- -
- 100%
- +
— Ты действительно уходишь? — спросил бывший муж.
Я держала в руках второе платье. Отложила его, потому что пальцы опять начали дрожать.
— Я сказала об этом внизу.
Северин обвел взглядом комнату. Подошел к шкафу и достал мой шерстяной жакет.
— Это возьми. У Доры холодно.
Он положил жакет рядом с сумкой. Я посмотрела на него и почувствовала, что сейчас снова заплачу. Мне было бы легче, если бы он кричал. Если бы сделал что-нибудь настолько отвратительное, что прежний муж исчез бы окончательно.
Но он помнил, что я мерзла у Доры, и считал это заботой, которой вполне достаточно.
— Спасибо, — сказала я и сложила жакет.
— Можешь забрать остальное завтра. Никто твои вещи не тронет.
— Пусть их привезут. Я оставлю открытым этот ящик и левую половину шкафа.
— Элина, не нужно разговаривать со мной так, будто мы чужие.
Я подняла голову.
— Я не знаю, как теперь с тобой разговаривать.
Он хотел что-то ответить, но в коридоре появилась смотрительница дома с моей дорожной обувью. Она принесла сапоги по просьбе Ивара. Поставила их у двери, сняла с плеча чистую тряпицу и без слов протянула мне.
Я приняла ее и только тогда заметила, что по-прежнему держала мокрое полотенце Северина.
— Побудьте, пожалуйста, — попросила я ее. Потом посмотрела на бывшего мужа. — У нас были отложенные деньги. Мою долю тоже передадут?
Он нахмурился.
— Я не собираюсь оставлять тебя без денег.
— Я спрашиваю про наши сбережения. Мне не нужно содержание.
Северин перевел взгляд на Ивара. Тот молчал, ожидая ответа.
— Передадут, — наконец сказал Северин. — Завтра. Вместе с вещами.
— Я прослежу, — добавил Ивар.
— Здесь все свое? — спросила смотрительница, кивнув на сумку.
В вопросе не было подозрения. Ей потом отвечать за то, что исчезло из общего дома.
— Да. Дорожный фонарь в кладовой тоже мой, медный, с вмятиной на крышке. Остальное оставляю.
Она кивнула и вышла. Ивар сказал, что подождет внизу.
Мы с Северином остались вдвоем.
Я переобулась, убрала шпильку в боковой карман сумки и пригладила волосы. Не смогла найти ленту, которой обычно их перевязывала. Северин смотрел, как я открываю и закрываю маленькие ящички.
— Вон она, — сказал он.
Лента лежала на подоконнике, за остывшей чашкой.
Я забрала ее. Все никак не удавалось выйти из этой комнаты: каждый предмет задерживал, требовал какого-то мелкого решения. Нужно ли брать гребень, если у Доры наверняка найдется другой? А книгу, которую я начала читать? А маленькую баночку мази для рук?
Северин поднял с кресла свою рубашку и сел.
— Переночуешь там, завтра станет легче. И мы поговорим без этих зрителей.
— Завтра привезут мои вещи, — ответила я.
Я застегнула сумку. Пряжка перекосилась, пришлось начать заново. Северин встал, собираясь помочь, но я справилась раньше.
Он потянулся к моему лицу.
— Не надо, — сказала я.
Рука остановилась. Потом он медленно опустил ее.
Я надела плащ, подняла сумку и шагнула к двери. Северин стоял достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Мне хотелось прижаться лбом к его груди, как я делала, когда уставала или боялась. От этого желания стало особенно тяжело.
Я вышла, не коснувшись его.
Внизу уже зажгли настенные лампы. Из зала доносился негромкий гул; обед продолжался. Возле лестницы стоял Ивар с моим фонарем в руке.
— Провожу тебя.
— До Доры?
— Если нужно, до Доры.
Я хотела сказать, что сама знаю дорогу. Вместо этого перехватила тяжелую сумку поудобнее.
— До развилки будет достаточно. Дальше там ровно.
Он забрал сумку у меня из руки и пошел к дверям. Я последовала за ним. Мимо пустого места у жаровни, которую мы переставили, мимо оставленных на скамье плащей, мимо кухонной двери, за которой меня еще утром спрашивали обо всем на свете.
На улице пахло дымом и влажной землей. Свет еще держался над западными крышами, но под навесами уже густела темнота. Я остановилась на ступеньке, застегнула плащ до горла. Ивар подождал у ворот.
Мы прошли через поселение почти молча. У кузницы женщина, набиравшая воду, кивнула мне так, будто я просто вышла по делу. Возле последнего дома мальчишки тащили во двор охапки хвороста. Один предложил помочь с фонарем, но Ивар покачал головой.
Когда крыши остались позади, я обернулась. Из общего дома все еще пробивался свет. Отсюда он казался маленьким, хотя я знала каждый его коридор.
— Ты давно знал? — спросила я.
Ивар не притворился, что не понял.
— Догадывался. Когда она приехала, стало ясно.
Я отвернулась.
Он шел рядом, держа мою сумку так легко, словно в ней лежало только платье.
— Я не знал, что он тебе сказал, — произнес Ивар после долгой паузы.
Мне хотелось спросить, правда ли он думал, что я согласилась. Что я сама отдала ей свое место и по доброй воле постелила постель. Но ответ ничего бы не изменил, а сил на новый разговор уже не было.
— Он сказал, что у меня останется все, что было, — сообщила я. — Я не смогла понять, что он имеет в виду.
Ивар опустил глаза на дорогу.
У развилки он передал мне сумку и помог зажечь фонарь. Пламя качнулось за мутным стеклом, высветив мокрую колею. До Ольхового Двора оставалось около четырех километров.
— Я могу идти дальше, — сказал он.
— Не надо. Спасибо, что проводил.
— Завтра привезу вещи. И деньги.
Я кивнула и пошла по знакомой дороге.
Сначала еще слышала его шаги за спиной — он возвращался в Серый Яр. Потом остался только шорох моих сапог и стук пряжки о край фонаря. Я остановилась, закрепила ремень, снова подняла сумку.
За восемь лет я редко ходила здесь пешком. Северин любил быстрые поездки: если мы отправлялись к Доре вместе, едва успевали добраться до двора, а он уже говорил, во сколько нужно возвращаться. Теперь дорога тянулась долго. В волчьем облике я преодолела бы ее быстрее, но не могла бросить вещи у дороги. Дважды пришлось отдыхать, ставя сумку на придорожный камень. Ладонь ныла под ремнем, и я меняла руки.
На последнем подъеме показалось окно Доры.
Я узнала его по криво подвешенной занавеске. Тетка всегда подтыкала один угол, чтобы видеть калитку, и ругалась, когда я поправляла ткань.
До порога я добралась в полной темноте. В тесном дворе пахло яблоками и щепой. За забором прошуршала по земле сухая ветка.
Я достала ключ, но не сразу попала в скважину. Попыталась еще раз. Внутри скрипнули половицы, дверь открылась, и на меня упал теплый желтый свет.
Дора стояла с подсвечником в руке. На ней был старый стеганый жилет, из кармана торчали нитки.
— Элина? Что случилось?
Я открыла рот и вдруг поняла, что не могу произнести подготовленную по дороге фразу.
Дора посмотрела на сумку. Отступила, пропуская меня.
— Заходи. На крыльце разберемся только с тем, кто из нас первый простудится.
Я переступила порог. Сумка с глухим стуком опустилась на пол.
— Я развелась с Северином.
Дора медленно прикрыла дверь. Подняла подсвечник, вглядываясь в мое лицо.
— Сегодня?
— Да.
— Он тебя выгнал?
— Нет. Я сама ушла.
Она кивнула и поставила свечу на полку.
— Снимай плащ. У тебя весь подол мокрый.
Я расстегнула застежку, но руки не слушались. Дора молча помогла, повесила плащ на крючок, забрала фонарь. Когда она вернулась, я все еще стояла посреди коридора.
— Здесь теперь будешь жить?
Я посмотрела на нее. До этого вопроса я знала, что мне нужно дойти до дома. Дальше дорога как будто заканчивалась.
— Если я тебе не помешаю.
Дора нахмурилась.
— Дом твой, Элина. Но раз уж спрашиваешь: не помешаешь. Поможешь с верхними ставнями, я до них устала добираться.
Я попыталась улыбнуться. Улыбка сорвалась, и тетка сразу придвинула стоявший у стены стул.
— Садись. Сапоги снимем здесь.
Она присела передо мной. Я хотела запротестовать, но Дора уже потянула за каблук, придерживая мою ногу. Один сапог поддался легко, второй пришлось раскачивать: мокрая кожа стянула щиколотку.
— Шла пешком?
— Да.
— От самого Яра?
— Ивар проводил до развилки.
— Хорошо хоть не босиком. Подожди здесь, принесу чулки.
Я сидела, глядя на свои ступни. Правая пятка была натерта, но я заметила это только теперь. Из кухни пахло луком и горячим бульоном.
Дора вернулась с толстыми шерстяными чулками, а потом поставила на стол миску.
— Я не хочу есть, — сказала я.
— Я налила немного.
Она села напротив со своей миской. Посыпала суп перцем и начала есть. Я обхватила свою миску ладонями и смотрела, как над ней поднимается пар. Потом взяла ложку.
Я оказалась голодной до слабости.
Дора молча отрезала хлеб. В кухне потрескивали дрова, на веревке возле печи сушилось полотенце. В одном месте потолок потемнел от старой протечки. Я помнила это пятно, но мне казалось, что оно стало больше.
— Во флигеле опять течет? — спросила я.
— Течет. Мастер обещал зайти на следующей неделе. Если опять не придет, буду ловить его на дороге.
Я кивнула и съела еще ложку.
— У него другая женщина, — сказала я наконец.
Дора подняла на меня глаза.
— Давно?
— Четыре месяца. Он привез ее в общий дом. Я застала их сегодня.
Я замолчала. Сказать остальное — что мне предложили оставаться рядом, что я сначала ждала извинений, что все еще хотелось услышать его шаги на крыльце, — пока не получалось.
Дора протянула руку и сжала мои пальцы.
— Сегодня больше ничего не нужно рассказывать.
— Я не знаю, что завтра делать.
— Утром разберемся. Вещи у тебя еще там?
— Да. Ивар обещал привезти.
— Значит, сначала устроимся с вещами. Давай доедай.
Она подвинула ко мне хлеб. Я взяла его свободной рукой. Вторую Дора отпустила не сразу.
После еды мы подняли мою сумку наверх. Комната, в которой я жила до свадьбы, оказалась почти пустой: кровать, шкаф, узкий стол под окном. На стуле лежало сложенное покрывало. Дора поставила свечу, достала чистую простыню и потянула за угол матраса.
Я помогла ей застелить постель. Это оказалось легче, чем продолжать сидеть внизу и говорить.
— Еще одеяло принесу, — сказала она. — Ночью здесь прохладно.
— Дора, я не привезла холст.
Тетка посмотрела на меня и коротко фыркнула.
— Заметила. Будем жить с моими занавесками.
Когда она ушла, я села на кровать. В доме было тихо. Внизу Дора закрывала заслонку, потом что-то передвинула у печи. Я узнавала эти звуки, но все равно ждала другого: тяжелых шагов по коридору, короткого стука в дверь и голоса Северина, который спросит, почему я еще не легла.
Я расстегнула сумку.
Гребень положила на стол. Ночную сорочку — на подушку. Туфли в полотняной обертке убрала на нижнюю полку шкафа. Повесила теплое платье и жакет, который Северин достал для меня. Пальцы задержались на его рукаве, потом я закрыла дверцу.
Из кармана плаща вынула ключ от дома и положила рядом с гребнем.
Сумка опустела. Я сложила ее вдвое, придвинула к шкафу стул и убрала на верхнюю полку.
Глава 2. У моих ворот
Утром я долго лежала, не открывая глаз. В доме стукнула заслонка, за стеной заскреблась мышь. Никто не звал меня вниз. Именно это и разбудило окончательно.
На соседней подушке лежал квадрат света. Я провела по нему рукой, прежде чем сообразила, что ищу, и села. Подол ночной рубашки задрался до колен, правая пятка саднила. Все остальное было вполне обыкновенным: холодный пол, полный мочевой пузырь, спутанные волосы. Оказалось, утро после конца восьмилетнего брака ничем не собиралось мне помогать.
Я оделась и внизу обнаружила Дору за починкой рукавицы. На плите грелась каша, возле моей чашки стояла маленькая банка мази.
— Для ноги, — пояснила тетка. — Сапоги пока не надевай. В сундуке мои старые башмаки, велики будут, зато пятку не трут.
— Ты давно встала?
— Достаточно давно, чтобы захотеть второй завтрак.
Я потянулась к кочерге. Дора придержала ее ногой.
— Там все хорошо. Садись.
Каша была густая, с яблоками. Я съела половину, потом всю и еще немного соскребла со стенки котелка. Дора достала хлеб, не предложив его вслух. Мы разговаривали о мыши, поселившейся за лестницей, о сыром лете и о том, что садовник из Серого Яра прошлой весной испортил две яблони слишком усердной обрезкой. Я слушала и понемногу переставала ждать вопроса, на который не знала ответа.
— Что сегодня надо сделать? — спросила я, когда она убрала рукавицу.
— Мне — вычистить дымоход в летней кухне. Тебе — как решишь.
Я посмотрела на дверь. За ней были двор, колодец, косой забор; дальше — день, в котором никто не распределил мое время заранее.
— Покажешь дом?
Дора усмехнулась.
— Будто впервые приехала.
— Раньше я смотрела не так.
Мы начали с кладовой. Запасов хватало на нас двоих, хотя мешок муки оказался меньше, чем я помнила. Дора заказала еще у знакомых возчиков, которые ходили между восточными мельницами и западными поселениями. Они обещали заехать через несколько дней. Капуста стояла под гнетом, сушеные грибы висели у потолка; из трех бочек с солониной полными были две. Я машинально пересчитала связки лука.
— На всю зиму не хватит, — сказала я.
— На всю зиму я еще и не закупала. Не делай такое лицо, мне не пришлось глодать кору.
За кладовой начинался флигель. Когда-то здесь ночевали дорожные люди; моя мать держала комнаты чистыми даже после того, как новый торговый тракт увел большую часть повозок к Серому Яру. Теперь у дальней стены стояли перевернутые кровати, а под темным пятном на потолке — корыто.
Я коснулась сырой штукатурки. На пальцах остался мел.
— Сильно течет?
— При восточном ветре. В ближней комнате сухо, только дверь перекосило. Мастер придет на следующей неделе, посмотрит крышу.
— Я сама с ним поговорю.
— Поговоришь. За него на крышу не лезь.
Я собиралась возразить, но с улицы донесся скрип колес, потом частые неровные удары дерева о камень. Дора замолчала первой. Мы вышли на крыльцо.
Тея стояла за воротами, упершись обеими ладонями в рукояти ручной тележки. На ней громоздились узлы, длинный ящик, клетка с двумя недовольными курами. Рядом, тяжело дыша, опирался на костыли Эрик. Левую ногу он держал перед собой, подбитый мехом башмак был намного больше правого. Мила прижимала к животу небольшой сверток.
Я сразу открыла створку.
— Почему вы не послали за мной?
Тея сначала протолкнула тележку, только потом ответила:
— Чтобы ты еще и за нами шесть километров ходила?
Эрик улыбнулся, но пот выступил у него над губой. Дора принесла скамью к самому порогу. Я подхватила его под локоть и тут же почувствовала, как он напрягся.
— Только дверь придержи, — попросил он. — Я сам сяду.
Пока он устраивался, Мила переступила порог и остановилась возле моих ног. Вчера я помогала ей доставать пирог с высокого подноса. Сегодня она смотрела на меня так, будто не была уверена, помню ли я ее.
— У тебя там что? — спросила я, кивнув на сверток.
— Чашка. Мама велела не класть к железу.
— Правильно велела. Отнесешь на кухню? Дора покажет полку.
Девочка посмотрела на мать. Та кивнула, и только тогда Мила пошла в дом.
Тея вытерла лоб тыльной стороной запястья. Я видела ее усталой, злой, веселой после праздника, но не такой: серой вокруг рта, с дрожащими от тяжести кистями.
— Мы на несколько дней, если можно. Потом найдем, где встать на зиму. У нас есть деньги, немного зерна, инструменты. Я могу чинить все, что у тебя здесь…
Она обернулась к флигелю и осеклась, словно боялась показаться слишком заинтересованной в моих сломанных дверях.
— Можно, — сказала я. — Вы уже здесь. Что случилось?
Эрик стянул рукавицу зубами.
— Нам назначили дополнительную отработку. Два человека на западной дороге, с рассвета. За пропущенные смены.
— Тебе? С ногой?
— Мне или тому, кто пойдет за меня. Тея вчера просила отменить. Ты помнишь.
Я помнила. Помнила и его взгляд в зале, когда Тея встала, чтобы свидетельствовать мой развод.
— Это из-за меня?
— Не забирай себе все на свете, — резко сказала она. — Он отказал до твоего выступления. А утром предложил мне самой выйти на дорогу. Кузница, заказы и ребенок, по его словам, могли подождать.
Эрик смотрел на свои руки.
— Я сказал, что пока не могу отработать. Нам ответили: правила одинаковы для всех.
— Они не одинаковы.
— Знаю, — сказал он. — Вот потому и ушли.
Утром они объявили об уходе перед двумя соседями, отдали дозорный плащ и общий запас стрел. Тея оставила арендованную кузницу, забрала оплаченный металл и свое железо. Эрик настоял, чтобы часть пути проехать в тележке, но последний километр прошел на костылях: колеса вязли, Тея едва сдвигала груз. Рассказывал он коротко, без жалобы. От этого я злилась сильнее.
— Надо уложить его, — сказала я. — В моей комнате тепло, я спущусь сюда. Дора, у нас осталось полотно? И горячая вода, и еще…
— Элина.
— Сейчас. Сначала перенесем вещи.
Я уже схватилась за длинный ящик. Он оказался тяжелее, чем выглядел; дно ударило меня по коленям. Тея удержала другой конец.
— Элина, поставь.
— Я донесу.
— Я не прошу доказать, что ты сильная. Там клещи, молотки и обрезки. Его вдвоем надо.
Мы поставили ящик на землю. Мне стало жарко от неловкости.
— Прости.
— Если ты сейчас отдашь нам спальню, Эрик будет каждый раз карабкаться по лестнице. Нам подойдет нижняя комната. Та, сухая. Дверь я подгоню. Дай рубанок и покажи, где вода.
Я хотела сказать, что сама все сделаю, и на этот раз услышала это раньше, чем произнесла.
— Рубанок в сарае. Но там холодно.
— В сарае или в комнате?
— В комнате.
— Значит, сначала растопим печь.
Дора, стоявшая на крыльце, спрятала улыбку в платок. Я заметила и разозлилась на нее совершенно несправедливо.
Нижнюю комнату мы готовили до полудня. Тея снимала дверь с петель, я выносила пыльные тюфяки, Дора проверяла тягу. Эрик сидел у окна и подавал инструмент, когда его просили, а когда не просили, удерживал руками колено и молчал. Я несколько раз ловила себя на том, что смотрю на него слишком пристально.
— Я не рассыплюсь, — сказал он наконец.
— Знаю.
— Тогда перестань ждать звука.
Мы оба рассмеялись. Смех вышел у меня сдавленным, зато после него стало проще спросить, удобно ли ему, и принять ответ.
На обед Дора сварила похлебку. Мила ела осторожно, выбирая с края тарелки, и ни разу не попросила хлеба. Я подвинула корзину, она взяла самый маленький кусок.
— Можно еще, — сказала я.
— Я знаю.
Она не знала. Я помнила это чувство по первым неделям после свадьбы: все вокруг говорили «теперь твой дом», а я боялась взять не то полотенце.
— После обеда покажу тебе яблоню, на которую удобнее всего залезать, — предложила я.
Тея подняла голову.
— На низкую, — уточнила я.
— Очень низкую, — сказала Тея.
Мила впервые улыбнулась.
Ивар приехал, когда мы сушили на заборе два матраса. С ним был пожилой кладовщик из общего дома. Я знала его столько лет, что сразу заметила: прежде он здоровался со мной иначе, без этой паузы перед именем.
На повозке лежал мой сундук, перевязанный веревкой, корзина с обувью и небольшой плоский ларец. Ивар спешился и задержал взгляд на Эрике, сидевшем под навесом.
— Как добрался?
— Добрался, — ответил тот.
Ивар кивнул, будто больше ничего и не ожидал. От этого короткого обмена мне стало неприятно.
— Вещи все? — спросила я.
— По списку. Проверь сама.
Сундук мы открыли на веранде. На дне лежали зимние платья, сверху — белье, письма матери, две книги с моими пометками на полях. В щели между переплетами застряла засушенная ветка вереска. Северин привез ее мне в первую осень после свадьбы. Я быстро закрыла книгу.
Кладовщик пересчитал деньги при мне и Доре. Это была моя доля накопленного за восемь лет: достаточно, чтобы мы с теткой прожили несколько месяцев и не откладывали починку крыши. Я проверила сумму, расписалась в получении и только потом заметила конверт под ларцом.
— Его тоже надо принять под запись?
— Нет, — сказал Ивар. — Просто письмо.
Внутри было три строки. Северин писал, что не станет мешать мне побыть у Доры. Просил подумать, сколько сил я трачу на то, чтобы доказать ему очевидное. Заканчивал знакомым: «Твое место тебя ждет».
Я перечитала последнюю фразу. Несколько раз в первые годы он говорил так, уезжая: мое место рядом с ним, каким бы тяжелым ни оказался день. Тогда я слышала в этом приглашение. Сейчас он сообщал, что оставил для меня пустой стул.
— Ответ будет? — спросил Ивар.
— Передай, что я получила вещи и деньги. Благодарю за своевременную передачу.
Он ждал еще. Я сложила лист и убрала в карман.
— Больше ничего?
— Больше ничего.
Кладовщик вышел к повозке, а Ивар остался у перил.
— Вчера ты прошла оставшийся путь нормально?
— Да. Спасибо, что проводил.
— Я мог бы вернуться за тобой, если…
— Я дошла, Ивар.
Он потер переносицу. За его плечом Тея отбивала упрямый гвоздь; каждый удар звучал слишком отчетливо.
— Ты не обязана собирать здесь всех недовольных, — сказал он.
Я посмотрела на Эрика. Тот слышал, но не повернул головы.
— Они попросили комнату, а не место в заговоре.
— Я не это имел в виду.
— Тогда выбирай другие слова.
Ивар нахмурился. Я раньше редко говорила с ним так. Обычно добавляла что-нибудь мягкое, чтобы разговор можно было закончить без неприятного осадка.
— Северин может решить…
— Пусть решит, что взрослые люди устали платить за сломанную на дозоре ногу.
Он посмотрел на меня, потом на Эрика и тяжело выдохнул.
— Я просил отменить отработку.
— А когда он отказал?
— Это было его решение.
Отвечать было нечего. Ивар сам это понял: неловко переставил перчатки из одной руки в другую и направился к повозке. Эрику он пожелал выздоровления. Тот поблагодарил, не поднимаясь.
Когда ворота закрылись, я отнесла письмо наверх. Долго стояла у печи с открытой дверцей, но бросать бумагу в огонь не стала. Положила в нижний ящик стола под письма матери. Мне не хотелось потом спрашивать себя, действительно ли он написал именно так.
Сундук оставался на веранде. Я спустилась и попросила Тею помочь перенести его. Она отложила молоток без единого слова о том, что я наконец догадалась попросить.
К вечеру оказалось, что нижняя комната хранит гораздо больше холода, чем мы рассчитывали. Печь исправно грела, но из щели под окном дуло Эрику в спину. Дора нашла паклю, Тея сделала новые клинья. Мы переставили кровать, потом вернули на прежнее место, потому что иначе между ней и столом не проходили костыли.
Мила уснула на тюфяке у стены раньше, чем я принесла второе одеяло. Рядом лежала ее чашка, завернутая в тот же платок.
— Она может поставить ее в кухне, — шепнула я.
Тея присела, поправляя дочери волосы.
— Знаю. Завтра скажу еще раз.
Мы вышли в коридор. Я держала ненужное одеяло, не понимая, куда его деть.
— Она спросила, когда мы вернемся, — сказала Тея. — По дороге. Я ответила, что пока не знаю. Лучше было сказать правду?