- -
- 100%
- +
— Какую?
— Что я не собираюсь возвращаться. Что там нам больше негде жить.
Я подумала о снятой двери, об инструментах, которые она везла шесть километров, и о том, с какой уверенностью сказала у ворот «на несколько дней».
— Ты ведь и сама еще не знаешь, где вы будете через месяц.
— Да. Но это не тот ответ, который ей нужен.
Мы постояли рядом, слушая, как Эрик осторожно возится в комнате. Потом Тея взяла у меня одеяло.
— Вот это ей сейчас подойдет. Ответ я еще придумаю.
Ночью я проснулась от мужского голоса и на миг решила, что Северин стоит под дверью. Сердце застучало так, что стало больно. Я села, вслушалась и различила внизу короткое: «Правее, под колено». Тея помогала мужу переменить положение.
Я легла, но сон не возвращался. В чужих звуках дом становился другим, и вместе с облегчением пришло раздражение. Еще вчера я мечтала о тишине. Сегодня сама впустила людей и теперь не могла сердиться на их присутствие, не чувствуя себя дурным человеком.
За окном зашуршали ветви. Я накрыла голову подушкой, потом откинула ее. Разрешила себе злиться хотя бы мысленно и неожиданно уснула.
На следующий день пятка позволила натянуть старые башмаки без гримасы. Я нашла Милу во дворе. Она сидела на перевернутом ведре и смотрела на яблоню, о которой мы говорили за обедом.
— Слишком высокая? — спросила я.
— Мама сказала, сначала спросить.
Нижняя ветка росла почти горизонтально. Я забиралась на нее маленькой; теперь кора стала грубее, а возле ствола открылась темная щель. Я надавила на ветку всем весом. Держала.
— Только до развилки. Дальше тонко.
Мила подтянулась, уперлась коленом и застыла.
— Что?
— Платье зацепилось.
Я освободила подол. Она устроилась верхом, оглядела двор с нового места и спросила:
— А вы теперь будете здесь главной?
— Я хозяйка дома.
— А кто главный над домом?
— Никто.
Она подумала, поковыряла ногтем кору.
— А если пожар?
Я открыла рот и закрыла его. Мила смотрела серьезно. Для нее главный был тем, кто знает, куда бежать, когда страшно, и ответ «никто» совсем не означал свободы.
— Тогда будем слушать того, кто лучше понимает, что делать. Пока взрослые договорятся. А ты не прячешься и идешь к маме или Доре.
— А если мама в кузнице?
— Тогда ко мне. Найдем ее вместе.
Это ее удовлетворило. Меня — не вполне. Я ушла к колодцу, мысленно перебирая все, о чем вчера даже не задумалась: ведра с песком, свободный проход к воротам, людей, которых надо будить первыми. В общем доме это давно делалось по привычке. Здесь привычек еще не было.
К обеду приехала женщина из соседнего хутора. Она привезла Доре яйца, а мне — новости, замаскированные под заботу. Я слушала, как Северин «очень спокойно все перенес», как Кассана утром вышла к завтраку, как люди надеются, что мы с бывшим мужем вскоре договоримся.
Тея возилась с ножкой стола в нескольких шагах и постепенно ударяла молотком все сильнее.
— Мы договорились, — сказала я. — Вчера мне привезли вещи.
Женщина смутилась, принялась поправлять платок. Оказалось, пришла она не только за этим. Ее родственница с мужем и старой матерью искали место, где можно переждать ремонт своего дома. После дождя у них провисла крыша над спальней, а сосед согласился приютить лишь на три ночи.
— Я подумала, у вас столько комнат пустует… Конечно, они заплатят. Муж плотничает понемногу.
— Пусть приезжают, — сказала я слишком быстро. — В дальней комнате три кровати. Мы все приготовим.
Дора подняла голову от корзины с яйцами.
Женщина обрадовалась. Уже называла день, спрашивала про постельное белье. Я отвечала, уговаривая себя, что теперь у меня есть деньги и помощники, что три человека не съедят целый дом и отказывать из-за удобства было бы стыдно.
Когда гостья уехала, Дора поставила корзину на стол.
— Пойдем.
— Куда?
— В комнату, которую ты сдала.
Я пошла за ней. Тея осталась во дворе; молоток больше не стучал.
Дальняя комната пахла сырой известью. В корыте под потолком стояло немного воды. Я остановилась на пороге.
— Мы успеем закрыть крышу.
— Кто?
— Мастер. Ты говорила, придет.
— Посмотреть. На следующей неделе. Он не знает, сколько работы и какой лес понадобится. А пожилую женщину ты обещала поселить послезавтра.
Я почувствовала, как лицо наливается жаром.
— Можно устроить ее в кухне.
— Где мы готовим на пятерых? Где Эрик ночью разбудит всех, если ему нужно будет пройти? Ты спросила его? Тею? Меня?
— Это мой дом, Дора.
Слова вырвались прежде, чем я поняла, что говорю. Тетка посмотрела на меня внимательно, без обиды на лице. От этого стало еще хуже.
— Твой. Ты можешь заставить его людьми до потолка. Я только хочу заранее знать, где после этого будет моя кровать.
Я опустила голову. Возле башмака темнело мокрое пятно.
— Я не хотела так сказать.
— Хотела. Устала, злишься, боишься отказать чужой женщине и поэтому говоришь мне то, что ей не сказала. Я не собираюсь из-за этого съезжать. Но комнату волшебством не высушу.
Я коснулась дверного косяка. В голове уже строилось привычное спасение: сама съезжу за мастером, сама найду лес, сама перестелю крышу, только бы не возвращаться к женщине с отказом.
— Придется отменить, — сказала я.
— Придется сказать правду. Может, они захотят подождать. Может, найдут другое место. Это они решат.
Мы вышли, и я остановила Тею.
— Ты слышала?
— Достаточно.
— Я обещала комнату, которую нельзя использовать. Прости, что распорядилась и твоим временем тоже.
Тея воткнула молоток за пояс.
— Я кузнец. Крышу надо показать плотнику. Если ему понадобится железо, сделаю. Но не сегодня: у меня дверь еще на одной петле.
Она не утешила меня, и это было справедливо.
К хуторянке я пошла сама, оставив Доре записку, где меня искать. До ее дома было меньше километра. Объяснять оказалось неприятнее, чем я рассчитывала. Женщина сначала не поняла, потом нахмурилась: она уже успела передать хорошую новость с мальчиком, который ехал туда на осле.
Я стояла в ее сенях, чувствовала запах свежей простокваши и не пыталась придать ошибке благородный вид.
— Я не проверила комнату как следует. Это моя вина. Завтра приведу мастера, если смогу, но обещать теплое место через два дня нельзя.
— Так зачем же было…
— Да. Не надо было.
Она поджала губы. Мы договорились, что я сама передам родственникам исправленное приглашение с возчиком: приезжать смотреть можно, переселяться — только после ремонта. По дороге обратно я несколько раз представляла, как эта история разойдется по хуторам. Бывшая жена альфы не может распорядиться собственным домом. Я уже слышала интонацию Северина.
У ворот Мила кормила кур. Одна птица выхватила зерно так резко, что девочка вскрикнула, а потом засмеялась. Я остановилась, глядя, как она отряхивает ладонь. Мой стыд никуда не делся, но вдруг уменьшился до своего настоящего размера: я дала неосторожное обещание и исправила его. Никто не умер, дом стоял, ужин пах луком.
Вечером мы с Дорой вымыли посуду вместе. Я хотела снова извиниться, но она передала мне мокрую миску и сказала:
— Полотенце сухое возьми. Этим ты только воду разводишь.
Это было милосерднее длинного разговора.
На третий день после моего возвращения в Ольховый Двор мы вынесли длинный стол на веранду. Солнце ненадолго показалось из-за облаков; Эрик заявил, что готов замерзнуть ради смены вида. Тея завернула ему ноги в одеяло и уселась рядом. Мила рисовала углем на обрезке доски.
Я принесла бумагу, чернила и приготовленную речь. Речь сразу показалась нелепой. Передо мной сидели четыре человека, двое из которых прекрасно знали, как я сержусь, когда недосыпаю.
— Я не хочу каждый день угадывать, кто кому обязан, — начала я. — Вчера уже получилось плохо. Давайте решим хотя бы то, что касается всех.
Дора устроилась удобнее.
— Я за.
— Вы можете жить здесь до весны, — сказала я Тее и Эрику. — Не до того дня, когда у вас снова появятся силы куда-то ехать. До весны. Потом посмотрим, что нужно вам и дому.
Тея не ответила сразу.
— Сколько?
Я назвала небольшую плату за комнату, достаточную, чтобы покрыть дрова и часть общих расходов. За работу с дверью и будущие металлические крепления мы договорились вычесть отдельно. Тея пересчитала в уме, задавая короткие точные вопросы. Мне было неловко говорить о деньгах после ее ухода из стаи, но чем дольше мы говорили, тем свободнее она держалась.
— Еду мы покупаем свою, — сказала она.
— Часть можно брать вместе. Доре выгоднее заказывать мешок, чем три маленьких.
— Тогда записываем, кто сколько внес. Не каждую морковку, но мешки — да.
Эрик покачал головой.
— С морковками ты тоже справишься.
— Не отвлекай. Ты отвечаешь за то, чтобы я вечером не считала их вслух.
Он улыбнулся, и я впервые увидела, как они выглядят, когда не борются с болью или унижением.
Я предложила, чтобы каждый называл работу, которую может взять, и предупреждал, если не справляется. Дора сразу отказалась готовить на всех каждый день. Я так привыкла к ее кухне, что даже не заметила, как назначила ее на это место мысленно.
— Два дня мои, — сказала тетка. — В остальное время я тоже хочу иногда сесть к готовому.
— Два мои, — откликнулась Тея. — Только без ожиданий. Похлебка у меня всегда одна.
— Вкусная? — спросил Эрик.
— Живой же ты.
Я записала дни. Эрик взял на себя мелкую починку ремней и учет привезенного, который можно было вести сидя. Мила попросилась кормить кур. Дора согласилась с условием, что дочь Лоссов будет закрывать за собой сарай, а не ждать, пока это сделают куры.
— Еще, — сказала я. — Если кто-то решит уйти, он уходит. Можно предупредить, чтобы мы не держали ужин, но разрешения спрашивать не надо. Личные вещи остаются личными. То, что человек привез, не становится общим только потому, что стоит в общем сарае.
Тея положила ладонь на край стола. Я поняла, о чем она подумала: о железе, которое едва удалось вывезти из старой кузницы.
— А если мы не согласны с тобой? — спросила она.
Вопрос был спокойным, и оттого ответить общими словами не получилось.
— Если это касается вашей работы, комнаты, еды — обсуждаем. Если крыша моего дома или продажа земли — окончательное решение мое. Но я говорю до того, как оно повлияет на вас. А когда приедут новые люди, сначала проверяю, куда их положить.
Дора одобрительно хмыкнула.
— Я напоминаю, если забудешь.
— Ты напомнишь даже раньше.
Мы посидели еще, уточняя простые вещи. Мила дорисовала на доске волка с шестью ногами, потому что он бежал очень быстро. Эрик сказал, что с такими ногами охотно сходил бы сам за дровами. Я смеялась вместе со всеми и неожиданно почувствовала усталость, после которой можно спать, а не лежать до рассвета, разговаривая в голове с отсутствующим мужем.
Когда остальные разошлись, я осталась за столом с чистым листом. Письмо Радану Торну пришлось начинать трижды.
Я видела его на общих советах: темноволосый, с тяжелыми плечами, обычно сидел вполоборота к окну и говорил мало. Северин называл его упрямым хозяином каменистой полосы, который за каждую тропку готов торговаться до зимы. Я тогда принимала эту оценку почти без проверки. У Серого Яра и Каменного Брода давно шли споры из-за выпаса и подходов к переправе, и мне казалось естественным держаться стороны мужа.
Теперь между нами и восточным рынком лежала земля Радана. Мне нужен был проход для людей и груза, и притворяться, что он обязан помочь женщине, которая вчера еще сидела возле его соперника, было бы глупо.
Я написала, кто живет во дворе, что семья Лоссов вышла из Серого Яра по своей воле и что мы никому не угрожаем. Попросила назначить встречу для разговора о восточной дороге. Перечитала и вычеркнула фразу «в связи со сложившимися обстоятельствами». Мой развод не был предметом соседского соглашения.
Подпись «Элина Ровен» заняла меньше места, чем привычная. Я подождала, пока высохнут чернила, и сложила лист.
Письмо согласился отвезти мальчик с хутора, который собирался в Каменный Брод за подковами. Я дала ему плату за дорогу и попросила передать ответ, если ответ будет. Он заткнул конверт за пазуху, проверил подпругу и уехал. Некоторое время я смотрела вслед, испытывая нелепое желание догнать и переписать все еще раз.
К вечеру пришел мастер по крыше. Оказалось, Дора сумела передать ему весть раньше меня. Он взобрался на лестницу, долго щупал доски и назвал срок, который совсем не совпадал с моим вчерашним обещанием. Нужны были несколько сухих балок, черепица и два дня без дождя. Материалы он мог привезти к концу недели, работать — на следующей.
Я согласилась и попросила сначала закрыть течь временно. Это он сделал сразу, с нашей помощью натянув поверх поврежденного участка плотное просмоленное полотно. На другой стороне двора Тея прилаживала дверь. Впервые за три дня она закрылась без удара плечом.
Я испытала почти детскую радость и распахнула ее снова, чтобы проверить.
— Не сломай из благодарности, — сказала Тея.
После ужина я поднялась к себе. Сундук был разобран наполовину; на кровати лежали платья из прежнего дома. Одно Северин любил особенно: зеленое, с узким вырезом. Я сжала рукав и вдруг вспомнила его ладонь у меня на талии, когда мы танцевали после окончания сенокоса. Это было совсем недавно. Меньше года. Не вся моя жизнь с ним оказалась выдумкой, и от этого было больнее, чем если бы я могла перечеркнуть ее целиком.
Я позволила себе поплакать. Потом сложила платье и убрала в шкаф. Не выбросила, не отдала, не спрятала на дно. Оно было удобным, и я еще не знала, захочу ли его носить.
Внизу глухо стукнуло дерево. Я спустилась, ожидая увидеть очередную рухнувшую ножку, и застала Тею у кухонного стола. Перед ней лежали клещи, узкий молоток и три разогнутые скобы.
— Засов на задней двери плохой, — сказала она. — Я завтра займусь. И стойку для ведер сделаю, если у Доры есть подходящие доски.
— Есть. За сараем.
— Тогда договорились. Ты хотела утром к мастеру за списком материала?
— Хотела.
— Вот и сходи. Здесь я сама.
Я посмотрела на разложенный инструмент. До этого момента мне казалось, что дом стоит потому, что я без конца хожу по нему и придерживаю то дверь, то человека, то собственное решение. Теперь Тея собиралась починить засов, не нуждаясь даже в моем присутствии.
— Хорошо, — сказала я.
Она сдвинула молоток, освобождая место для моей чашки, и снова склонилась над скобой. Я села рядом и впервые за день ничего не взяла в руки.
Глава 3. Чужой волк
Мука не приехала ни к завтраку, ни к обеду. Дора ходила по дому с пустым мешком в руках, будто он мог как-то ускорить повозку. В конце концов я отобрала его и спросила, насколько хорошо она знала возчиков.
— Двадцать лет беру у них муку. Старший еще с твоей матерью цену сбивал. Они бы передали, если задерживаются.
— Могли остаться у мельницы. После дождя низину развезло.
— Могли. Но утром парень из Брода видел их на развилке. Они сказали, к полудню будут здесь.
Я вышла за ворота. Между мокрыми листьями уже подсыхала земля, но к северу, где дорога спускалась в ложбину, вода держалась дольше. Позавчера там осел край насыпи. Мы слышали об этом от кровельщика; он привез балки обходом и обругал дорогу столь подробно, что я хорошо запомнила место.
Возчики тоже могли пойти в обход. Старый путь тянулся ближе к лесу, потом сворачивал к двору. В детстве мы с матерью ходили там за грибами. Я попробовала вспомнить, когда сама была там в последний раз, и ответ мне не понравился: весной, до летних ливней.
Тея выслушала меня, положив ладонь на недоделанный засов.
— Сколько идти?
— До развилки минут сорок. Если следы есть, увидим, куда они свернули.
— Я с тобой.
— У Эрика…
— У Эрика сломана нога. Он не перестал быть взрослым. Дора здесь.
Она сказала это без резкости, но я все равно почувствовала, что опять пыталась решить за нее. Мы взяли воду, моток веревки, перевязочное полотно и маленький дорожный сторожевой фонарь, который Дора хранила в шкафу у выхода. Я проверила масло. Заряженный камень внутри горел тускло, едва различимо на солнце.
— Давно его проверяли?
— В конце лета, — ответила Дора. — Подзаряжали вместе с соседским. На ночь не хватит, на короткую дорогу — да.
Я сказала ей, куда мы идем, и попросила послать к хутору, если не вернемся до вечера. Она отвязала от вешалки мой плащ.
— Надень. К ночи похолодает.
В этих словах не было ничего особенного, однако я на мгновение прижалась лбом к ее плечу. Дора погладила меня по спине и сразу отпустила.
Первые полкилометра мы шли молча. Сырая земля пружинила, пахло опавшей ольхой. Тея несла веревку через плечо; молоток у нее на поясе тихо стукался о пряжку.
— Ты собираешься чинить повозку? — спросила я.
— Если сломалась. Если нет, пригодится пригрозить возчикам за то, что напугали твою тетку.
Я улыбнулась. Мазь помогла, но пятка еще отзывалась при каждом подъеме. Хотелось снять обувь, обернуться и пробежать дорогу на четырех лапах; пришлось напомнить себе, что вещи и светильник сами не побегут следом.
На развилке нас уже ждали.
Я узнала Радана раньше, чем он повернулся. На советах он казался выше остальных даже сидя; здесь, возле невысокой сосны, разница была заметнее. Темные волосы намокли, на плаще засохла широкая полоса глины. Рядом стояли трое дозорных, один держал под уздцы двух лошадей.
Радан посмотрел на меня, на Тею, на фонарь.
— Вы из Ольхового Двора?
— Элина Ровен. Вы получили мое письмо?
— Получил. Я собирался зайти к вам завтра.
Он сказал это ровно, без прежнего холодного приветствия, которым обменивался с Северином. Я вдруг заметила, что помню его голос лучше лица.
— Мы ищем повозку с мукой. Двое возчиков. Их ждали к полудню.
— Их ждали и на восточном хуторе. Там они оставили часть заказа и сказали, что идут к вам старой дорогой. По обычной не пройти с грузом.
— Значит, мы ищем одних людей.
Радан посмотрел на следы у края дороги.
— Вы знаете, сколько теперь людей живет между нашими дозорами?
Я не сразу поняла вопрос.
— Во дворе пятеро. Я написала.
— В письме было «пока пятеро». Северин уже спрашивал, не договаривались ли вы со мной заранее.
— И вы что ответили?
— Правду. Но мне надо понимать, что происходит у моей границы.
Тея переступила с ноги на ногу. Я сдержала желание ответить, что мой развод ничего общего с его границей не имеет. На самом деле появление людей касалось и дороги, и патрулей. Другое дело, каким тоном он об этом спрашивал.
— Мы можем поговорить об этом, когда найдем возчиков. Я не собираю людей против Северина. Семья Лоссов искала жилье, я его дала.
— А дальше?
— Дальше я просила встречи, чтобы не угадывать ваши намерения. Сейчас вижу колею, которую вы затоптали сапогами.
Один из дозорных кашлянул. Радан опустил взгляд, отступил в сторону.
— Покажите.
Я присела. В сыром песке отпечаталось широкое железное колесо с разрывом обода; Дора не раз жаловалась, что слышит эту повозку за полкилометра. Отпечаток уходил к заросшей дороге, но на первом повороте размывался водой.
— Они поднялись к старому навесу, — сказала я. — Здесь ниже не проехать, а выше есть каменная полка.
— Навес давно упал.
— Крыша упала. Задняя стена стоит, и снаружи есть место развернуть телегу. Мать оставляла там лошадь, когда мы ходили к выселку.
Радан несколько мгновений смотрел на меня. Потом повернулся к дозорным и коротко распределил людей: один назад, проверить ложбину; двое с нами. Лошадей оставили привязанными там, где было сухо. Он достал из переметной сумы еще один светильник, заметно больше нашего.
— Фонарь держите закрытым, пока не скажу. Его нужно беречь.
— Вы ждете одичавших? — спросила Тея.
— На рассвете нашли след к югу от огней. Один. Возможно, старый.
Возможно. Я посмотрела на лес и вдруг иначе увидела темные промежутки между деревьями. Северная чаща начиналась далеко за сторожевой линией, но рассказы о тех, кто слишком долго жил под ее проклятием, мы слышали с детства. Это не были обычные волки и не были люди, которые просто ушли из стаи. Одичавшие теряли речь, память, способность возвращаться к себе. Иногда в них еще угадывалось человеческое — и от этого встреча становилась страшнее.
— Если увидите, не бегите поодиночке, — сказал Радан. — Держитесь света. Назад пойдем вместе.
Я поправила ремень фонаря. В волчьем облике искать было бы легче, зато не удалось бы ни держать свет, ни перевязать раненого. Пришлось идти в промокших башмаках.
Мы поднялись по старой дороге. Тея шла рядом со мной, дозорный впереди раздвигал мокрые ветки копьем. Другой держался справа, то исчезая за стволами, то появляясь снова. Радан двигался позади; я не видела его, но слышала редкий хруст гравия под сапогом.
Колея стала глубже. У одной из рытвин валялась разорванная мешковина. Мука размокла, превратившись в белесый ком. Я потрогала край: еще мягкий, не успел подсохнуть.
— Недавно, — сказала я.
Радан подошел ближе и присел на одно колено. На глине возле мешка сохранился отпечаток лапы, слишком широкий для здешних обычных волков. Он осмотрел его, потом поднял голову к ветру.
Я тоже почувствовала запах: мокрая шерсть, испорченное мясо и что-то кислое, от чего свело зубы. Он был слабым, но не старым.
— Откройте фонарь, — велел Радан.
Я повернула заслонку. Бледный свет вырезал узкий круг под ногами. Тея встала ближе. Мы больше не разговаривали.
Первой я услышала лошадь. Короткий хриплый звук донесся слева, из-за стены орешника. Дозорный поднял руку. Ветки качнулись, и мы увидели повозку, завалившуюся одним колесом в канаву. Передок торчал вверх; оглобля была сломана. Лошадь, привязанная к дереву, переступала мелкими шагами, не решаясь отойти от мешков.
За каменной стеной кто-то закричал:
— Сюда! Мы здесь!
Молодой возчик стоял в проломе, выставив перед собой вилы. У его ног горел огарок обычной свечи, бессильный против того, что скрывалось в лесу. Старший лежал под обломком навеса, прижимая ладонь к бедру. Полотняная повязка насквозь пропиталась кровью.
Я сделала шаг к нему, но Радан удержал меня за предплечье.
— Сначала свет.
Его пальцы лежали поверх рукава, твердо, без боли. Я остановилась. Дозорный поднял большой фонарь и подошел к стене; только тогда Радан отпустил меня.
Старший возчик попробовал улыбнуться.
— Дора ругается?
— Очень, — сказала я, опускаясь рядом. — Поэтому придется вам вернуться и все выслушать.
Я разрезала штанину. Рана была глубокой, но кровь уже не била толчками. Я умела останавливать кровотечение, промывать и накладывать повязки; сейчас этого должно было хватить до человека, который понимал больше. Тея поддержала раненого за плечи, пока я туго стягивала полотно.
— Ногу не сгибать, — сказала я. — Тея, можешь найти две ровные доски? Не для шины, просто чтобы переносить и не трясти.
Молодой возчик заговорил торопливо. Колесо соскользнуло, они разгружали мешки, когда из кустов выскочил зверь. Старший успел ударить его железным крюком, но тот вцепился в ногу. Потом пришел второй. Их маленький сторожевой светильник разбился при падении с телеги, осталось несколько горящих крошек заряженного камня; возчик собрал их в чашку. На них и держались, пока свет не погас.
— Они опять придут? — спросил он.