Сон Безликой

Глава 11 Литовский раб

Я сижу у самого края обрыва, где кончается твёрдая земля и начинается лёд. Костер позади меня почти догорел, но подходить ближе не хочу — там немцы. Их говор, их смех, их латы, которые они чистят, как женихи перед свадьбой. Я не жених. Я — пёс, которого взяли на цепь.

Зовут меня Витень. Родом я с верхнего Немана, из рода, который еще помнит, как не платил дань никому. Теперь моя земля выжжена, братья полегли, а я жив. Жив, потому что рыцарям нужны были проводники и мясо в битвах для их святого похода. Святого для них — для меня проклятого.

Вчера, когда нас, литовцев, согнали в кучу и велели идти с обозом, я думал: сбегу. Но куда бежать? Вокруг вода, лёд, а за спиной — чужой берег, где чужие люди и чужие боги. Немцы это знают. Потому и не ставят стражу. Псы и так никуда не денутся.

Сейчас ночь. Над озером висит тьма, но в немецком лагере светло, как в костеле. У них факелы, у них смоляные бочки, у них — уверенность. Я сижу на камне, обхватив колени, и смотрю, как они готовятся. Много их очень, много. Рыцари в белых плащах с красными крестами — те, кто идет впереди. Их лошади огромны, копыта обиты железом, и когда они проходят по льду, мне кажется, что сама вода под ними стонет. Следом — оруженосцы, потом — кнехты, наемники из разных земель, и в самом хвосте — мы, язычники, которых крестили мечом и теперь гонят на убой.

Я слышал, как они говорили. Комтур, толстый, с рыжей бородой, сидел у шатра и чертил на бересте. Другой, помоложе, с острым лицом, повторял: «Свинья, клин. Русы не выдержат. Мы пройдем через них, как нож через масло». Они смеялись. Они всегда смеются перед тем, как убивать.

Потом они молились. Стали на колени прямо на снег, запели что-то на своем языке, и голоса их были громкими, как будто они уже взяли Псков и Новгород. Я смотрел на их кресты и думал: какой же злой бог учит людей сжигать чужие капища, а потом молиться своему, будто это угодно небу? У нас в лесах старики говорят: боги не любят крови, они любят жертвы по сердцу. Но немецкий бог, видно, любит кровь. Много крови.

Вечером, когда только стемнело, я видел, как из темноты вышли трое. Они шли со стороны берега русов. Один упал сразу — стрела вошла ему в шею, и он упал на лёд без крика. Другой бежал, но его настигли. Третий... третий ушел. Немцы матерились, рубили головы тем двоим и швыряли их в прорубь. Потом они приказали нам, литовцам, залить водой окровавленный лёд. Чтобы не видно было следов. А сами вернулись к кострам, пересчитывать копья.

Я набирал снег в ладони и думал: те двое были, наверное, русами. Может, такими же, как я. Может, у них дома остались жены, дети, старики, которых они кормили. Теперь их нет. А скоро не станет и меня.

В обозе за нашими спинами что-то скрипит. Там везут на санях железные клетки. Вчера я подходил близко, хотел посмотреть. В одной сидели двое — мужчина с седой бородой и парень, весь в крови. Их везут из Пскова, говорят, бояр, которые против немцев пошли. Немцы хотят казнить их на виду у русов, чтобы те сдавались быстрее. Другую клетку не разглядел, но оттуда пахло хуже, чем от дохлой лошади. Может, там уже мертвые. Может, там живые, которые жалеют, что не мертвые.

Сейчас уже далеко за полночь. Я слышу, как за тонкими стенками шатров рыцари играют в кости и пьют вино, которое везут издалека. Кнехты точат мечи, и звук этот похож на скрежет зубов. Кто-то рядом со мной молится — литовец, которого пригнали с юга. Он шепчет по-своему, обращаясь к Перкунасу. Я не молюсь. Я просто сижу и смотрю на восток, туда, где завтра взойдет солнце и где стоят рати русов.

Говорят, русов много. Говорят, ими командует князь, который уже бил шведов. Немцы смеются над этим: «Шведы — это не рыцари». Они верят в железо и в свой клин. Они верят, что лёд выдержит их лошадей, а русы побегут, как зайцы-русаки. Я видел, как они строятся на учениях: конные, в броне, копья наперевес, — это страшно. Но я видел и другое. Я видел, как наш староста с рогатиной остановил троих воинов в доспехах, когда те полезли в лес. Железо не всегда спасает.

Вот бы мне сейчас оказаться в том лесу, у себя дома, где каждый куст знаком, где ручей пахнет так, как не пахнет нигде. Я закрываю глаза и слышу голос матери: «Витень, не ходи за реку, там чужие». А я пошел. И теперь чужой берег стал моим последним.

На востоке небо начинает светлеть. Сначала едва заметно, будто кто-то разводит краску на воде. Потом всё ярче. Где-то на той стороне кричит петух — неужто и там, среди рати, держат кур? Или это мне чудится?

Немецкие трубы запели. Низко, протяжно, как волки в голодную зиму. Я слышу, как поднимается лагерь. Звон железа, ржание коней, ругань, топот. Комтур кричит что-то на своем языке, и его голос перекрывает весь шум.

Я встаю. Ноги затекли, но я не чувствую холода. Костер давно потух, но мне не холодно. Внутри — пустота. Так бывает перед боем: всё уходит, остается только тело и чужая воля, которая толкает тебя туда, куда ты не хочешь идти.

Мимо проходят кнехты, закованные в железо. Один пинает меня сапогом: «Шевелись, язычник!» Я не отвечаю. Я смотрю туда, где за озером собираются русские рати. Я вижу их стяги — красные, с ликами святых. Вижу, как они строятся, как крестятся, как садятся на коней. И мне вдруг становится легко. Странно, но легко. Потому что я знаю: они не побегут. И я не побегу.

В последний раз я оглядываюсь на немецкий обоз. Там, у клеток, суетятся палачи. Везут лестницы, веревки. Я думаю о тех, кто в клетках. Может, мы умрем вместе. Может, они увидят солнце перед смертью.

Немцы выводят «свинью». Это страшно — железный клин, острие которого — лучшие рыцари ордена. Кони идут шагом, лед под ними гудит. Я иду в хвосте, с другими литовцами. У меня в руке короткое копье, за поясом нож. На мне только шерстяная куртка, подбитая мехом. Ни кольчуги, ни шлема. Я не нужен им живым.

Глава 12 Ледовое побоище(часть 1)

Он стоял в третьем ряду, сжимая древко рогатины так, что побелели костяшки. За его спиной было всего два ряда таких же, как он, — мужиков в серых свитках, с топорами за поясами и короткими копьями. Первый ряд положил щиты на лёд, уперев их в землю, второй держал копья на уровне груди. Он был в третьем. Самый обычный. Тот, кого отправляют вперёд, потому что у него нет ни кольчуги, ни шлема, ни родовой чести, а есть только жена в Пскове, двое сыновей да старый отец, который уже не выйдет в поле.

Его звали Митяй. Плотник из Завеличья, срубивший за свою жизнь три десятка изб и одну церковную паперть. Руки его помнили топор, но сейчас они держали рогатину — длинную, с железным наконечником, годную разве что против медведя. А против железных людей, что шли сейчас по льду, эта рогатина казалась ему соломинкой.

На востоке разгорался рассвет. Митяй смотрел туда, где за лесом должно было встать солнце, но не видел света — только тусклую полосу над черной полосой льда. Ветер стих, и тишина стояла такая, что слышно было, как позади, на возвышении, шепчет молитву священник. А впереди, на той стороне озера, уже ворочалось железо.

— Идут, — сказал кто-то слева. Голос был спокойным, чужим.

Митяй поднял голову. Сначала он увидел дым — нет, пар, который поднимался над берегом. Потом услышал звук, похожий на дальний гром, но ровный, без раскатов. Этот звук нарастал, и вместе с ним выползала черная масса.

«Свинья». Так называли её воеводы. Митяй не видел железных свиней, но сейчас ему казалось, что это именно она ожила и движется на него, перемалывая лёд тяжелыми копытами. Первый ряд — всадники в белых плащах с красными крестами, их кони в попонах, копья направлены вперед, наконечники сверкают даже в этом скудном свете. За ними — второй, третий, четвертый. Клин сужался к острию и расширялся к основанию, и всё это двигалось не быстро, но неумолимо, как лавина, которая уже сошла с горы и теперь её не остановить.

Митяй почувствовал, как ноги его стали мягкими, словно снег под ними превратился в воду. Живот свело, в ушах зашумело. Он попытался перекреститься, но рука не поднялась — рогатина приросла к ладони.

— Стоять, — прошептал кто-то рядом. Может, он сам. — Стоять, братия.

Первый ряд перед ним упер щиты в лёд. Митяй видел спины этих людей — широкие, в стеганых тегиляях, на некоторых — железные пластины, приклепанные к коже. Они стояли молча. Только один, крайний, мелко крестился, и рука его ходила ходуном.

Земля под ногами дрогнула. Это шла конница — уже близко, уже можно было разглядеть лица. Митяй вдруг заметил, что у всадников нет лиц — только забрала, узкие прорези для глаз, и из этих прорезей смотрит смерть. Копья их были длиннее человеческого роста, и они опускались всё ниже, целя в грудь первым рядам.

— Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешнаго, — забормотал Митяй, и слова эти сами полились с губ, как в детстве, когда отец учил его первой молитве. — Пресвятая Богородице, спаси нас...

Удар пришелся не сразу. Сначала Митяй услышал треск — лёд или щиты, он не понял. Потом крик — короткий, оборванный, как у птицы, которой перебили крыло. А потом на него обрушилась стена.

Всадник в белом плаще влетел в первый ряд, смяв двух ратников, даже не заметив этого. Конь его вздыбился, копье вошло в чью-то грудь и переломилось, но сам всадник уже выхватывал меч. Следом, в образовавшуюся брешь, хлынули другие — кони, железо, копья, люди в сером, которые падали, не успев вскрикнуть.

Митяй видел, как крайний слева, тот, что крестился, упал навзничь, и голова его покатилась по льду, оставляя темный след. Видел, как из второго ряда кто-то метнул копье в коня, и животное рухнуло, придавив седока, но на его место уже вставал новый всадник. Видел, как прямо перед ним поднялся на дыбы огромный конь в железной попоне, и копыто его опустилось на чей-то щит, разломив доски, как сухой хлеб.

— Стоять! — заорал кто-то над ухом. Голос был таким громким, что Митяй очнулся. Это кричал десятник Кузьма, старый воин, бившийся еще под Юрьевом. Он стоял в первом ряду, сжимая бердыш, и лицо его было черно от крови — чужой или своей, не разобрать. — Не бежать! Стоять!

Митяй шагнул вперед. Ноги его сами понесли туда, где ломали строй, где кони топтали людей, где железо скрежетало о железо. Он не думал. Он просто шел, выставив перед собой рогатину, как учили на учениях: древко в землю, пяткой в снег, острием — в грудь всаднику.

Перед ним вырос конь. Митяй успел заметить, что попона на нем красная, а всадник без шлема — бледный, с рыжей бородой, с мечом, занесенным для удара. Митяй рванул рогатину вверх, целя в шею коня, но промахнулся — острие скользнуло по железу, вонзилось в холку. Конь взвизгнул, рванулся в сторону, и всадник, потеряв равновесие, полетел под копыта своих же.

Митяй не успел обрадоваться. Слева кто-то ударил его щитом в плечо, и он упал на колено. Лед был холодным, мокрым — по нему уже текла кровь, смешанная с талой водой. Он поднял голову и увидел, что строй разорван. Немцы прошли — не все, но клин уже вгрызся в русскую рать, как топор в дерево. Справа и слева от него рубились, падали, кричали. Кто-то бежал, но большинство стояло.

— Держись! — крикнул кто-то, и Митяй узнал голос Кузьмы. Десятник стоял в трех шагах от него, прижавшись спиной к другому ратнику, и отбивался от двух пеших кнехтов. Бердыш его взлетал и опускался, и каждый раз кто-то падал.

Митяй вскочил. В голове было пусто, только одно билось, как молот: «Не бежать. Не бежать. Не бежать». Он подхватил чей-то топор, валявшийся на льду, и рванул к Кузьме. Кнехт, тот, что справа, повернулся к нему, поднял меч, но Митяй ударил первым — топор вошел в плечо, пробив кожу, и враг осел, выпустив оружие.

Кузьма успел крикнуть: «Молодец!» — и тут же его свалил второй кнехт, ударив снизу в живот. Митяй заорал, бросился на убийцу, но тот уже разворачивался к нему, и меч его сверкнул прямо перед глазами.

Митяй не успел ни закрыться, ни отступить. Он просто замер, глядя, как лезвие летит ему в лицо. А потом меч остановился. Не сам — чья-то рука перехватила его за клинок, и Митяй увидел, как из-за плеча кнехта выросла фигура в кольчуге, с окровавленным топором. Это был кто-то из владимирцев — молодой, с обожженным лицом, в разорванном шлеме. Он ударил кнехта в затылок, и тот упал, как сноп.

— Жив? — крикнул владимирец, сверкнув белками.

Митяй не ответил. Он смотрел на то, что творилось впереди. «Свинья» прошла, оставив за собой кровавую колею, но не развалилась. Теперь немецкий клин бился в центре, пытаясь развернуться, а с флангов к нему уже бежали русские — конница князя Александра и лучники, что выскакивали из-за снежных валов. Лёд под ногами ходил ходуном, трещал, местами из-под снега выступала вода.

Митяй оглянулся. Позади него, там, где был берег, всё ещё стояли люди. Не все побежали. Многие пали, но строй не дрогнул до конца. Он вдруг понял, что всё ещё жив, что руки его целы, ноги держат, и что надо идти дальше, туда, где ещё бьются.

Он поднял топор, нагнулся, чтобы вытереть лезвие о снег, и пошёл. Не вперёд — в сторону, туда, где из-за спин своих же вылетала русская конница, где уже падали первые рыцари.

Глава 13 Ледовое побоище(часть 2)

Он стоял на возвышении у берега, там, где лёд был крепче, а снег ещё не стаял до конца. Под ним — его конная дружина, владимирцы и суздальцы, те, кого он привёл с собой, когда отец, великий князь Ярослав, благословил его на защиту Новгорода. Позади — лучники, рассыпанные по снежным завалам. Впереди, на льду, — владычный полк, ополчение, те, кто должен принять первый удар.

Он видел их спины. Серые свитки, шапки, кое-где — старые кольчуги, доставшиеся от отцов. Они стояли плотно, щит к щиту, но он знал, что это не железо. Железо идёт на него сейчас с того берега, мерно, неотвратимо, как прилив.

Александр не видел немцев — они были за спинами передового полка, за гребнем льда, но он слышал их. Земля под копытами его коня дрожала мелкой дрожью. Гул нарастал, и вместе с ним нарастало в груди то знакомое, звериное чувство, которое он знал ещё по Неве. Тогда он не сдерживал его — бросился вперёд, и меч его рубил, и слава нашла его в двадцать лет. Сейчас он стоял.

— Господи, дай силы устоять, — прошептал он одними губами. — Не дай броситься раньше времени.

Он знал, что должен ждать. Строить «свинью» — их любимый клин — не в новгородской земле выдумали, но именно здесь, на льду, он должен был сломаться. Тяжёлая конница врежется в центр, разорвёт строй, но если удержать фланги, если лучники успеют нанести урон, если конница ударит с боков, когда клин уже увязнет в русских телах... Если, если, если. Слишком много «если» для утра, которое только начиналось.

Из-за спин передового полка вырвался крик. Не один — десятки. Александр привстал на стременах, и в тот же миг увидел, как строй дрогнул, как в него врезалось железо. Клин вошёл в русскую рать, как нож в ещё не застывшее масло. Первые ряды опрокинулись мгновенно. Он видел, как взметнулись щиты, как кони в белых попонах перелетели через них, как копья, длиннее человеческого роста, пронзали сразу двоих.

Его рука сжала рукоять меча так, что перчатка затрещала по швам. Конь под ним, чуя настроение седока, затанцевал, забил копытом, захрапел.

— Стоять, — сказал он коню, но это было для себя.

Владимирцы, суздальцы, те, кто стоял за его спиной, молчали. Он чувствовал их взгляды на своём затылке. Ждут. Все ждут его слова.

Передовой полк таял на глазах. Не бежал — таял. Люди падали, их топтали, рубили, но те, кто оставался, смыкались, прижимались друг к другу, и снова выставляли копья. Он узнал десятника Кузьму — тот махал бердышом, кричал, перекрывая немецкие трубы. Узнал мужика из Завеличья — тот, кажется, плотник, он ходил к нему смотреть избу для дружинников. Плотник стоял на коленях, потом вскочил, поднял топор, бросился на кнехта.