Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки

- -
- 100%
- +
Предыдущая наша книга17, посвященная эзотеризму и массовой культуре, была намеренно отделена от культурологических исследований, целью было сделать из нее религиоведческую работу. В случае с данной книгой ситуация противоположная – это опыт в культурологии религии. Под культурологией религии не стоит понимать многообразные попытки интерпретации культурных феноменов внутри религии или выявление квазирелигиозных проявлений в секулярной культуре. Настоящая культурология религии может быть связана лишь с механизмом остранения, критической рефлексией в отношении исследовательских категорий, которыми пользуются изучающие религию ученые. Подвергнуть сомнению очевидность конвенциональных методов описания религиозных переживаний, деконструировать устоявшиеся понятия, выявить генеалогию очевидных используемых всеми концепций – вот ее настоящие задачи. В последние три десятилетия с подачи постструктуралистской критики в этой сфере достигнуто немало. Прекрасным примером подхода служит критика понятия «религия»18, т. н. протестантского религиоведения19, ориентализма и западноцентрического подхода в понимании религии20. Несмотря на спорность и неоднозначность трудов по этим темам, каждый из них играет роль трикстера, разрушающего устоявшийся порядок в дисциплине, ставящего под сомнение очевидности и тем самым заставляющего менять процесс изучения религии в его основах. Пожалуй, одним из корифеев применения культурологии религии на практике является Воутер Ханеграафф, который построил на этом методе основные труды раннего периода своего творчества21, благодаря чему создал фундамент для критического изучения эзотеризма и включения его исследований в религиоведение.
Наше исследование вписывается как раз в эту традицию. Его цель – суммировать критические аргументы, ставящие под сомнение общепринятый инструментарий изучения религиозных переживаний, сложившийся в ходе развития религиоведческих исследований, психиатрии, нейронаук. Стилистика ее частей неоднородна. Первая часть написана в жанре классической деконструкции исследовательских категорий и решает проблему эвристичности конструктов «мистика» и «мистицизм». Вторая в большей степени посвящена истории психиатрии как отдельной научной дисциплины и генеалогии диагнозов, связанных с медикализацией религиозных переживаний. Она по преимуществу историческая, здесь даны значительные экскурсы в историю дисциплины, подчас отклоняющиеся от основной темы книги. Хотя мы не преследовали цель написать историю психиатрии, но без ее общего очерка оказалось невозможно показать масштаб проблемы и должным образом оценить валидность использования психиатрического инструментария в религиоведении. Третья часть повествует о фронтире современного знания – нейронауках. Здесь исторические экскурсы нужны лишь для создания общего фона, на котором разворачивается анализ нейроисследований религиозных переживаний в традициях нейрофеноменологии и нейротеологии. Материал этой части стал плодом оживленной дискуссии автора и его коллеги, специализирующейся на исследовании нейротеологии (Т. С. Самариной), для сохранения полифоничности рассмотрения авторство глав этой части было решено разделить (первая, пятая, шестая и седьмая главы написаны П. Г. Носачевым, а вторая, третья и четвертая в большей степени – Т. С. Самариной).
Важной задачей книги было показать существование богатой традиции критической рефлексии в отношении изучаемых явлений, поэтому текст насыщен цитатами. Видение проблемы специалистами стало для книги важной направляющей проекта. В осмыслении феномена мистицизма значимую роль сыграли идеи Мишеля де Серто, наметившего основные контуры понимания католической мистической теологии, но не продолжившего проект за рамками XVII века. В исследованиях психиатрии большое влияние оказало наследие ведущего современного историка психиатрии Эдварда Шортера, обширный корпус сочинений которого является незаменимым руководством в понимании процессов, приведших к современному состоянию психиатрических исследований. В понимании нейронаук как феномена современной культуры немалое значение имели труды Фернандо Видаля, а в осмыслении места нейронаук в понимании религиозных переживаний – Дэвида Макмахана.
Поскольку весь материал книги (за небольшим исключением) написан как опыт исследования истории зарубежных идей и концепций (даже история психиатрии не включает Россию), резонным вопросом, возникающим у читателя, может стать: а как же дела обстоят у нас? Ответим на него последовательно, в соответствии с частями книги. Все наши знания о мистике и мистицизме, равно как и сами эти концепции, пришли с Запада, став имплицитным содержанием как академического, так и повседневного знания. Россия имеет богатую отечественную традицию психиатрии, по которой существуют квалифицированные исследования, но проблемы медикализации религиозных переживаний покоятся на основаниях, построенных зарубежными учеными, а ее современное состояние и положение в массовой культуре во многом совпадают и оказываются обусловленными модами и проектами, запущенными преимущественно в американской психиатрии. Проект нейроисследований изначально был развит благодаря многолетним усилиям западных ученых, гомогенность феномена нейронаук предполагает общезначимость их установок и положений, тем более в сфере изучения религиозных переживаний именно на Западе достигнуты передовые результаты.
Критическая рефлексия в отношении концепций предполагает использование многих известных и расхожих слов и словосочетаний с осторожностью, поэтому в книге автор намеренно избегает (насколько это было возможно) словосочетаний «религиозный опыт» и «мистический опыт», предпочитая говорить о религиозных переживаниях. То, что человек может испытывать некоторые переживания, связанные с религиозным контекстом, несомненно, а вот существование религиозного опыта, предполагающего сложную философскую, социальную, психологическую интерпретацию, необходимо еще доказать.
Не будет лишним заметить, что наша книга может не всем прийтись по вкусу. Высказанные в ней идеи и приведенные факты вполне могут вызвать негодование и неодобрение со стороны некоторых психиатров, нейроисследователей, психологов, философов и религиоведов, изучающих мистический опыт, практиков мистических традиций и искателей мистических переживаний. Мы отдаем себе в этом отчет, но по-иному подступиться к изучению проблемы религиозных переживаний невозможно. Надеемся, что, какую бы позицию ни занимал читатель, в любом случае книга даст пищу для размышления, представит полезные факты, раскроет исторические подробности, неизвестные ранее.
Часть I
Мистическая эра
…увидим все, как ошибались мы.
Омар Хайям. РубаиГлава 1
Введение
Наверное, не будет преувеличением утверждать, что термин «мистицизм», наряду с «эзотерикой» и «оккультизмом», является сегодня одним из популярнейших для описания религиозной жизни. Причем по сравнению с названными конкурентами он обладает несомненными преимуществами. Во-первых, в отличие от обозначений закрытых учений, доступных лишь посвященным, мистицизм распространяется сразу на все формы религиозности, объединяя как опыт маргинальных религиозных групп и течений, так и жизнь выдающихся деятелей всех традиционных религий. Во-вторых, термин заведомо предполагает реалии внутреннего мира человека, его самые утонченные и возвышенные переживания, что автоматически сближает его с психологией, поэтому различные курсы и труды по «психологии мистического опыта» присутствуют в образовательных системах естественным образом. В-третьих, психологичность и уникальный эгалитаризм делают возможным применение этого термина и к не принадлежащим ни к какой конкретной религии, и в этом аспекте он часто выступает как синоним или разновидность понятия «духовность». Такая многогранность и отсутствие стигматизации (неотъемлемой для «оккультизма» и «эзотеризма») превращают «мистицизм» в одно из самых распространенных в кругах исследователей понятий. О мистицизме пишут все: религиоведы, теологи, антропологи, аналитические философы, философы-постмодернисты, феминистки, психологи, нейробиологи, литературоведы и т. п. Но что такое «мистицизм»? Вопрос не в определении его сущностного ядра или выявлении психосоциальных характеристик, а в понимании того, как и почему эта исследовательская категория вообще возникла в научном инструментарии. Ведь значение ее для понимания изучаемого феномена огромно.
По мнению некоторых исследователей, мистицизм стал тем фундаментом, на котором позднее вырос мегаполис современной концепции «духовность»22. В письме 1901 года Уильям Джеймс заметил: «Материнское море и источник всех религий лежат в мистических переживаниях человека, если понимать слово „мистический“ в очень широком смысле»23. Герои нашей книги Эндрю Ньюберг и Дэвид Яден считают, что, если бы Джеймс писал свой труд сегодня, он наверняка назвал бы его «Многообразие духовного опыта»24. Но мистицизм значим не только для личной жизни. В современности он стал уникальной кросскультурной категорией, способствующей экуменическому диалогу. Максимально широко популяризированное после труда Уильяма Джеймса «Многообразие религиозного опыта» представление о том, что мистический опыт есть вершина опыта религиозного, стало уникальной почвой для сравнения жизни и учения лидеров различных религий, для убеждения в том, что среди мистиков мы «…встречаем неизменное единство в способах выражения мысли, благодаря чему обо всех выдающихся мистиках можно сказать, что они не имеют ни дня рождения, ни родины»25. Сейчас «мистик» порой употребляется как почетный эпитет, прилагаемый к религиозному деятелю, жизнь и труды которого считаются наиболее значимыми. В обобщенном виде употребление вариаций понятия «мистицизм» можно выразить словами У. Парсонса: «…образованный обыватель мог бы назвать святую Терезу Авильскую, мастера дзена Догэна, суфия аль-Халладжа или индуистского мудреца Шри Ауробиндо „мистиками“. Опять же Коран, Упанишады или Зоар могут быть названы классическими „мистическими текстами“. Точно так же можно было бы выделить первое видение Рамакришной Кали, восхождение святого Павла в рай и достижение Буддой нирваны под деревом Бо как примеры „мистических переживаний“»26. Такое многообразие значений стало естественным для современной культуры, мистицизм и производные от него интуитивно понятны нашему современнику и неотделимы от духа времени.
А как представляется стандартное описание мистического опыта? Приведем пример:
Когда я смотрел на окружающие холмы, на меня снизошло чувство умиротворения. Вскоре оно переросло в блаженную тишину, заставившую мои мысли умолкнуть. В одно мгновение ощущение того, что я являюсь отдельным существом – «Я» или просто «собой», – исчезло. Все было как прежде – безоблачное небо, коричневые холмы, спускающиеся к внутреннему морю, паломники, сжимающие в руках бутылки с водой, – но я больше не чувствовал себя отделенным от окружающего мира… Остался лишь мир27.
Обычно, когда речь заходит о переживаниях мистического характера, то представляют их сродни приведенному выше. Этот отрывок принадлежит перу убежденного атеиста, мало того, одного из самых известных «новых атеистов» современности – Сэму Харрису. А переживание произошло с ним в Галилее на месте Нагорной проповеди. Харрис намеренно приводит его как типичную форму мистического или духовного опыта, вернее, опыта, который должен трактоваться как мистический любым верующим (Харрис перечисляет христиан, индуистов, буддистов). Для Харриса опыт такого рода неотъемлемо связан с практиками созерцания религиозных виртуозов (монахов, йогинов), он есть высшая форма того, что́ религия культивировала в человечестве. Все догматические учения по сравнению с ним – мусор. Для Харриса лишь этика и переживания «внутренней бескорыстности сознания»28 – то наследие, которое должно остаться человечеству после полного ухода религий.
Сам факт, что для пропагандиста атеизма переживания, подобные описанному выше, – эталон религиозных чувств, свидетельствует о положении, которое мистицизм как культурный феномен занимает в современности. Фактически сегодня он одновременно играет две роли: высшая форма религиозной жизни и лучшие переживания [или «лучшее переживание»?] в жизни атеиста. Можно еще добавить, что мистицизм оформил тот стиль жизни, который сейчас принято называть духовным, но не религиозным.
С историографической точки зрения практически все, кто рефлексирует над этим вопросом, сходятся на мысли о ключевой роли труда «Многообразие религиозного опыта» для введения понятия в религиоведческий дискурс, затем говорят об эссенциалистской волне (связанной с убеждением в реальности некоего опыта, лежащего в основе мистицизма), исследователях, продолживших заданный Джеймсом импульс и активно использовавших в своих трудах это понятие, среди них прежде всего выделяют Р. Джонса29, Э. Андерхилл30, Р. Отто31. Широкое понимание мистицизма как основной категории в изучении внутреннего опыта представителей всех религий развивается вплоть до 1960‑х годов, когда благодаря трудам У. Т. Стейса32 категория обретает более психологизированный и формальный характер. Переломным моментом, заложившим начало деконструирования и философской критики понятия, указывается труд 1978 года под редакцией С. Каца. Заложенную им мысль о том, что мистицизм не имеет никакого «сущностного ядра»33, в 1985 году развил Уэйн Праудфут, проследив генеалогию понятия от романтической философии и концепции Фридриха Шлейермахера. Праудфут указал на то, что мистицизм стал частью масштабной «защитной стратегии», направленной на охранение сферы религиозного опыта и религиозных чувств от редукционистской критики материалистов34. Благодаря идеям Каца, Праудфута и других авторов в философских кругах развивается полемика вокруг феномена мистического опыта, специфики его генезиса и значения. Преобладающим становится мнение, что по своей сути мистицизм неопределим как нечто незыблемое, он «постоянно меняющаяся социальная и историческая конструкция»35. Но в 1990‑е профессор Техасского университета Бернард Макджинн возвращает дискуссии о мистицизме в эссенциалистский, причем строго христианский контекст. Его многотомная история христианского мистицизма – наиболее фундаментальный труд по теме, разворачивающий панораму становления и развития мистицизма от V до XVII века36. Мистицизм Макджинн определяет как «…часть или элемент христианской веры и практики, которая касается подготовки, осознания и эффекта того, что сами мистики описывают как прямое и преобразующее присутствие Бога»37. В результате его усилий и неутихающих философских дебатов концепция мистицизма становится широко обсуждаемым и постоянно используемым в академии понятием.
Казалось бы, у нас есть социально признанный и широко используемый термин, есть традиция его академической рецепции, причем как в критическом, так и в апологетическом ключе. Зачем еще раз обращаться к этой проблеме? Не все ли здесь очевидно? Как кажется, такое обращение необходимо прежде всего потому, что подавляющее большинство трудов о мистицизме не учитывает его исторический генезис и определенные факторы, сделавшие именно эту категорию столь популярной в современности. В последней четверти XX века в религиоведении формируется тенденция: с подачи философии постмодернизма все формы компаративного религиоведения, в первую очередь феноменология религии (хотя классики Отто и Элиаде постоянно переиздаются), объявляются устаревшими и не имеющими смысла. Религиоведение в целом оказывается колониалистским западным продуктом, сформированным изначально на основании христианских ценностей. Фундаментальную ошибку всего религиоведческого проекта критики-деконструктивисты видят в навязывании многообразию культур единой монотеистической системы религиозной жизни; таким образом, религиовед не изучает культуры, а подгоняет их под свое изначально основанное на христианстве видение. Критика столь обширна, что само понятие «религия» объявляют неудачным порождением западноцентризма, предлагая вовсе отказаться от него. Поскольку классики религиоведения были по большей части протестантами, то возникает идея отвержения наследия протестантской теологии. Так формируется новое религиоведение.
По ироническому замечанию одного комментатора, «сама деполитизация „религиозного опыта“ была в высшей степени политической и требовала демонтажа – идеологического разоблачения, которое сегодня равносильно карнавальному веселью»38. Это вполне справедливо в применении к мистике и мистицизму. Любопытно, что ни яростные критики протестантского религиоведения, ни ориентированные на религиозную практику исследователи не подвергают сомнению феномен мистицизма. Напротив, они охотно обращаются к нему за подтверждением своих доводов. Так, например, один из видных представителей постколониальной критики религиоведения Жак Ваарденбург пишет труд «Религия и религии», общей идеей которого становится отказ от старых форм компаративизма, предполагающих существование у всего человечества единого феномена религии. Многообразие несводимых друг к другу религий, как аналогичное многообразие уникальных культур, объявляется Ваарденбургом основой для проекта нового религиоведения. При этом, чтобы изучение религий оставалось систематическим, он предлагает выделять некие «образующие предметную область»39 тематические комплексы, среди которых в первую очередь указывает символы, мифы, священные писания, этику и мистику. Последнюю он определяет как «внутреннее переживание Абсолюта»40. Здесь стоит немного задуматься: автор, отрицающий возможность говорить о религии как о едином феномене, утверждает, что вне зависимости от культуры в каждой локальной религиозной традиции наравне с мифом, писаниями и этикой (кажется, вполне очевидные вещи) существует и мистика. Поскольку интуитивность понятий «мистика» и «мистицизм», как мы уже упоминали, естественна для современного человека, то это постулирование может никого не смутить, но с точки зрения последовательно применяемой теории деконструкции мистика – такой же колониальный термин, возникший в западном мире и с начала XX века начавший активно использоваться в глобальном плане сравнительным религиоведением (в частности, Отто и Элиаде). Так почему же Ваарденбург объявляет прежнее религиоведение нелегитимным, но сохраняет одну неочевидную категорию? С точки зрения истории научных исследований религии этот вопрос чрезвычайно важен.
С одной стороны, ответить на него можно исторически. Ваарденбург по основному роду занятий исламовед, а в этой среде сложился консенсус рассматривать историю мусульманской духовности как двухчастный процесс, в котором первая фаза развития обозначается как аскетизм, а вторая (датируемая некоторыми исследователями IX веком н. э.) – как мистицизм. Эта модель, предложенная Луи Массиньоном в 1950‑е41, никем всерьез не оспаривалась, лишь местами подвергалась коррекции и теперь является общим местом для исламоведения. С другой стороны, мистицизм и мистика стали настолько общеупотребимыми понятиями во многом потому, что они создают иллюзию понимания сути религиозной и, шире, духовной жизни. Эти термины на дорефлексивном уровне содержат в себе отгадку внутреннего опыта, на котором покоятся все тайны религиозной, эзотерической, оккультной и духовной жизни человечества. Такая высокая кредитоспособность одного термина в эпоху деконструкции всего и вся не может не настораживать. Именно поэтому работу по систематическому сомнению в нашем знании о религии имеет смысл начать с истории мистицизма.
Как будет показано дальше, эта история не так проста, и концепцию мистицизма нельзя считать очевидной и ценностно нейтральной. Удивительно, что, деконструируя протестантское религиоведение, критики обошли вниманием не менее значимый для западной культуры феномен – традицию понимания религиозной жизни в католицизме. Действительно, именно католицизму западный (а на самом деле весь интеллектуальный мейнстрим) обязан множеством идей и понятий, образов, способов мышления, ставших неотделимой частью повседневности. Среди всего этого многообразия мистика занимает, пожалуй, одно из самых значимых мест, ведь она напрямую связана со спецификой католического миропонимания. Дискурс мистики был одной из фундаментальных форм католического богословия. Сразу поясним, почему далее мы будем вести речь именно о католицизме, а не о христианстве в целом. Уже достаточно давно общим местом исторических исследований стала мысль о том, что западная культура, ученость, духовная жизнь были пересозданы после долгого периода темных веков в эпоху Высокого Средневековья, именно эта эпоха во многом и является ключом к специфике западной культуры, поэтому-то ее столь пристально и изучают. Чтобы показать, как ее роль оценивается выразителями католического мировоззрения, обратимся к Жорису-Карлу Гюисмансу. Этот писатель-декадент, переживший глубокое религиозное обращение во второй половине своей жизни, превращает свои романы в проповедь католицизма на языке, созвучном людям его эпохи. Гюисманс пишет о своем пути, вбирая все основные теологические, эстетические, повседневные, психологические элементы жизни искреннего католического верующего в образ своего альтер эго – литератора Дюрталя. В третьем романе «Собор» его четырехчастного тревелога по духовному пути Дюрталь много размышляет об особенностях католицизма как наиболее полной формы выражения христианства, вот одно из таких размышлений:
Романский стиль… родился уже старцем. По крайней мере, он так навсегда и остался боязливым и сумрачным… Романский стиль – траппистская обитель архитектуры; сразу видно, как в нем находят приют ордена сурового устава, сумрачные монастыри, монахи, склонившиеся во прахе и, опустив головы, скорбно поющие покаянные псалмы. В его массивных подземельях – страх греха, но и страх Божий, страх гнева, утоленного лишь пришествием Сына. По наследству от Азии романский стиль обрел нечто от эры до Рождества Христова; в нем молятся не столько любящему Младенцу и милосердной Матери, сколько неумолимому Адонаи. В храме готическом меньше страха, он больше захвачен любовью к двум другим Лицам Троицы и к Приснодеве; в готических строениях селятся менее суровые, более артистические ордена; в нем пораженные грехом восстают, опущенные очи поднимаются горе, замогильные голоса превращаются в ангельские.
Одним словом, романский храм указывал на уход души в себя, в готическом она раскрывается… Из этих наблюдений можно вывести и такое определение: романский стиль – аллегория Ветхого Завета, готический – Нового. В самом деле, если подумать, сходство совершенно точное. Библия, жестоковыйная книга Иеговы, ужасный кодекс Отца выражается жестким романским стилем, а утешительное, сладостное Евангелие – готикой, исполненной сердечности и ласки, исполненной смиренной надежды42.
Как видим, католицизм воспринимается Гюисмансом как полнота раскрытия евангельской вести, совершенная форма ее выражения, по сравнению с которой все предыдущие (романский стиль – прозрачная метафора для византийского христианства) – лишь черновые наброски, еще не до конца избавившиеся от языческого наследия. Радость, любовь, отсутствие тяготы греха – все это воплощает в себе готика и новое католическое христианство. Гюисманс пишет эти строки в эпоху расцвета неосхоластики, в то время, когда о природе мистики, ее месте в жизни обычных христиан ведутся активные споры в среде теологов. Эти споры нашли отражение в романах Гюисманса и в его рассуждениях. Таким образом, невозможно понять феномен мистики и мистицизма, не проследив его генеалогию именно от католической мысли Средних веков. Но путь мистики в настоящее извилист и тернист: родившись в католицизме, она прошла через горнило просвещенческого скептицизма, переплавилась в мистицизм и обрела новое общечеловеческое измерение. Эта история стоит того, чтобы быть рассказанной.
Глава 2
Рождение «мистики» (XII–XVII века)
История «мистики»Прежде чем приступить к обзору истории мистики как дискурса в изучении религии, стоит сказать несколько слов о том, почему эта история ограничена XII–XVII веками. Как мы уже упоминали выше, точка отсчета связана с новым этапом самосознания, сформировавшимся в западном христианстве в это время. Финальная точка избрана по нескольким причинам. Во-первых, в XVII веке оформляется понятие «мистицизм», которое закрепляет дискурс мистики в цельной концепции. Его употребление в среде мыслителей почти сразу отчуждается от внутрицерковных реалий, термин чаще всего используется как маркер иррационального опыта, причем у мыслителей эпохи Просвещения он носит негативный характер. Особую роль в формировании негативного отношения к теме сыграл Мартин Лютер, который не мог терпеть все аллегорические игры мистической теологии, воспринимая их приверженцев как «более платоников, чем христиан»43. Аллегоризм прочтения Писания, которому были привержены все учителя, ставшие авторитетами мистического богословия (Ориген, Псевдо-Дионисий), отрицался протестантской системой мысли как вредная болезнь, разъедающая истинное понимание Откровения. Во-вторых, становление дискурса мистики проходит в течение всего периода Средних веков и раннего Нового времени. Любопытно, что на лексическом уровне сначала появляется прилагательное, чаще всего обозначающее способы действия или говорения («мистическое богословие», «мистическая молитва»), постепенно складывается определенная система употребления этих прилагательных, и они группируются в отдельную область, которая к XVI веку получает название «мистика»44. Таким образом, к началу XVII века, как отметил Мишель де Серто, «была сфабрикована мистическая традиция»45.








