Сон Безликой

Глава 15

Утром они выехали из Владимира. Направились в сторону Рязани. Следующую ночь они провели в поле. Ночь выдалась глухая. Месяц спрятался за тучи, и лес стоял чёрной стеной, в которой не разглядеть и трёх шагов. Костры догорели, ратники спали, и только дозорные перекликались на опушке, да ветер гулял по верхушкам сосен, стряхивая снег с веток.

Пётр не спал. Он лежал в шатре, слушал, как похрапывает Андрей, и думал о своём. Сон не шёл. Тогда он поднялся, накинул тулуп и вышел в ночь.

Мороз хватанул за щёки, но Пётр не чувствовал холода. Ноги сами понесли его в глубь леса, туда, где между стволами мерцал странный свет — не лунный, не костровой, а какой-то другой, зелёный, дрожащий, как болотный огонёк.

Он вышел на поляну и остановился.

В середине, вросший в землю по самую вершину, стоял камень. Серый, шершавый, весь в трещинах, словно его били молниями с самого сотворения мира. Вокруг камня горели плошки с жиром, и пламя их было не жёлтым, а синим, почти прозрачным, и не грело — только светило. А у камня, скрестив ноги, сидели двое. Старые, согбенные, в рубищах, подпоясанных лыком. Один держал посох, увитый сушёными травами и медвежьими клыками, другой — деревянную чашу, из которой поднимался пар, но не тёплый, а холодный, как дыхание зимы.

— Садись, — сказал тот, что с посохом. Голос его шуршал, как сухая листва, которую ветер гонит по замёрзшей земле.

Пётр не сел. Он положил руку на меч и спросил:

— Вы волхвы?

— Мы те, кто помнит, — ответил второй, отставляя чашу. — А ты — тот, кто ищет. Садись, не бойся. Здесь не куют железа и не рубят голов.

Пётр опустился на пень. Снег под ним не хрустнул — замер, словно тоже слушал.

— Вы говорите, что помните, — сказал Пётр. — Что вы помните?

— Всё, — ответил старший. — Или почти всё. Наши отцы помнили то, что видели их отцы. А те — то, что видели отцы их отцов. И так до тех пор, пока память не уходит в такую глубь, где уже нет имён, нет лет, нет даже самих людей. Только земля. Только небо. Только то, что между ними.

Он поднял посох и коснулся камня. На мгновение Петру показалось, что камень дрогнул, словно живой.

— Этот камень старше нас, — продолжал волхв. — Старше нашего народа. Он был здесь, когда первые люди вышли из леса и увидели звёзды. И звёзды тогда были другие. И небо было другим. И время текло иначе — медленнее, гуще, как смола. А потом что-то случилось. Время ускорилось. Или распалось на нити. И мы начали учиться видеть эти нити.

— Как можно увидеть время? — спросил Пётр.

— Не каждому дано увидеть течение времен, — проговорил младший волхв. — Но если ты в Великом узле, то время тебя избрало.

— Избрало? — удивился Петр. — Для чего?

— Для больших свершений, что изменят ткань мироздания, помогут будущему свершиться. Наши предки говорили: время — это река, но не та, что течёт от истока к устью. Время — это река, которая течёт во все стороны сразу. И только избранные временем могут увидеть этот Великий узел целиком. Где прошлое видно столько же четко, как и уже произошедшее будущее.

— А вы изрбанные? Вы видите время? — тихо спросил Пётр.

Волхвы переглянулись.

— Что вы видите?

— Шёпот, — сказал младший. — Тысячи голосов, которые говорят одновременно. Одни рассказывают о том, что было. Другие — о том, что будет. А третьи — о выборе, который меняет судьбы.

Он замолчал, и в тишине Пётр услышал, как капает вода. Среди зимы, среди мороза — капает, будто где-то рядом тает лёд.

— Как вы понимаете, что должно быть, а чего быть не должно? — спросил Пётр, чувствуя, как мороз бежит по спине.

— А ты знаешь, как отличить правду ото лжи? — ответил старший. — Или добро от зла? Никто не знает. Но когда слышишь — понимаешь. Так и мы. Мы слушаем, и внутри нас что-то щёлкает, как сухой сук под ногой. «Это — правда. Это — ложь. Это — будет. Это — не будет». Не ошибаемся. Почти никогда.

— Почти?

— Бывает, что голоса спорят. Тогда мы молчим и ждём. Время само рассудит.

Он зачерпнул горсть снега, сжал в кулаке, разжал — на ладони лежала капля воды.

— Вот. Только что было землёй, стало водой. А завтра станет паром и уйдёт в небо. И вернётся снегом через год. Где она была, когда ты смотрел? Везде. И нигде. Так и время. Настоящее, прошлое и будущее тесно связано. МЫ привыкли, что прошлое влияет на будущее. Но иногда будущее влияет на прошлое и настоящее сильнее. Оно — клубок. И в этом клубке всё смешалось: то, что было, и то, что будет, и то, что только хочет родиться. А мы видим нити. Не все, но некоторые.

— Вы говорите, что видите нити, — сказал Петр наконец. — Вы видели мою?

Волхвы переглянулись. Старший усмехнулся, младший покачал головой.

— Если мы тебе скажем, что ты погибнешь в Орде, ты продолжишь свой путь туда? — спросил старший

— Наверно не продолжу, останусь ждать князя в Рязани, или вернусь в Ярославль.

— А если бы мы сказали, что ты совершишь подвиг в Орде, который заставит всех князей объединиться против иноземцев, ты бы поехал и ждал момента, чтобы совершить какое-нибудь безумство.

— Все так, — сказал Петр, — но к чему это?

— Чтобы ты исполнил предначертанное, чтобы не вводить тебя в морок, мы не должны раскрывать твою нить.

Старший поднялся, опираясь на посох, и подошёл к камню. Положил руку на холодную поверхность.

— Наши предки, анты, знали Великие узлы. Они называли их «вратами», хотя никто не помнит, куда эти врата вели. Может, в другие времена. Может, в другие миры. Может, просто вглубь себя. Они ходили туда, когда хотели увидеть то, что скрыто. И возвращались — не всегда. Но те, кто возвращался, приносили знание.

— Какое знание?

— О том, что должно быть. И о том, чего быть не должно. Иногда это знание спасало целые роды. Иногда — губило. Потому что не всякому дано смотреть в клубок. Иной увидит и ослепнет. Иной увидит и сойдёт с ума. А иной увидит и станет тем, кем должен был стать с самого начала.

Волхв замолчал. В наступившей тишине Пётр услышал, как далеко в лесу завыл волк. Или ему показалось.

— А что там, в узле? — спросил он. — Как он выглядит? Что люди там видят?

— Каждый видит по-своему, — ответил младший. — Может, себя. Может, того, кто был до тебя. Может, того, кто придёт после. А может, того, кто ещё не родился, но уже впрялся в ткань. Пряха её прядёт, но нить ещё не вышла на свет. А ты — тот, кто может помочь ей выйти. Или помешать. Не разобрать.

Волхв отнял руку от камня, и на мгновение Петру показалось, что на камне остался отпечаток — светящийся, пульсирующий. Но тут же погас.

— Я пойду, — сказал Петр.

Он развернулся и пошёл прочь с поляны. На опушке он обернулся. Волхвы всё так же сидели у камня, плошки горели синим пламенем, и в этом свете лица стариков казались не лицами, а масками, за которыми — бездна.

— Надеюсь, свидимся еще! — крикнул он.

Старший волхв поднял посох, и в ночи мелькнул белый клык, привязанный к древку.

В шатре Пётр долго не мог уснуть. Он лежал, смотрел в тёмный полог и слушал, как стучит сердце.

Он закрыл глаза. И увидел — на миг, на одно короткое мгновение — не лицо, не образ, а только тень. Тень женщины в белом, которая стояла у воды и ждала. Может, его. Может, своего времени. Может, чего-то, чему еще нет имени.

«Кто ты?» — хотел спросить он, но не смог.

А тень подняла руку и коснулась его лица. Холодными, прозрачными пальцами. Или ему только показалось.

Он открыл глаза. В шатре было темно. Рядом похрапывал Андрей. Где-то за стеной перекликались дозорные.

Пётр перекрестился, медленно, вдумчиво, и прошептал:

— Господи, если Ты есть, направь. Если это бесовское наваждение — отведи.

И в ответ — тишина. Но в тишине этой ему почудился шёпот. Или ветер. Или вода капала где-то далеко.

Он закрыл глаза и провалился в сон. И в ту ночь ему не снились ни горы, ни огни, ни замок на вершине. Только ровная чёрная гладь, туман над водой и тишина, в которой кто-то ждал.

Глава 16 Черный лес

Обоз двинулся на рассвете. Небо над головой было бледным, выцветшим, как старая береста, и солнце так и не показалось из-за туч. Пётр ехал в хвосте колонны, рядом с Андреем, но не разговаривал — всё ещё переваривал ночные речи волхвов. В голове гудело, как в улье, и каждое слово стариков всплывало снова и снова, складываясь в странные узоры, которые не хотели распутываться.

К полудню лес, тянувшийся вдоль дороги, стал гуще. Сосны расступились, уступив место вековым елям, чьи лапы свисали почти до самой земли, заслоняя свет. Дорога сузилась, превратившись в тропу, едва различимую под снегом. Воевода Прошка велел двигаться медленнее, выставил дозорных вперёд.

— Земли рязанские, — сказал он, поравнявшись с Петром. — Здесь леса дремучие, народ тёмный. Не отставай.

Пётр кивнул, но сам почувствовал вдруг странное беспокойство. Воздух стал плотным, как перед грозой, хотя небо оставалось чистым. Лошадь под ним прянула ушами, захрапела, и Пётр погладил её по холке, успокаивая.

— Тихо, тихо, — прошептал он.

А потом ему показалось, что из глубины леса на него кто-то смотрит. Не зверь — человек. Или не человек. Он резко обернулся, но за деревьями никого не было. Только стволы, чёрные, мшистые, да снег, лежащий неровными сугробами.

— Тебе не нравится этот лес, — сказал Андрей, заметив его взгляд.

— Не нравится, — признался Пётр. — Слишком он… молчаливый.

Действительно, лес молчал. Ни птичьего крика, ни треска веток, ни даже ветра. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки падают на шапки ратников, как поскрипывают сёдла, как дышат кони. И в этой тишине Петру чудился какой-то шёпот — едва уловимый, на грани слышимого. Он не мог разобрать слов, но знал — они там, за стволами, в глубине.

К вечеру, когда колонна остановилась на ночлег, Пётр решил отъехать ненадолго, чтобы осмотреть окрестности. Прошка не запрещал — лес казался спокойным, да и далеко отъезжать никто не собирался.

— Только не теряйся, — бросил воевода. — Заночуем здесь, до Рязани ещё день пути.

Пётр кивнул, отвязал коня и двинулся в лес.

Сначала он ехал неглубоко, всё время видя сквозь деревья отблески костров. Но потом лес сомкнулся за его спиной, и огни исчезли. Пётр оглянулся — позади были только ели, чёрные, непроницаемые, и ни одного просвета.

— Ничего, — сказал он себе. — Поеду прямо, а там развернусь.

Он ехал дальше. Минут десять, двадцать, полчаса. Лес не кончался. Деревья становились всё толще, сучья всё ниже, снег всё глубже. Лошадь тяжело дышала, и Пётр чувствовал, как она устала.

— Не нравится тебе здесь, — прошептал он. — Мне тоже.

Он натянул поводья, разворачивая коня. Но лес не выпускал. Куда бы он ни поворачивал, всюду были одни и те же ели, одни и те же сугробы, одна и та же тишина. Солнце уже село, и в лесу стало совсем темно. Пётр вытащил трутницу, но руки дрожали, и огонь никак не зажигался.

— Господи, — прошептал он. — Помоги.

В ответ — тишина. Только шёпот, который стал громче. Теперь Пётр различал в нём отдельные звуки: чьи-то шаги, чьё-то дыхание, чей-то смех — далёкий, холодный, как скрип снега под ногами.

Он спешился. Конь встал, опустив голову, и мелко задрожал. Пётр взял его под уздцы и пошёл вперёд, сам не зная куда. Ноги проваливались в снег по колено, валенки намокли, и холод начал пробираться под тулуп.

А шёпот становился всё отчётливее. И вдруг Петру показалось, что деревья — не деревья вовсе. Что за их корами скрываются лица. Старые, сморщенные, с провалами вместо глаз. Они смотрели на него. Следили. Улыбались.

— Кто вы? — крикнул Пётр. Голос его прозвучал глухо, словно он кричал в подушку.

Деревья молчали. Но одно из них, самое толстое, с искривлённым стволом, вдруг шевельнулось. Не от ветра — ветра не было. Оно шевельнулось само, как живое, и из него потянулись чёрные корни, похожие на пальцы.

Пётр попятился, споткнулся о корягу и упал в снег. Конь рванул поводья, вырвался и умчался в темноту, растворившись между стволами.

— Андрей! — закричал Пётр. — Прошка! Княже!

Никто не ответил. Только шёпот. А потом — голос. Женский. Тихий, как шелест листьев.

— Не бойся.

Пётр вскочил, оглядываясь. Вокруг — только деревья.

— Где ты? — спросил он, и голос его сорвался.

— Здесь, — ответил голос.

— Покажись!

Но голос разразился диким ведьминским хохотом.

А Петр на минуту потерял созание.

Пётр открыл глаза и увидел над собой потолок — высокий, сложенный из тёсаного камня, с побелевшими от времени швами. В воздухе пахло воском, пылью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, как от старых цветов, которые держат в запертом сундуке. Свет лился откуда-то сверху, ровный, бледный, не похожий ни на дневной, ни на лунный. Он не грел и не слепил — просто был.

Пётр сел. Под ним оказался холодный каменный пол. Вокруг — стены из красного кирпича, сложенные так плотно, что меж ними не просунуть и лезвия ножа. На стенах висели таблички с непонятными знаками — не буквы, не руны, а какие-то черты и крючки, складывающиеся в слова, которых Пётр не знал. Но некоторые из них шевелились. Прямо на глазах. Буквы перетекали одна в другую, как вода в ручье, и от этого зрелища начинала кружиться голова.

Он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Помещение было небольшим — вросшая в землю клетушка с высоким потолком, терявшимся в белесой дымке. В центре, между четырьмя колоннам стоял прозрачный гроб.

Он сделал шаг, другой. Подошёл и заглянул внутрь.

Она лежала с закрытыми глазами. Белое платье, расшитое золотыми нитями, покрывало её тело до самых щиколоток. Волосы, тёмные, чуть вьющиеся, разметались по подушке, а на лбу покоилась маленькая диадема. Лица её Пётр не видел. Оно было скрыто, будто за туманом, хотя глаза его были открыты, а стекло — прозрачным.

— Кто ты? — хотел спросить он, но голоса не было.

Пётр медленно обошёл гроб. С каждым шагом ему казалось, что за ним кто-то наблюдает. Не она — она лежала неподвижно. Кто-то другой. Пётр оглянулся — никого. Только стены, таблички, да странный свет.

Он тряхнул головой и принялся осматривать помещение.

Первая табличка висела справа от входа. На ней были вырезаны знаки, похожие на змеиную чешую — ни одного знакомого символа. Вторая — слева. Те же непонятные черты, но другие, более угловатые. Пётр провёл по ним пальцем. Знаки не шевелились. Только холодный металл, только вмятина от букв.

Третья табличка оказалась выше, почти под потолком. На ней он узнал латынь — те же слова, что уже видел во сне. Occiditis Deum.

Четвёртая табличка гласила: Quomodo ipse me interficere. Пётр перекрестился. Он не понимал, зачем эти слова здесь, в этом странном месте, но они холодили душу хуже любого ветра.

А пятая... пятая была не на латыни. Это был русский язык, но не тот, на котором говорили в Ярославле. Буквы были почти те же, но как будто кто-то их сделал другими, и слова складывались в речи незнакомые, непривычные.

Он остановился. Смысл ускользал, но ритм — этот странный, ломаный ритм — задел что-то глубоко внутри. Кто бы ни сочинил эти строки, он был не здешним. Или не теперешним. Слишком странные слова для человека, который живёт в избе, пашет землю и ходит в церковь по воскресеньям.

Пётр перечитал ещё раз. В голове зашумело. Кто-то невидимый снова стоял рядом — он чувствовал его дыхание, почти слышал, как бьётся чужое сердце. Но оглянувшись, никого не увидел. Только пустоту.

Он вернулся к гробу. Женщина лежала всё так же неподвижно, с лёгкой улыбкой на губах, которую нельзя было разглядеть сквозь туманную дымку. Но Пётр знал, что она улыбается. Пётр протянул руку и коснулся стекла. Оно было тёплым. Живым. На поверхности стелка лежали золотые пчелки. Петр взял одну и положил в карман.

— Почему ты снишься мне? — подумал Петр, ведь голоса у него не было.

Она не ответила. Но стекло под его пальцами чуть прогнулось, будто кто-то нажал на него с другой стороны. Пётр отдёрнул руку. Посмотрел вокруг. Никого.

— Здесь кто-то есть? — задал он немой вопрос в пустоту.

Тишина. Только свет, льющийся из ниоткуда, и шевелящиеся буквы на табличках.

Пётр перевёл взгляд на женщину. Она была прекрасна. Даже не видя лица, он знал — оно прекрасное. Такое, какое бывает только во сне, и только когда спишь так глубоко, что не можешь проснуться.

Он наклонился ниже. Почти коснулся губами прозрачной крышки.

— А если я тебя поцелую, — подумал он, — ты проснёшься?

И в тот же миг откуда-то издалека, из-за стен, из-под пола, из самой темноты, которая сгустилась в углах, донёсся голос. Женский. Как вой ветра он отдался эхом внутри усыпальницы. Он не принадлежал той, что в гробу. Он был другим — живым, дерзким, почти злым.

— А ты попробуй!

— Кто здесь? — подумал он.

Но никого не было. Ощущение чужого присутствия исчезло.

Пётр бросился к выходу, нащупал дверь, толкнул её и вывалился в темноту.

И тут Петр действительно очнулся.

Над ним висело бледное утреннее небо, и где-то рядом перекликались дозорные. Лес стоял обычный — сосны, берёзы, сугробы. Никакой красной стены, никакого прозрачного гроба, никаких шевелящихся знаков.

— Живой? — Андрей тряс его за плечо. — Ты где пропадал? Мы всю ночь искали!

Пётр сел. Голова гудела, в ушах звенело, на губах остался привкус — странный, металлический, как кровь.

— Сколько меня не было? — спросил он.

— Всю ночь! — сказал Андрей. — Конь твой без седока прибежал, мы думали, ты замёрз где-то. Как ты вышел?

— Не знаю, — ответил Пётр. — Не помню.

Он поднялся на ноги, отряхнул снег. В кармане что-то звякнуло. Он сунул руку и достал маленькую золотую пчёлку.

— Это откуда? — спросил Андрей.

— Не знаю, — повторил Пётр. Он сжал пчелу в кулаке и спрятал за пазуху.

Лес молчал. Ни шёпота, ни воя, ни чужого присутствия. Только снег скрипел под ногами, да дозорные перекликались на опушке.

— Едем, — сказал Андрей. — Прошка ругается.

— Едем, — ответил Пётр.

Он вскочил на коня, и обоз тронулся в сторону Рязани. Пётр ехал и всё время вертел в руке золотую пчёлку.

Следующие дни Петр пытался понять: сон это был, или явь? Если сон, то почему золотая пчелка из склепа осталась при нем? Если это было на яву, то почему, когда он очнулся, никакого склепа и рядом не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.