Вы не забрали свою дочь

Глава 1. Чужой номер

— Вы не забрали свою дочь.

Я посмотрела на Киру. Она сидела напротив, вынимала из булочки изюм и складывала его на блюдце. Двадцать шесть лет, собственный магазин, кредит за машину — и все равно эта детская привычка, с которой я давно перестала бороться.

— Моя дочь со мной, — сказала я.

В прошлогоднем ноябре я уже отвечала почти так же незнакомому человеку. Тогда сказала: «Дочь была дома». И тогда ее дома не было. Сейчас Кира сидела передо мной, я видела ее руки и нетронутую половину булочки. Впервые за много месяцев мне не требовалось ничего придумывать.

Женщина в телефоне помолчала. За ее спиной что-то скрипнуло, затем раздался далекий звонок, не похожий на дверной.

— Инна Сергеевна Корнеева?

— Да.

Кира подняла глаза. Я прикрыла ладонью микрофон и показала ей: секунду.

— Школа номер восемьдесят три. Алиса до сих пор здесь. Продленная группа закончила работу двадцать минут назад. Мы не можем связаться с отцом.

Часы над плитой показывали шестнадцать сорок две. Я уже успела отработать половину дня, а Кира — отвезти две коробки на склад и поссориться с поставщиком. Мы пили чай вместо пропущенного обеда. Она заехала «на пятнадцать минут» и задержалась почти на два часа. До звонка мне это нравилось.

— У меня нет дочери Алисы.

Я произнесла это отчетливо, как иногда произносила пациентам слова, по которым мы проверяли настройку слухового аппарата. Не громче. Просто разделяя звуки.

— Пожалуйста, посмотрите номер еще раз.

— Номер у меня перед глазами. Он внесен в карту ребенка.

— Значит, в карте ошибка.

Женщина снова замолчала. На этот раз я услышала, как зашуршали бумаги.

— Простите, одну минуту.

Я включила громкую связь и положила телефон на стол.

— Чего они хотят? — тихо спросила Кира.

Я пожала плечами. Обычно сомнительные звонки заканчивались просьбой назвать код. Я ждала кода, ссылки, слов о безопасном счете. Пока ничего такого не было.

В трубке появился другой голос, ниже и спокойнее.

— Меня зовут Анна Витальевна Лукина. Я социальный педагог. Скажите, вы знакомы с Алисой Сухановой?

— Нет.

— Хорошо. Тогда не будем ничего предполагать. Ваш номер указан резервным контактом. Возможно, ошиблись при заполнении. Я сейчас сверю сведения.

— А почему ваша сотрудница сказала, что это моя дочь?

— Разберемся. Ребенок с нами, ей ничего не угрожает. Никакие коды и персональные данные по телефону нам не нужны. Если вас беспокоит сам звонок, перезвоните в приемную по номеру на сайте школы. Попросите соединить с Лукиной.

Она назвала адрес. Я знала эту улицу: двадцать минут на машине, старый район за трамвайным депо. В нем мы никогда не жили. Кира училась на другом конце города.

— Откуда у вас мои имя и отчество?

— Из того же листа. Давайте сначала проверим его.

Разговор закончился без просьб и угроз. На экране остался обычный городской номер.

Кира повернула телефон к себе.

— Дай посмотрю.

— Это может быть обычная ошибка.

— Поэтому и посмотрим.

Она набрала название школы в поиске, открыла официальный сайт и сравнила цифры. Номер отличался последней парой.

— Внутренняя линия, наверное. Звони в приемную сама.

Я послушалась. Кира тем временем подвинула ко мне чашку. Чай остыл, на поверхности плавал маленький кусочек лимонной мякоти. Я помнила, как минуту назад обсуждала, покупать ли еще одну лампу в кабинет. Теперь эта лампа казалась предметом из утра, до которого нельзя дотянуться.

В приемной ответили не сразу. Женщина переспросила фамилию Лукиной, попросила подождать. Послышались шаги, потом тот же низкий голос:

— Да, Инна Сергеевна. Спасибо, что перезвонили. Похоже, в строке родства действительно неправильное обозначение. Вы не записаны матерью в свидетельстве о рождении. Речь о контактном листе.

Мне стало легче настолько быстро, что я почти рассердилась.

— Вот видите.

— Но остальные сведения совпадают. И отец оставил ваше имя как человека, с которым можно связаться в непредвиденной ситуации.

— Как зовут отца?

Лукина сделала паузу.

— Я не хотела бы обсуждать документы ребенка с человеком, которого еще не установила лично. Скажите, у вас есть возможность подъехать? Не для того, чтобы забрать Алису. Нам нужно разобраться в контакте. Если нет, я передам информацию сотрудникам, которые смогут ее проверить.

— Я вам уже сказала, что ребенка не знаю.

— Я услышала. Возможно, ваши данные использовали без вашего согласия. Именно поэтому не прошу вас ничего подтверждать на словах.

Кира коснулась моего запястья.

— Поедем, — сказала она почти беззвучно.

Я прикрыла микрофон.

— Зачем? Пусть сами исправляют.

— Потому что это твое имя и твой телефон.

В тот момент я не подумала, что дочь могла сказать то же самое про десяток рекламных баз. Ее лицо стало серьезным, и я ухватилась за эту серьезность, как за уже принятое кем-то решение.

Я сказала Лукиной, что приеду. Она попросила взять паспорт и предупредила, что они продолжают связываться с родителями и другими родственниками. Я записала номер кабинета на обороте чека из продуктового магазина. Кира встала, поставила чашки в раковину и накрыла булочки тарелкой.

— Не надо, — сказала я. — Потом уберу.

— Я и так стою.

Обычная фраза. После я вспоминала ее чаще, чем сам звонок.

В прихожей я сняла с крючка темно-синее пальто. Олег подарил его на мой день рождения два года назад. Он не любил ходить по магазинам, но тогда настоял, чтобы я примерила три модели, и терпеливо сидел у зеркала с пакетами. На телефоне у него все время вспыхивал экран. Я решила, что это работа. Он действительно работал много.

— Папе позвонишь? — спросила Кира.

— Зачем ему это сейчас?

— Просто спросить, не знает ли он.

— Ребенка из чужой школы?

Она пожала плечами.

— Он здесь половину города знает.

Я набрала Олега уже в лифте. Вызов не прошел, появилась короткая надпись о недоступном абоненте. Три дня назад он уехал в область — принимать объект, на котором задержали поставку. По крайней мере, так он сказал. Утром прислал фотографию мокрого двора и сообщение: «У вас дождь? Здесь льет». Я ответила фотографией нашего окна.

— Связи нет, — сказала я.

Кира ничего не ответила.

Мы поехали на ее машине. Она включила обогрев, но стекла все равно запотевали. Я протирала боковое стекло рукавом, пока дочь не протянула мне салфетку.

— Мама, не накручивай. Сейчас придем, покажешь паспорт, они найдут, где перепутали цифру.

— Цифру, имя и фамилию сразу?

— Ну, листы могли перепутать.

Мне хотелось принять эту версию. Я стала перебирать людей, которым давала свой номер: пациенты, родители школьной подруги Киры, соседка с восьмого этажа, мужчина из ремонтной службы. В моей работе иногда просили разрешения указать меня для обратной связи — пожилые люди не всегда слышали звонки. Но никто не называл меня матерью десятилетней девочки.

— Может, кто-то из твоих? — спросила я.

— В смысле?

— Знакомых. У тебя же есть клиенты с детьми.

— Я продаю постельное белье, а не занимаюсь их школьными анкетами.

Она сказала резче, чем собиралась. Потом выдохнула:

— Извини. Нет, я не знаю никакой Алисы Сухановой.

На светофоре дочь убрала с пассажирского сиденья пакет с образцами ткани. Из него выглядывал серый пододеяльник с белыми точками. Поставщик прислал не тот оттенок, и все время за столом она жаловалась, что покупатели заметят разницу. Теперь она задвинула пакет ногой под сиденье, словно он мешал чему-то важному.

Школа оказалась трехэтажной, желтой, с новым входным тамбуром и старой мозаикой над крыльцом. На асфальте лежали мокрые кленовые листья. Из дверей вышли две женщины с мальчиком в оранжевой шапке. Он держал в руках поделку из картона и очень старался не намочить ее. Одна из женщин прикрывала поделку своей сумкой, другая торопила их к машине.

Ничего страшного здесь не происходило. От этого мне стало еще труднее выйти.

— Пойдем, — сказала Кира.

Охранник спросил фамилию и позвонил наверх. Мы остались у турникета. На стене висела доска с фотографиями школьных мероприятий: дети в костюмах, грамоты, осенние букеты. Я не могла прочитать ни одной подписи, хотя стояла совсем близко.

Лукина спустилась сама. Невысокая, седые волосы собраны на затылке, на рукаве зеленого жакета белая нитка. Она не выглядела человеком, которому хочется разгадать семейную тайну.

— Инна Сергеевна? Пройдемте. А вы?

— Ее дочь, — сказала Кира.

Лукина кивнула, но попросила меня показать паспорт отдельно. Сверила фотографию, фамилию, вернула документ. Копировать ничего не стала.

— Сразу скажу: девочку вам никто не передает. Мы выясняем, почему оказался ваш контакт, и ждем ответственного сотрудника. Отец не отвечает, до бабушки пока не дозвонились.

— Я и не собиралась никого забирать.

— Понимаю.

У нее было спокойное профессиональное «понимаю», в котором не обещали понимания того, что я чувствую. Мне это понравилось.

Мы поднялись на второй этаж. В коридоре пахло влажной одеждой и чем-то сладким, оставшимся после полдника. Вдалеке женщина складывала стулья. За матовым стеклом кабинета двигалась маленькая тень.

Лукина остановилась у двери.

— Я сначала поговорю с вами без Алисы. Ей не нужно слышать предположения взрослых.

В соседней комнате стоял стол, два кресла и шкаф с папками. На подоконнике лежали бумажные листья, вырезанные из цветной бумаги. Кира села ближе к двери. Я осталась стоять.

Лукина положила передо мной лист.

Мои фамилия, имя, отчество. Мой номер. Наш адрес с номером квартиры. Строкой ниже, в графе «отношение к ребенку», было написано: «мать».

Почерк я узнала прежде, чем поняла, что узнала.

Олег соединял заглавную «К» с последующей буквой длинным нижним штрихом. В домашнем блокноте, на поздравительных открытках, в записках «купи хлеб» он писал точно так же.

— Кто это заполнял? — спросила я.

— Отец при переводе. Алиса учится у нас с сентября. Есть сведения о матери, они другие. Поэтому я и сказала, что ошибка касается этого листа, а не свидетельства.

Я смотрела на адрес. Олег написал его полностью, включая корпус, который обычно забывали курьеры.

— Это не моя подпись.

Внизу стоял росчерк, похожий на мой только при быстром взгляде. Слишком аккуратная петля. Я подписывала бумаги короче, особенно если торопилась.

— Зафиксируем ваше объяснение, — сказала Лукина. — Копия паспорта тоже приложена. Она не подтверждает полномочия на получение ребенка. Но понятно, почему сотрудница стала звонить вам.

— Покажите.

Это была копия, которую мы делали для страховки четыре года назад. Я помнила пятно возле края: в принтере тогда заканчивался картридж, и Олег ругался, что проще сходить в копировальный центр. Он положил несколько листов в домашнюю папку с документами.

Кира наклонилась к столу.

— Мам?

Я не ответила.

За дверью что-то тихо стукнуло. Лукина подняла голову.

— Сейчас, Алиса. Я подойду.

— Я только спросить.

Голос был тонкий, немного сердитый. Не испуганный голос ребенка, которого похитили. Голос человека, которому слишком долго не объясняли, почему приходится ждать.

Лукина открыла дверь ровно настолько, чтобы выйти. В щели я увидела желтый рукав и темно-зеленый рюкзак на полу.

— Воды хочешь?

— Нет. Она уже приехала?

— Мы разговариваем.

— Мне можно поздороваться?

Лукина посмотрела на меня. Я не знала, что должна ответить. Девочка сама сделала полшага вперед и оказалась в дверном проеме.

Русая коса, серый школьный сарафан, носки разной высоты. На правой руке маленькая царапина, свежая, как бывает от края картона. Одной рукой она держала бумажный дом с неровной крышей. Желтая куртка была расстегнута, хотя в коридоре было тепло.

Она посмотрела сначала на Киру, потом на меня.

— Здравствуйте, Инна Сергеевна.

Я услышала, как дочь перестала двигать ногой.

— Здравствуй.

Девочка нахмурилась. Видимо, я ответила не так, как ожидалось.

— Папа опять не успел?

Слово «папа» ударило не сразу. Сначала я заметила ее брови. Одну она подняла чуть выше другой, и это было до странности знакомо. Так Олег смотрел на слишком длинную ресторанную очередь. Так Кира смотрела на меня, когда я напоминала ей надеть шарф.

— Алиса, мы еще выясняем, — сказала Лукина.

— Но она же знает.

Девочка не спрашивала. Она сообщала взрослым то, что, по ее мнению, давно было известно всем.

— Что я знаю? — спросила я.

Лукина слегка повернулась ко мне, словно собиралась остановить вопрос. Не успела.

— Что я к вам, если он задержится. Он сказал, вы знаете.

Кира встала. Кресло скрипнуло, и Алиса посмотрела на нее с неожиданным облегчением.

— А вы Кира?

Дочь кивнула не сразу.

— Да.

— У вас сегодня не склад?

В комнате стало так тихо, что я услышала, как в соседнем кабинете закрыли колпачок фломастера.

— Откуда ты знаешь про склад? — спросила Кира.

— Папа говорил. У вас там серое не пришло.

Не тот оттенок. Серое пришло, но не то. Утром Кира рассказывала это Олегу по телефону, прежде чем заехать ко мне. Он даже прислал ей контакт другого поставщика.

Я опустилась в кресло. Не потому, что закружилась голова. Мне просто нужно было перестать стоять над ребенком, который произносил невозможные вещи самым обычным тоном.

Лукина попросила Алису подождать с коллегой. Девочка послушалась, но на пороге обернулась:

— Дом не трогайте, пожалуйста. У него крыша еще не высохла.

Она оставила поделку на краю стола и ушла.

Лукина закрыла дверь.

— Я покажу вам сведения об отце, поскольку ваши данные использованы им, а вы, возможно, можете помочь установить его местонахождение. Дальше будем разбираться с сотрудниками. Пожалуйста, не обсуждайте это при ребенке.

Она развернула другой документ. Не загадочный, не чужой, не похожий на реквизит. Обычная копия свидетельства, с ровными строками и печатью.

Я прочитала имя матери: Елена Андреевна Суханова.

Потом строку ниже.

Отец: Корнеев Олег Викторович.

Мой муж.

Я проверила дату его рождения. Она совпала.

Внизу на столе медленно расползалась капля клея, выступившая из-под крыши бумажного дома. Я смотрела на нее, пока не поняла, что Кира держит меня за руку.

Глава 2. Не мать

— Здесь может быть другой человек, — сказала Кира.

Я все еще смотрела на дату рождения.

— Нет.

— Но имя…

— Я знаю, когда родился мой муж.

Я сказала это слишком резко. Лукина отвела глаза, предоставляя нам хотя бы видимость уединения. Кира отпустила мою руку.

На листе была еще дата рождения Алисы. Я посчитала годы, потом месяцы и сразу же остановилась. Мне не хотелось вспоминать тот год по отпускам, подаркам, болезням. Не хотелось превращать собственную жизнь в календарь чужой беременности.

Олег тогда ремонтировал дачу. Я возила его матери лекарства. Кира поступала в колледж. Мне казалось, у нас и так было достаточно событий.

— Я могу позвонить ему еще раз? — спросила я.

— Разумеется, — ответила Лукина.

Номер был недоступен. Я набрала рабочий. Длинные гудки, потом голос секретаря, которого я не знала. Девушка сказала, что Олег Викторович выехал и она не может сообщить, когда он вернется.

— Я его жена.

— Понимаю. Передать, что вы звонили?

— Передайте, чтобы немедленно перезвонил.

Я положила телефон на стол. Мне стало стыдно за слово «жена». Будто я предъявила пропуск, который перестал действовать.

— А мать? — спросила Кира. — Вы ей звонили?

— Сначала ей. Не отвечает. Отец предупреждал о семейных обстоятельствах, говорил, что некоторое время будет забирать сам. До сегодняшнего дня проблем не возникало. Есть бабушка, она живет в другом городе. Мы продолжаем звонить.

— Каких обстоятельствах?

— Нам сказали, что мать временно не может заниматься ребенком. Без подробностей. Я не буду сейчас делать выводы из этого сообщения.

На стене тикали часы с нарисованными цветами. У меня в кабинете такие часы провисели два месяца, пока одна пациентка не попросила снять: аппарат усиливал их щелчки, и ей казалось, что кто-то стоит за спиной и режет ножницами бумагу. Я тогда купила бесшумные. Здесь мне хотелось сделать то же самое.

— А она вообще знает? — спросила я.

— Кто?

— Ее мать. Про меня.

Лукина сложила руки на столе.

— Инна Сергеевна, я не могу этого знать. Сейчас нам нужно обеспечить ребенку безопасность и установить, кто из близких может о ней позаботиться. Все остальное важно, но не здесь и не при Алисе.

Я кивнула. Ее слова были разумными, и от этой разумности хотелось заплакать. Мне сообщили, что десять лет я жила рядом с другой жизнью, а теперь требовалось спокойно определить очередность действий.

В дверь постучали. Коллега Лукиной принесла кружку воды и сказала, что бабушка ответила. Анна Витальевна извинилась и вышла.

Мы остались вдвоем. Кира стояла у окна, вжав пальцы в подоконник.

— Ты знала? — спросила я.

Она резко обернулась.

— Нет.

— Не про девочку. Про женщину.

— Мама…

— Не надо сейчас выбирать, как мне будет легче.

Она посмотрела на дверь.

— Я видела сообщение. Давно. Он оставил телефон в машине, экран загорелся. Там было: «Алиса спрашивает, когда ты». Я спросила. Он сказал, у сотрудницы ребенок, он обещал помочь с компьютером.

— И ты поверила?

— Я не знаю, во что поверила. Я не стала читать его телефон.

Мне захотелось сказать, что надо было. Не потому, что я всегда считала нормальным читать чужие сообщения. Потому, что теперь любое действие, которое могло остановить меня до этого кабинета, представлялось правильным.

— Когда это было?

— Весной.

Весной у меня умерла тетя. Олег забирал меня с вокзала, держал за плечи, пока я искала ключи, и говорил, что не нужно быть сильной каждую минуту. Я помнила его теплую ладонь на своей шее. Никаких особенных слов. То, из чего и складывается доверие.

— Он сказал, что ты сейчас и так… — Кира замолчала.

— Что я сейчас и так что?

— Что тебе тяжело. И не надо приносить домой любую рабочую мелочь.

Я посмотрела на бумажный дом Алисы. У него было два окна спереди и одно сбоку. Крыша была нарисована красным фломастером, но часть штрихов выходила за сгиб. На крыльце девочка приклеила крошечную скамейку.

— Рабочую мелочь, — повторила я.

Кира села рядом.

— Я виновата, что не сказала.

— Я пока не знаю, кто в чем виноват.

Это было неправдой. В тот момент я уже распределяла вину. На Олега — за все. На Киру — за весну. На незнакомую Елену — за то, что ее имя существовало. На себя — за то, что не заметила. И меньше всего я хотела вспоминать ту часть собственной вины, которая не имела отношения к измене.

Лукина вернулась с телефоном в руке.

— Бабушка сейчас на обследовании, не могла ответить. Она связалась с нами и пытается организовать поездку. Ей нужно время. Ответственные сотрудники уже едут. Вы можете остаться, если хотите, но это не обязанность.

— Я останусь, — сказала я.

Кира посмотрела на меня. Я не объяснила ей почему. Сама не знала. Возможно, боялась уйти и обнаружить, что все это исчезло без доказательств. Возможно, не могла оставить девочку, которая считала, что я уже давно согласилась на ее существование.

— Можно мне поговорить с ней? — спросила я.

— О чем?

Вопрос прозвучал без подозрения, но заставил меня остановиться.

— Не об отце. Просто… Я не знаю.

— Тогда лучше сначала посидеть вместе. Не нужно обещать то, чего вы пока не можете выполнить.

Мы перешли в соседний кабинет. Алиса сидела за низким столом и разглаживала ладонью полоску бумаги. Рядом стояла чашка с чаем, в котором плавал пакетик. На блюдце лежало печенье, надкушенное с одного края.

— Вы мой дом принесли? — спросила она.

Я вернулась за поделкой и поставила перед ней.

— Крыша вроде держится.

Алиса осторожно потрогала угол.

— Здесь нужно было больше клея. Но если много, бумага размокнет.

— Ты давно его делаешь?

— Со вчера. Нам сказали изобразить место, где хорошо.

Я посмотрела на крошечную скамейку и почувствовала, как что-то сжалось у меня под ребрами. Не потому, что дом был печальным. Он был обычным. Девочка вчера делала обычную школьную работу, уверенная, что знает, где ей хорошо.

Кира села на край другого стула.

— Красивый.

— Он кривой.

— Немного. Настоящие тоже бывают кривые.

Алиса задумалась, потом кивнула, будто это требовало проверки.

— У нас балкон плохо закрывается. Папа обещал починить.

Я уставилась на чашку. У нас плохо закрывалась дверца шкафа под раковиной. Олег обещал починить ее с августа.

— Ты хочешь еще чая? — спросила я.

— Нет. А у вас дома есть тот сахар?

— Какой?

— Коричневый. В банке с трещиной. Папа сказал, вы ее не выбрасываете, потому что от бабушки.

Сахарница стояла на верхней полке, за чайником. Белая, с двумя синими полосками. Трещина шла от края к ручке, и я действительно не выбрасывала ее после смерти матери. Олег называл ее аварийной емкостью и смеялся, что однажды сахар будет по всей кухне.

— Он тебе показывал? — спросила я.

Лукина чуть повернула голову. Я услышала собственный голос: слишком быстрый, почти требовательный.

— На телефоне, — ответила Алиса. — Когда вы делали пирог. Он снимал, как тесто убежало.

Я вспомнила это видео. В июне тесто для пирога поднялось так сильно, что пришлось отмывать край миски. Олег снимал, а я отмахивалась от него полотенцем. В кадре была кухня, сахарница, мои руки. Я сама сказала: «Покажи Кире, пусть знает, что бывает, когда ставишь дрожжи на глаз».

Он показал.

Не только Кире.

— А почему вы не едите изюм? — спросила Алиса у дочери.

Кира подняла брови.

— Не люблю.

— Папа говорил, вы с детства его выбирали. Он вас Кнопкой называл.

Дочь посмотрела на меня. Это прозвище Олег придумал, когда Кира в три года добралась до пульта и сбила все настройки телевизора. После школы она запретила так ее называть при людях. Я думала, это осталось внутри нашей семьи, вместе с неудачными фотографиями и историями, которые больше никому не интересны.

Оказалось, интересны.

— Он много вам рассказывал, — сказала Кира.

— Ага. Про вас тоже. Что вы сами магазин придумали.

Девочка улыбнулась ей. Кира не смогла улыбнуться в ответ, только кивнула.

Я поняла, что Алиса знает нас не как врагов. В ее мире мы существовали рядом, пусть и в разных квартирах. Олег не просто скрывал одну семью от другой. Одной семье он выдавал разрешение за другую.

— А мама твоя знает, что мы здесь? — спросила я и сразу пожалела.

Алиса опустила глаза.

— Мама в больнице.

— Мы уточняем, — мягко сказала Лукина. — Сейчас взрослые разберутся, с кем можно связаться.

— Папа сказал, ей нельзя телефон. У нее голова болит.