
Он не взял меня под руку, пока я сама не коснулась его рукава. Ткань пальто была теплой от тела. Я держалась легко, двумя пальцами, будто это могло скрыть, сколько внимания требовало простое прикосновение.
Дом у Речной арки оказался меньше, чем я представляла. Три этажа, узкий балкон над входом, темная дверь с медной ручкой. В окнах нижнего этажа горел свет. За дверью пахло древесным маслом и чем-то печеным.
Марта вышла нам навстречу, вытирая руки полотенцем. Это была плотная женщина с гладко убранными седеющими волосами. Позже я узнала, что ей пятьдесят семь; двигалась она быстрее многих молодых служанок.
— Леди Ровель, — представил меня Марек. — Мы замерзли. Найдется чай?
— Найдется. Пирог тоже. Господин опять забыл про обед?
— На этот раз обед был.
Марта посмотрела на меня, и я кивнула. Она удовлетворилась независимым подтверждением и забрала наши накидки.
В гостиной стояли два разных кресла. Одно — широкое, с потертой кожей на подлокотниках, другое — легкое, обитое полосатой тканью. Книги лежали не красивыми рядами, а стопками возле мест, где их читали. На подоконнике я заметила деревянную лодочку с надломленным веслом.
— Это Инесса? — спросила я, указывая на стопку карт.
— Частично. Остальное мое беспорядочное хозяйство.
Он усадил меня у камина, но сам не сел сразу. Снял пальто, осторожно согнул колено, потом опустился в кожаное кресло. Я увидела, как напряглась его рука на подлокотнике.
— Вам нужно лекарство?
— Мазь. Позже. Сейчас пройдет.
— У вас все так: позже?
— Не все.
Он посмотрел на меня, и я ощутила, как горячий воздух камина коснулся щеки. У нас получалось разговаривать без труда, пока речь не заходила о том, что привело нас сюда. Тогда обычные слова начинали значить слишком много.
Марта принесла чай и пирог с яблоками. Я попросила передать Тессе записку, что задержусь и вернусь либо позже, либо утром. Когда написала последнее слово, рука замерла над бумагой.
Марек стоял у книжной полки и не смотрел через мое плечо. Я могла зачеркнуть. Написать «позже». Оставить себе видимость, что ничего еще не решила.
Я сложила лист и отдала Марте.
— Посыльный подождет ответа? — спросила она.
— Только если Тессе что-нибудь понадобится. Спасибо.
Марта ушла. Марек налил мне чай и поставил рядом чашку. Я заметила небольшой скол на блюдце.