- -
- 100%
- +
Александр смотрел и считал. Каждый удар, каждый павший русский врезался в него, как в память. Но он не мог сейчас думать о них. Он должен был смотреть на клин, на то, как он входит, как разворачивается. Острие уже прошло третий ряд, четвёртый. Оно должно было увязнуть. Где-то на пятом, на шестом. Они же говорили с воеводами — выдержат. Должны выдержать.
— Княже, — подал голос Домаш Твердиславич, старый, седой, с лицом, изрезанным шрамами. Он подъехал близко, сказал вполголоса: — Пора бы.
— Нет, — ответил Александр, не оборачиваясь. — Рано.
В горле пересохло. Он чувствовал, как пот течёт по спине под кольчугой, как холодный ветер обжигает щёки, как каждое движение на льду отзывается у него под рёбрами. Передовой полк уже не существовал как строй. Там, где он стоял, теперь была свалка, месиво из людей, коней, железа. Но они не бежали. Они стояли, бились, падали — и поднимались снова. И это было страшнее, чем если бы они побежали.
«Держитесь, братья, — мысленно крикнул он им, — держитесь ещё немного».
Он видел, как немецкий клин начал терять форму. Остриё его, вместо того чтобы пронзить русскую рать насквозь, стало увязать, расширяться. Конница, сбившаяся в тесном пространстве, теряла преимущество. Фланги клина, не прикрытые ничем, начали открываться. Справа и слева, откуда должны были ударить его полки, уже были видны не защищённые щитами спины.
— Сейчас, — прошептал он. — Ещё немного.
Он не слышал своих лучников, но знал, что они уже бьют. Стрелы летели с правого фланга, из-за снежного вала, и он видел, как падают кони, как валятся наземь тяжелые рыцари, не успев поднять мечи. Левый фланг ждал. Там стояла его конница. Его удар. И время ещё не пришло.
Владычный полк истекал кровью. Клин прошёл уже так глубоко, что передовые ряды немцев почти достигли подножия возвышения, где стоял Александр. Он видел их лица — бледные, с рыжими бородами, некоторые без шлемов. Они смотрели на него, кричали что-то, тыкали мечами. Им казалось, победа близка.
— Княже, — снова окликнул Домаш, и голос его дрогнул. — Передний полк... Там почти никого не осталось.
Александр не ответил. Он смотрел, как в самом сердце клина, там, где он был наиболее плотен, лёд под тяжестью железа начал прогибаться. Трещина побежала от конских копыт, тонкая, как паутина, но он её увидел. Увидел, как вода выступила на поверхность, как кони начали скользить, терять равновесие.
Знамение. Или расчёт — он уже не знал.
Он поднял руку. Все, кто стоял за ним, замерли, вглядываясь в этот жест. Александр повернулся к своей дружине. Лица были суровы, в глазах — ожидание и страх, которые он знал так же хорошо, как свой собственный. Он встретился взглядом с каждым, кто стоял в первом ряду, и сказал негромко, но так, чтобы слышали все:
— Наше время.
Он опустил руку, и в тот же миг трубы запели над озером — не немецкие, протяжные, а русские, короткие, боевые. Конница дрогнула, сорвалась с места, и он вместе с ней, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как копыта его коня выбивают искры из намокшего льда, как где-то справа, с левого фланга, уже бегут лучники, бросают луки и хватаются за мечи.
Он не ждал больше. Он летел в сечу, и перед ним уже вставала железная стена, которая ещё минуту назад казалась непобедимой. Теперь он видел её спину. Неприкрытую. Уязвимую.
— С нами Бог! — крикнул он, и крик этот, подхваченный сотнями глоток, покатился над озером, смешиваясь с треском льда, звоном мечей и последними криками тех, кто выстоял.
Он ударил первым, разрубив шею коня под рыцарем, который только начал поворачиваться. Всадник рухнул, увлекая за собой соседа, и строй дрогнул. А Александр уже рубил снова, и снова, и в голове его не было ни страха, ни сомнений — только холодная, ясная мысль: «Выстояли. Теперь наш черёд».
Клин, некогда грозный и неумолимый, теперь распался. Конница князя Александра ударила с левого фланга, когда немецкие рыцари уже увязли в телах передового полка, когда их кони скользили по льду, покрытому кровью, и строй потерял свою убийственную форму. Удар был стремительным, как ястреб, падающий на утку. Александр рубил первым, его конь топтал немецкие стяги, и вслед за ним летели владимирцы, суздальцы, новгородские гридни — все, кто ещё минуту назад стоял на возвышении и ждал.
Они рубили с боков, там, где у железной свиньи не было брони. Рыцари, закованные в тяжёлые латы, не могли быстро развернуться; их кони вязли в снегу, спотыкались о тела. А с правого фланга немцев уже рубили мечами лучники.
Потом лёд стал ломаться. Сперва медленно, с тихим треском, а потом вдруг всей своей огромной массой уходит в воду, оставляя лишь пену и щепки.
Александр видел это краем глаза, когда пробивался к центру сечи. Сначала — трещина, тонкая, как волос, побежавшая от конских копыт. Потом — вода, выступившая на поверхность, тёмная, маслянистая, пахнущая тиной. Потом — провал, в который рухнули сразу трое всадников в белых плащах, ломая тонкий лёд своей тяжестью, и вода сомкнулась над ними, не дав даже вскрикнуть.
— Лёд не держит! — закричал кто-то, и этот крик подхватили на разных языках — русские предупреждали своих, немцы в ужасе звали на помощь.
Но было уже поздно. Лёд трещал по всей Узмени, там, где мужики с пешнями поработали ещё до рассвета. Тяжёлая немецкая конница, столпившаяся на пятачке, проламывала его под собой, и кони с рыцарями уходили в холодную воду, увлекая за собой соседей. Те, кто был налегке, кто не носил железа, могли бы спастись, но в давке, в панике, в кровавом месиве вырваться удавалось немногим.
— Бей! — кричали русские. — Бей псов-рыцарей!
И били. Копьями, мечами, топорами, рогатинами. Били тех, кто ещё держался на льду, и тех, кто пытался выплыть, хватаясь за края полыней. Били, помня Псков, помня сожжённые сёла, помня убитых и угнанных в полон. Гнев, копившийся годы, выплеснулся в этот час, и ничто не могло его удержать.
Витень очнулся от того, что кто-то тяжелый наступил ему на руку.
Боль вернула его к жизни. Он лежал ничком, лицом в снег, пропитанный чужой и своей кровью. Рядом храпел раненый конь, пытаясь встать, и его копыто било рядом с головой Витеня. Вокруг кричали, звенело железо, трещал лёд. Он не умер. Странно, но он не умер.
Он приподнял голову. Снег перед ним был красным. Его собственная кровь залила левую сторону, но рана в боку оказалась неглубокой — русский мужик с топором только задел его, а потом упал сам, сражённый чьим-то мечом. Витень лежал под телами, и это спасло его — его не затоптали, не добили, просто оставили лежать среди мёртвых.
Он сел, пошатываясь. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, но он уже понимал, что происходит. Немцы бежали. Не отступали — бежали, бросая оружие, щиты, стяги. Кнехты, ещё недавно такие грозные, сейчас давили друг друга, пытаясь уйти на южный берег, к мысу. Рыцари в белых плащах, те, чьи кони уцелели, пробивались сквозь толпу, но их было мало, очень мало.
А русские настигали.
Витень поднялся. Ноги держали плохо, но он нашёл упавшее копьё и опёрся на него. Кругом, куда ни глянь, лежали тела. Немецкие и русские перемешались, и уже нельзя было разобрать, где свой, где чужой. На льду — вода, кровь, снег, всё смешалось в одно месиво.
Он не знал, зачем идёт. Может, чтобы умереть, но уже не от чужой руки, а самому. Может, чтобы увидеть конец. Он просто шёл, переступая через убитых, и вдруг услышал хриплый, надрывный крик на знакомом языке — на немецком.
— Помогите! Ради святой девы Марии, помогите!
Витень повернул голову. Шагах в десяти от него, у края большой полыньи, лежал всадник в белом плаще. Его конь утонул, сам он выбрался на лёд, но доспехи тянули вниз, и он, мокрый, обессиленный, цеплялся за край льда, который крошился у него в руках. Это был не простой рыцарь. Витень узнал его по плащу, по вышитому кресту, по золотой цепи на шее. Один из тех, кто сидел у шатра и чертил на бересте. Кто смеялся, говоря, что русские побегут.
Рыцарь смотрел на Витеня, и в глазах его, расширенных от ужаса, была не надежда, а требование. Он кричал на своём языке, потом перешёл на ломаную латынь, потом — на литовский, который выучил, чтобы отдавать приказы:
— Помоги! Вытащи меня! Я дам тебе свободу, золото, землю! Ты будешь свободным человеком!
Витень смотрел на него. На мокрое, бледное лицо, на цепь, которая тянула рыцаря в воду, на плащ, на котором уже не было видно креста — только грязь и кровь.
Он вспомнил свою мать, которая плакала, когда его уводили. Вспомнил брата, который упал под мечом такого же рыцаря. Вспомнил клетки в обозе, где умирали люди, и смрад, который шёл оттуда.
Он подошёл ближе. Рыцарь протянул руку, уже улыбаясь, уже предвкушая спасение.
Витень поднял копьё и с размаху всадил его в горло рыцаря, прямо над золотой цепью.
Глаза немца расширились ещё больше, рот открылся в беззвучном крике, и он, дёрнувшись, соскользнул в воду, увлекая за собой копьё. Но Витень успел схватить его за плащ, за цепь, за что-то, что не дало телу уйти на дно. Он выволок тяжёлое, обмякшее тело на лёд, вытащил копьё из раны и перевернул рыцаря на спину.
Мёртв. Совсем мёртв. Глаза открыты, смотрят в небо, рот приоткрыт, словно он всё ещё пытается кричать.
Витень посмотрел на свои руки. Они были в крови, но он не чувствовал ни страха, ни раскаяния. Только странное, тяжелое спокойствие.
Он снял с шеи рыцаря золотую цепь, потом, подумав, срезал и плащ с крестом. Всё это он перекинул через плечо, а тело взял за руки и поволок по льду, туда, где над схваткой всё ещё развевались русские стяги.
Александр уже не рубился. Он стоял на возвышении, с которого недавно наблюдал за боем, и смотрел, как его воины добивают последние очаги сопротивления. Домаш Твердиславич, раненый, с перевязанной головой, докладывал, что немцы бегут по льду на юг, но конница их преследует, и многие уходят под воду.
— Не всех берите, — сказал Александр тихо. — Довольно крови.
Он чувствовал пустоту внутри. Не радость, не гордость — пустоту. Перед глазами всё ещё стояли лица тех, кто пал в передовом полку. Кузьма-десятник, которого он знал десять лет. Плотник из Завеличья, имя он так и не запомнил. Сотни тех, кто прикрыл своим телом удар «свиньи».
— Княже, — подошёл к нему молодой гридень, указывая рукой. — Глядите.
Александр поднял глаза. К ним по льду, переступая через трупы, шёл человек. Босой, в разорванной одежде, весь в крови. Он тащил за собой тело рыцаря в белом плаще, волоча его по снегу, оставляя длинный тёмный след. На плече человека висела золотая цепь и окровавленный плащ с крестом.
Подойдя вплотную, человек остановился, выпустил тело из рук и поднял голову. Лицо его было черно от грязи и крови, но глаза — живые, горячие, чужие на этом бледном лице.
— Князь Александр? — спросил он на ломаном русском, почти по слогам.
— Я, — ответил князь.
Человек кивнул, словно проверял что-то для себя. Потом нагнулся, снял с шеи цепь, подобрал плащ и бросил всё к ногам Александра.
— Это тебе, — сказал он.
Александр смотрел на трофеи. Цепь была тяжёлой, звенья тонкой работы. Плащ — дорогой, шерсть, вышивка. Он посмотрел на тело рыцаря — лицо было спокойно, глаза открыты, на шее — рваная рана от копья.
— Ты кто? — спросил князь.
— Литовец, — ответил человек. — Витень меня звать. Немцы силой привели. — Он помолчал, потом добавил глухо: — Я больше не их пёс.
Александр молчал, рассматривая его. Босые ноги, обмороженные, распухшие. Руки в ссадинах и крови. Глаза, которые смотрели прямо, без страха и без просьбы.
— Домаш, — позвал князь воеводу. — Дай ему одежду, сапоги. И накормить.
— Княже, — начал было Домаш, косясь на литовца, но Александр поднял руку.
— Он убил немецкого командора. Этого достаточно. — Он нагнулся, поднял золотую цепь и протянул её Витеню. — Это твоё. Ты взял.
Витень помолчал, потом принял цепь, не глядя, сунул за пазуху.
— А что мне теперь делать? — спросил он.
Александр посмотрел на озеро. Кто-то из раненых стонал, кто-то молился. Пленные немцы, сбитые в кучу, сидели на снегу, сняв доспехи, и дрожали от холода и страха. С востока поднималось солнце — полное, яркое, и снег под ним становился розовым, как заря.
— Что делать? — переспросил князь. Он повернулся к Витеню, и в глазах его не было ни гнева, ни подозрения — только усталость и, может быть, что-то похожее на понимание. — Жить, литовец. Жить и помнить этот день. А если хочешь — оставайся у нас.
Витень посмотрел на свои обмороженные ноги, на руки, на цепь под рубахой. Потом поднял голову и кивнул.
— Останусь, — сказал он. — Если возьмёшь.
— Возьму, — ответил Александр.
Он повернулся и пошёл к своему коню, но на полпути остановился, оглянулся на тело рыцаря, которое всё ещё лежало на льду, раскинув руки, будто обнимало небо.
— Тело убрать, — распорядился он. — И остальных... кого из воды вытащили. Похоронить по-христиански. Не звери мы.
Он вскочил в седло и поехал вдоль строя. Люди, израненные, уставшие, поднимали ему навстречу лица. Кто-то улыбался, кто-то плакал, кто-то просто смотрел — как смотрят на того, кто вывел их из огня.
Александр ехал и смотрел на озеро. На красный лёд, на тела, которые ещё не успели убрать, на воду, которая уже затягивала полыньи тонкой коркой. И думал о том, что война не кончилась. Орден будет мстить. Орда ждёт на востоке. Новгородские бояре уже строят козни. Впереди — годы, может быть, вся жизнь — борьбы, крови, потерь.
Но сегодня они выстояли.
Он поднял голову к солнцу, перекрестился и тронул коня, направляясь к своему шатру, где уже ждали воеводы и где надо было начинать считать потери, хоронить убитых, допрашивать пленных, писать письма отцу.
А за его спиной, на льду, Витень всё ещё стоял над телом убитого рыцаря, и смотрел на солнце, которое светило одинаково — и победителям, и побеждённым, и живым, и мёртвым.
Глава 14 Владимир
Рано утром ярославичи двинулись в путь. Главный город всех русских княжеств Владимир был уже рядом. Он издалека сверкал куполами церквей на берегу реки Клязьмы, указывая путникам верное направление.
Пётр ехал рядом с Андреем, вглядываясь в горизонт. Он никогда не бывал во Владимире, но слышал о нём много — и от отца, и от князя, и от воеводы Прошки. Город, что был столицей Северо-Восточной Руси, город, где правил великий князь, город, который четырьмя годами ранее сожгли и разграбили татары. Теперь он поднимался из пепла, но рубцы на его теле были видны издалека.
Первое, что увидел Пётр, — это стены. Они тянулись вдоль берега, деревянные, местами новые, местами обугленные, с башнями, которые ещё не успели покрыть тёсом. За стенами, над крышами, возносились купола. Много куполов. Но два из них он узнал сразу по рассказам: золотые маковки Успенского собора, сияющие даже в этом пасмурном свете, и серебристый шлем Дмитриевского, что стоял чуть поодаль.
— Красив град, — сказал Андрей, и Пётр кивнул, не в силах подобрать слов.
Дорога пошла вверх, к главным воротам. Они появились внезапно — огромная белокаменная арка, увенчанная надвратной церковью с золочёной главкой. Это были Золотые ворота, о которых Пётр слышал как о чуде света. Он поднял голову и замер.
Ворота стояли нетронутыми. Татары не смогли взять их штурмом — говорят, били пороками, но камень выдержал. И теперь они вздымались над дорогой, белые, строгие, с пролётом, в котором могла разъехаться пара возов. Над воротами, в церкви, уже звонили к утрене, и звон плыл над городом, смешиваясь с ветром.
Князь Василий Всеволодович придержал коня, поднял руку, давая знак остановиться. Он смотрел на ворота долго, молча, и Пётр заметил, как дрогнули его плечи, когда он перекрестился.
— Здесь мой отец, — сказал князь негромко, не оборачиваясь, — проходил в последний раз, когда шёл на Сить.
Никто не ответил. Пётр опустил голову, и все, кто был в обозе, сняли шапки. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег скрипит под копытами коней.
— Княже, — подъехал воевода Прошка, — нас ждут.
— Едем, — коротко бросил Василий Всеволодович и тронул коня.
Они въехали в ворота, и Пётр почувствовал, как тьма арки накрыла его на мгновение, а потом вынесла в город, который был одновременно величественным и израненным.
Улица, что вела от Золотых ворот к княжескому дворцу, была широкой, мощёной деревом, но по краям её всё ещё чернели пепелища. Пётр видел сгоревшие срубы, из которых торчали обугленные брёвна, как рёбра мертвецов. Рядом с ними уже поднимались новые избы — свежие, золотистые, пахнущие смолой. Люди шли по своим делам: кузнец тащил вязанку дров, бабы с коромыслами спешили к колодцу, дети играли в снежки у чьего-то крыльца. Жизнь возвращалась, но память о пожаре была в каждом углу, в каждом взгляде.
— Гляди, — шепнул Андрей, толкнув Петра локтем. Он показал на стену Успенского собора, что открывался справа.
Пётр поднял глаза и ахнул. Собор был огромен — выше всего, что он видел в Ярославле. Белокаменный, с золотым шлемом центрального купола и тремя меньшими главами по углам, он стоял на высоком берегу, господствуя над городом. Но и здесь следы войны были видны: стены в нескольких местах были выщерблены, на паперти зияла пробоина от камнемётного снаряда, а один из приделов был затянут лесами — его восстанавливали заново.
— Здесь молился великий князь Юрий перед тем, как уйти на Сить, — сказал Прошка, поравнявшись с Петром. — И сюда его тело привезли, когда нашли.
— А что, не в Ярославле похоронили? — спросил Пётр, хотя ответ знал.
— Сюда привезли. В Успенском соборе покоятся все великие князья. — Прошка помолчал. — Кроме тех, кто в Орде сгинул.
Они проехали мимо Дмитриевского собора — поменьше, но искуснее украшенного. Его стены были покрыты резьбой: львы, птицы, грифоны, диковинные травы и цветы, лики святых — всё это было вырезано в камне с таким мастерством, что Пётр замер, разглядывая. Он слышал, что этот собор строил ещё Всеволод Большое Гнездо, дед нынешнего великого князя, и что резьба на нём — книга, которую можно читать как Священное Писание.
— Когда-то и в Ярославле так строили, — заметил Андрей, но Пётр не ответил. Он думал о том, сколько мастеров погибло, сколько секретов ушло с ними.
Княжеский дворец находился на высоком берегу Клязьмы, рядом с Успенским собором. Это был не один терем, а целый комплекс — деревянные хоромы, соединённые переходами, с высоким крыльцом, резными наличниками и золочёной кровлей. Перед дворцом расчищали площадь: мужики с лопатами откидывали снег, показывая брусчатку. Ворота были распахнуты, и во дворе уже стояли сани с припасами — видно, князь Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского, готовился к своему отъезду.
Василия Всеволодовича встретил наместник — пожилой боярин с седой бородой, в тяжёлой шубе, накинутой поверх кольчуги. Они обнялись по-родственному, о чём-то заговорили, и Пётр с Андреем вместе с другими ратниками направились к отведённым для них избам на посаде.
Вечером их позвали во дворец. Пётр, переодевшись в чистое, шёл по широкому переходу, разглядывая резные столбы и росписи на стенах. Здесь было богаче, чем в Ярославле, но чувствовалось, что многие палаты стоят пустыми — не хватает людей, не хватает средств, чтобы содержать всё это великолепие.
В малой трапезной, куда их провёл слуга, уже собирались. У дальней стены, под образами, сидел великий князь Ярослав Всеволодович, рядом с ним — его воевода. По правую руку от князя расположился князь ярославский Василий Всеволодович с Прошкой. Напротив них двое местных бояр, что ведали княжеским двором и обозом. А ближе к выходу, на лавке, устроились Александр и Борис — оба уже без доспехов, но при мечах, как и полагалось ратникам в чужом городе.
Петра с Андреем посадили рядом с ними. Борис, увидев Петра, расплылся в широкой улыбке:
— Петр Иванович, садись, не стесняйся.
— Он хлопнул Петра по плечу, отчего тот едва не клюнул носом в стол.
Ужин начался с молитвы. Князь Василий Всеволодович встал, и все поднялись следом. Короткая, твёрдая молитва о путниках, о здравии великого князя Ярослава, о победе русского воинства. Пётр крестился вместе со всеми, но краем глаза смотрел на иконы в тяжёлых окладах, на высокие своды, на резные столбы, что держали потолок. Здесь, во Владимире, даже воздух был другим — древним, настоянным на молитвах и славе.
Подали наваристую уху, потом жареного гуся с кашей, пироги с рыбой и грибами. Князь и наместник говорили о делах — о том, как идёт сбор дани, какие вести из Орды, когда великий князь Ярослав Всеволодович собирается в путь. Петр прислушивался, но большая часть разговора была ему непонятна — слишком много имён, слишком много условностей, в которых он ещё не разбирался.
— А что слышно о князе Александре? — спросил Прошка у князя Ярослава, когда подали мёд. — Говорят, на Чудском озере битва была.
Наместник отставил кубок, покачал головой:
— Гонцы не приходили. Только слухи. Кто говорит — разбили немцев, кто — полегли наши. Немецкая сила, сказывают, велика. Сам магистр с ними.
— Магистр, говоришь, — протянул Василий Всеволодович. — Значит, всерьёз пошли.
— Всерьёз, княже. Псков взяли, новгородских земель коснулись. Князь Александр, говорят, собирал рать по всем волостям.
— Соберёт, — твёрдо сказал Прошка. — Я его знаю. Ещё по Неве помню. Он не отступит.
За столом повисла тишина. Александр, до этого молчавший, поднял голову:
— А если и бились уже, то пора бы и вестям быть. Дорога от Чудского до Владимира — не месяц пути.
— Значит, не пришли ещё, — наместник развёл руками. — Или не с чем прийти.
— Не каркай, боярин, — осадил его князь Василий, но голос его дрогнул. — Александр Ярославич — воин славный. И земля за него.
— Княже, — подал голос Борис, неожиданно серьёзный. — Я в Новгороде бывал. Тамошние мужики — кремень. А коли князь Александр с ними, то и немцу не сдобровать.
Пётр слушал и думал о том парне, что встретил в Ярославле — о посланце князя Александра. Интересно, где он сейчас? Может быть, там, на льду, рубится вместе с князем? Или уже пал?
— А ты, Петр, — вдруг обратился к нему Прошка, — что думаешь? Видел ты посланца княжеского. Каков он показался?
Пётр смешался под взглядами, но ответил твёрдо:
— Мужик крепкий. Воин. Такие не бегут и не сдаются. Коли князь Александр такими людьми окружён, то устоит.
— Молодец, — кивнул Прошка. — Правильно мыслишь.
Князь Василий усмехнулся, поднял кубок:
— За князя Александра! И за всех, кто на Чудском озере. Бог даст, скоро вести добрые придут.
— За Александра! — подхватили за столом.
Пили мёд, говорили о своём, о дороге. Борис, оживившись, начал рассказывать владимирским боярам, как они с Александром в прошлом году медведя в лесу брали — приукрашивал, конечно, но так складно, что даже князь Ярослав Всеволодович слушал, разинув рот. Александр только качал головой, но не перебивал, только иногда подливал себе и соседям.
Вдруг Петр спросилу всех:
- А что вы знаете про Черное болото?
Один из владимирских бояр тут же отозвался:
- Странное это болото, с людьми всякое происходит там. Кто-то говорит, что это нечистая сила с людьми шутки шутит. Другие говорят, что воздух там отравлен, вот и происходят видения разные. А есть те, кто верит, что болото урок людям преподает, да каждому свой. А кто думает, что сокровенные желания исполняет.
Другой боярин отвечал первому:
- А помнишь Тимофея седого, как бахвалился, что пойдет бить татар? А только каждый вечер ходил в погреб биться с брагой.
Тут все засмеялись.
- И что же случилось с Тимофеем? - спросил Петр
- Пошел Тимофей в сторону этого болота. И пропал. Через неделю вернулся седым. Рана была в плече, - отвечал первый боярин
- Потом ко мне в терем явился, говорит мол: княже, бил я татар вместе с русскими дружинами. Награду требовал, боярство просил. Да только все знали, что Тимоха до браги очень охош. Да и под хмельное дело сочинять может.
- А что за русские дружины? - спросил Петр.
- А кто его знает? Выдумал наверно. Мог бы сказать, что вместе с новогородцами или смолянами бился, но тогда можно было бы отправить гонца и проверить, - сказал боряин владимирский Щукин.
Пётр, отодвинув пустую миску, смотрел в окно, где за морозными стёклами уже темнело, и думал о том, как много разных людей собрала сегодня эта земля — ярославцев, владимирцев, новгородцев, как их всех ведёт одна вера и одна надежда, что когда-нибудь всё это кончится, и можно будет жить не в страхе, а в мире.
После ужина, когда гости разошлись, Пётр вышел на крыльцо вместе с Александром и Борисом. Ночь опустилась на Владимир, и город спал, укутанный снегом. С реки тянуло холодом, но небо над соборами было чистым, и звёзды горели ярко.
— Как рука? — спросил Пётр у Александра.