- -
- 100%
- +
— Сначала — условия.
— Условия. Да.
Григорович пододвинул папку. Раскрыл. Вынул лист. Положил перед Эссеном — не подал, а положил на средину стола, одинаково доступный обоим.
Эссен прочитал.
Лист был синодальный — двойной герб в шапке, со свидетельскими подписями справа, с большой круглой печатью внизу. Текст в десять пунктов. Эссен пробежал глазами — читал не быстро, но и не сильно вчитываясь. Структура была знакомая по двум прежним подобным.
Пункт первый: к экспедиционному отряду прикомандировать пятьдесят архимандритов и сто иеромонахов синодального утверждения, с правом самостоятельного освидетельствования экипажей.
Пункт второй: на флагмане — постоянное пребывание архимандритского комиссара Синода с правом надзора за духовным состоянием командующего и старшего офицерского состава.
Пункт третий: список из ста семидесяти двух офицеров и нижних чинов, подлежащих переводу на берег по причине духовной неблагонадёжности — иноверцы, староверы, иудеи, не причащавшиеся свыше года.
Пункт четвёртый: обязательные ежесуточные молебствия на каждом корабле похода, в составе утреннего и вечернего, без сокращения, в полном чине.
Пункт пятый: запрет ношения нерегламентированных нательных крестов — обмен на синодально-утверждённые перед выходом.
Эссен дочитал до десятого. Поднял глаза.
— Иван Константинович.
— Слушаю.
— Это не условия. Это — занятие флота.
Григорович не возразил. Смотрел на лист, не на Эссена.
— Адмирал, — заговорил Гавриил. — Позвольте.
Эссен повернул голову.
Голос у Гавриила был тот же, что и при представлении — тихий, размеренный, с правильным книжным русским. Не повышенный. Не убедительный. Не взывающий. Просто — звучащий.
— Флот идёт за Британию. На воду, которой Россия не знает. Бог и вера людей спасли флот двадцать седьмого ноября — это так, по рапорту командующего и по донесениям. Один священник на корабле — этого хватило в ноябре. Сейчас мы говорим о шестнадцати кораблях похода в чужой воде на полгода и больше. Один на корабле — арифметически не покрывает. Иеромонах Иннокентий — заслуженный, мы его знаем, и Синод его благословляет, но он один. Синод даёт ещё пятьдесят пастырей.
— Архимандритов.
— Архимандритов. И сто иеромонахов в подчинении. И комиссара — третьим пунктом. По уставу — архимандрит на дредноут, иеромонах на крейсер.
— У меня в походе — ни одного дредноута. Дредноуты остаются в Финском заливе.
— Тогда — архимандриты на броненосные крейсеры, иеромонахи на лёгкие.
— Полтораста на шестнадцать кораблей. По девять на каждый.
— По девять — счёт без замен и резерва. На действительной службе — по три-четыре. Этого хватает только в спокойную ночь.
— Три комиссара на корабль.
— Три пастыря, адмирал. Каждую ночь служба. Без неё — известно что.
— Это разлагать дисциплину.
— Это держать корабль до утра.
Никто за столом не уточнил «известно что». У каждого было своё. У Эссена — каюта «Севастополя» в ноябре. У Григоровича — сводки Балтфлота с конца ноября, под двойным грифом. У Непенина — донесения с побережья, которые в Ставку не уходили. У Ренгартена — те две страницы, которые он переписывал собственной рукой, потому что писарь переписывать отказался. У Гавриила — фронт, через Аввакума.
У Аввакума — то, что стояло за глазами. Аввакум у окна не двинулся.
Никто ничего не сказал.
В носу запах земли подвинулся ближе. Не сильнее — ближе. Ощущение было такое, что форточка над батареей открылась шире на полпальца. Эссен на форточку не оглядывался.
Он знал, что один Иннокентий шестнадцати кораблей не покрывает. Знал это с двадцать седьмого ноября, когда Иннокентий после стада сказал ему в каюте «Кречета»: «Сегодня — это не я. Это хор». Знал по донесениям Демидова с «Баяна», по рапортам с эсминцев. Шестнадцать кораблей в чужой воде, на полгода — арифметика была против него. Священники нужны. Это не обсуждалось.
Обсуждалось — кто и с какими полномочиями.
Указ шестнадцатого года, поглотивший управление протопресвитера военного и морского духовенства, закрыл единственный канал, по которому Эссен мог бы получить капелланов помимо Синода. До войны Шавельский раздавал полковых иеромонахов сам, согласовывая с военным ведомством. Теперь и полковых, и морских кладёт Синод. Это Эссен знал. Не пытался обойти. Знал, что обойти негде.
Письмо Григоровичу, написанное на «Кречете» двадцать пятого декабря, лежало в сейфе не отправленным. В письме Эссен просил не другого канала — другого канала не было. Он просил, чтобы Григорович через своё положение морского министра ходатайствовал перед Синодом о пересоставе списка: иеромонахов-пастырей вместо архимандритов-комиссаров, со снятием пункта о праве самостоятельного освидетельствования командующего. Письмо он не отправил — приказ из Ставки пришёл двадцать шестого, и встречный лист Синод подписал раньше, чем Эссен успел положить своё письмо в курьерскую папку.
Сейчас этот синодальный лист лежал перед ним.
«Пятьдесят пастырей» Гавриила — пастырями не были. По третьему пункту того же листа они имели право самостоятельного освидетельствования экипажа и командующего. Это были архимандриты-комиссары с надзорным полномочием. Не священники для команды — священники над командующим.
Эссен не возражал против пятидесяти капелланов. Он возражал против пятидесяти комиссаров.
— Пятьдесят — много. Состав иной.
— Адмирал?
— Десять архимандритов на крупные корабли. Тридцать иеромонахов на лёгкие силы — по одному на корабль. Без надзорного пункта.
Гавриил помолчал.
— Без какого надзорного пункта?
— Третьего. Право самостоятельного освидетельствования командующего и старших офицеров — снять.
— Адмирал. Это — суть пастырского служения архимандрита на корабле, идущем без епископского окормления. Кто-то должен освидетельствовать.
— Иннокентий. Иеромонахи. Не архимандрит-комиссар.
— Иеромонах не может освидетельствовать архимандрита. По чину.
— А архимандриту не нужно освидетельствовать командующего.
— Адмирал. Командующий — главный носитель духовного состояния флота. Это не моё мнение, это указ.
— Архимандрит. Я в указе исполнитель, а не подопечный.
Гавриил долго смотрел на Эссена. Не моргал.
— Адмирал. Это послушание.
Гавриил это сказал с той же интонацией, с какой говорил всё предыдущее. Голос не повысился. Чётки в левой руке не дрогнули. Но фраза легла в кабинет иначе, чем предыдущие, — словно он переменил инструмент в руках, не показав этого.
Эссен это услышал. По надзорному пункту Гавриил не уступит. Снять надзор — для Гавриила значило снять самого себя. Он не ради числа сюда послан. Эссен это понял в эту секунду окончательно. До конца разговора пытаться выторговать снятие надзора — бесполезно.
Оставалось — число и состав внутри числа.
Эссен посмотрел на Григоровича.
Григорович смотрел на лист.
— Иван Константинович.
— Николай Оттович, — Григорович поднял глаза. Под усталыми тенями глаза были прямые, без увёрток. — Синод давит. Государь читал. Его Величество поставил резолюцию на полях: «Согласен в существе, прошу с адмиралом договорить о цифре». Тридцать общим числом.
— Состав?
— Восемь архимандритов, считая отца Гавриила старшим. Двадцать два иеромонаха. На лёгкие силы — иеромонахи, на броненосные крейсеры — архимандриты по двое на корабль. Это потолок снизу — двадцать, физически разместить смогу. Тридцать — туго, но размещу. Пятьдесят — невозможно.
— Двадцать пять. Шесть архимандритов.
— Тридцать, Николай Оттович. Государь подписал.
Гавриил сказал, не повернув головы:
— Это послушание, адмирал.
Эссен на эту третью «послушание» промолчал. Понял, что Гавриил будет повторять её при каждой попытке торга по существу, и понял также, что Гавриил не торгуется — Гавриил закрывает. Закрывание — это его инструмент. Не убеждение.
— Тридцать, — сказал Григорович. — Восемь архимандритов на крупные корабли. Двадцать два иеромонаха на лёгкие. По разнарядке Синода с моим согласованием по списку — я снимаю крайних. Имеете право вето на трёх: на одного архимандрита и на двух иеромонахов.
— На пятерых. Двух архимандритов и трёх иеромонахов.
— На четырёх. Одного архимандрита и трёх иеромонахов.
— Записано.
Эссен кивнул. Григорович кивнул в ответ.
Тишина.
— Иноверцы, — сказал Эссен. — Сто семьдесят два.
— Адмирал, — Гавриил. — Этот пункт мы готовы обсуждать. Список отец Аввакум составил в ноябре по всему Балтийскому флоту. Сто семьдесят два — балтийский набор, не походный. Ваш походный отряд — пятнадцать тысяч человек. По нашему свежему расчёту на поход — около девятисот семидесяти иноверцев. Из них — пятьдесят семь офицеров, остальные — нижние чины. На берег с похода переведём всех нижних чинов. Офицеров — обсуждаемо.
— Офицеры — категорически нет.
— Адмирал. Иноверный офицер на корабле, идущем под Андреевским флагом, в тысяча девятьсот семнадцатом году…
— Архимандрит. Я — иноверный? До перекрестившегося деда?
Гавриил закрыл глаза на секунду. Поклонился — без поклона, кивком, глубже обычного. Открыл.
— Адмирал. Лично вы — нет. По указу о духовной обороне — вы православный по матери, что бы ни писали по фамилии. Это в Синоде не обсуждается.
— А мой флаг-офицер?
Гавриил повернул голову — медленно — к Ренгартену у двери. Посмотрел на него три секунды. Ренгартен сидел, не отводя глаз. Не двинулся.
У окна — Аввакум. На «иноверный» — повернул голову один раз. Тоже три секунды. На Гавриила, не на Эссена. Не сказал ничего.
Гавриил вернул голову к Эссену.
— Капитан второго ранга Ренгартен — лютеранин по отцу, православный по матери. По указу подходит. По хору в ноябре — известно. Синод его не трогает.
Эссен на «известно» не отозвался. Хор Ренгартена в ноябре никто из присутствующих не видел — известие пришло через рапорты Иннокентия и собственный штабной. Гавриил знал.
— Аввакум, — сказал Эссен.
Аввакум обернулся от окна. Смотрел.
— По вашему ноябрьскому списку — пятьдесят четыре иноверца на флоте в целом. Сегодня — девятьсот семьдесят на пятнадцати тысячах. Откуда выросло?
Аввакум молчал. Эссен ждал.
Гавриил ответил за него:
— По списку отца Аввакума было пятьдесят четыре первой категории — то есть тех, кому требовался немедленный перевод. Девятьсот семьдесят — это вторая и третья категории по тому же списку, отец Аввакум их не озвучивал в Гельсингфорсе, потому что вторая и третья тогда не подлежали действию. Сейчас — подлежат.
— Кто перевёл вторую и третью в действие?
— Указ от двенадцатого декабря. Подписан Государем.
Эссен кивнул один раз.
— Офицеры — категорически нет, — повторил он. — Обсуждать не буду.
— Адмирал…
— Архимандрит. Я в этом пункте не уступлю. Пишите рапорт, я подпишу: «командующий отказал в переводе офицеров по причине невозможности укомплектования штатов в походных условиях».
— Это будет рассмотрено в Синоде.
— Рассматривайте.
Гавриил кивнул, не возражая. Чётки в левой руке не дрогнули. Эссен посмотрел на эти чётки — тёмное дерево, шестнадцать зёрен, не больше — и заметил, что Гавриил их не считает. Просто держит. Как держат рукоять, не нож.
Эссен помолчал.
Перевёл глаза от чёток на Аввакума — у окна. Тот стоял всё так же, правое плечо ниже левого, не оборачиваясь. Эссен говорил Гавриилу — но смотрел на это плечо.
— Отец архимандрит. Корабль не идёт на одной топке. И не на одном сорте угля. Котлы разные, машины разные. Выкинуть половину — встанет посреди моря.
Помолчал.
— Так и здесь. Татарин — у топки, на своём языке. Старовер — у орудия, двумя пальцами. Юродивый — где придётся, без слов. Каждый — на своей ноте. Все вместе — держат корабль до утра. Уберёте одну ноту — пойдём по чужой воде.
Гавриил опустил глаза в стол. Один раз. Чётки в левой руке остались как были.
— Идём дальше. Молебствия.
— Утренние и вечерние. Полный чин, — Гавриил.
— Полный чин — сорок минут. Сорок утром, сорок вечером — час двадцать в день у всего экипажа на молитве. На переходе — невозможно. Сокращённый чин — десять минут, утром и вечером.
— Сокращённый — пятнадцать.
— Пятнадцать.
— Записано, — Григорович.
— Кресты.
— Обмен на синодально-утверждённые перед выходом, — Гавриил.
— Категорически нет. Дедовские кресты не меняются.
— Адмирал.
— Категорически нет, отец архимандрит. У меня в экипаже — старообрядцы. У них кресты восьмиконечные, литые, по двести лет. Менять — оскорбление, которого экипаж не вынесет.
— Старообрядцы — отдельный вопрос.
— Старообрядцы — мои матросы, отец архимандрит. Они стояли под огнём в ноябре. Идут на Канал. Кресты — мои, не Синода.
— Государь подписал…
— Отец архимандрит. Я подписываю отказ. Под мою ответственность. Кресты не трогать.
Гавриил долго молчал. Потом — кивнул.
— Записано, — Григорович. — С оговоркой: новые поступления в экипаж — синодально-утверждённые.
— Согласен.
Эссен посмотрел в лист. Прошёлся по оставшимся пунктам — седьмой, восьмой, девятый.
— Восьмой. Крест на мачте каждого крупного корабля, — Гавриил.
— На «Севастополе» уже стоит. С конца ноября, по приказу Иннокентия. Лампадка под крестом, не гасится. Священник посменно — при свече.
— Распространить на всех крупных. Литой бронзовый, золочёный. На верхушке грот-мачты. Лампадка — корабельная. Освящение в Кронштадтском соборе перед выходом. Свеча гасится только в шторм.
— Согласен.
Этот пункт Эссен не оспаривал. На «Севастополе» крест поставили после двадцать седьмого ноября, и Эссен с тех пор не видел причин его снять. Помогал ли он — Эссен не знал. Не убрал.
— Записано, — Григорович.
Седьмой и девятый — отбил часть, на половине уступил.
К сорок второй минуте разговора лист был обсуждён. Григорович вызвал секретаря. Секретарь вошёл, забрал лист, унёс на правку.
Григорович откинулся в кресле. Посмотрел на Эссена. Долгий взгляд.
— Николай Оттович.
— Слушаю, Иван Константинович.
— Колчак рвётся.
Эссен поднял глаза.
— На Канал?
— На Канал. И на Босфор. Уже неделю. Шлёт записки через Алексеева, через Григория Михайловича, через всех, кого может. Пишет — «дайте, я пойду». Молодой, горячий, с черноморским флотом, с Дарданелльской операцией в голове, ещё с Дарданелльской.
— Адмирал Колчак — командует Чёрным морем.
— И мог бы дойти до Канала через Средиземку. По бумаге — мог бы.
— Иван Константинович.
— Я отказал, — сказал Григорович негромко. — Две причины. Первая — флот ему собирать с нуля, через Гибралтар, с французами, это июнь-июль. Британцы до июля не выдержат.
— Вторая?
— Вторая важнее.
Григорович посмотрел на Гавриила, потом на Эссена.
— Колчак пошёл бы без Синода. Он пошёл бы один — с собой, с офицерами, с линкорами — без архимандритов, без молебствий, без списка. Вы знаете Колчака. Вы знаете, как он управляет.
— Знаю.
— Мы не можем себе позволить — флот без Синода. После Корниловского. После Румынского. После того, что было в ноябре с вашим флотом. Государь — не позволит. Синод — не позволит. И я — не позволю.
Григорович помолчал.
— Поэтому идёте вы. Не Колчак.
Эссен смотрел на него.
— Вас выбрали, Николай Оттович, — Григорович говорил тихо, листал угол папки, — не потому, что вы лучший адмирал на флоте. Колчак лучше как тактик. Не потому, что у вас опыт. Канин старше по службе, пройдёт проливы не хуже. И не потому, что я вас люблю. Это к делу не относится. — Поднял глаза. — Вас выбрали потому, что вы — уступите. По всему. Как сейчас.
В носу — земля.
В правой ладони — тёплое, словно ладонь держала что-то живое.
Через окно — над крышами Адмиралтейской площади, над голубятней соседнего дома — поднимался слабый дым от чьей-то печной трубы, тёмный, не белый.
Гавриил смотрел в стол. Чётки — в левой руке. Не дрогнули.
Аввакум — у окна. На Эссена не смотрел. Смотрел в окно, на дым.
Непенин — рядом, в кресле у карты. Молчал. Достал клочок бумаги из нагрудного кармана. Посмотрел на него секунду. Убрал обратно, не глядя. Эссен это уловил боковым зрением.
Григорович — в кресле, седой, ссутулившийся, не глядя на Эссена.
Эссен сказал:
— Иван Константинович.
— Да.
Он не нашёл слова сразу. Сказал то, которое сложилось:
— Я понимаю.
И больше ничего не сказал.
Тишина продержалась минуту. Не три секунды — минуту. За окном, на улице, проехал экипаж, глухо по снегу. Кто-то в коридоре уронил папку — звук был ясный, через дверь. В той же трубе прогудело — короткий, низкий гул — и стихло.
В носу — земля, ближе к форточке.
Григорович поднял лист, на котором секретарь уже переписал условия по торгу. Подал Эссену. Подал перо.
Эссен прочёл. Подписал. Вернул.
— Срок похода, — сказал он, выдержав голос. — Март, после ледохода в Ботнике.
— Март, — Григорович. — По донесению Бирилева — пятнадцатое-двадцатое, в зависимости от ветра.
— Хорошо.
— Состав вы с Непениным согласуете до отъезда. Завтра утром.
— Состав — флагманом «Рюрик», — сказал Эссен, не вставая. — «Адмирал Макаров», «Баян». Три эсминца типа «Новик». Три подлодки. Без «Севастополя».
— Девять метров осадки, — Непенин, негромко. — У датчан в проливе семь с половиной. Не пройдёт.
Григорович не возразил.
— Хорошо.
Григорович встал.
Эссен поднялся вместе с ним. Гавриил — плавно, без шума. Аввакум у окна не двинулся.
— Адмирал, — Гавриил поклонился. Кивком, не наклоном. — Молебен в церкви Адмиралтейства — через час. Я буду служить. Жду вас.
— Приду.
Гавриил повернулся, прошёл к двери. Прежде чем выйти — остановился у порога. Обернулся к Аввакуму. Аввакум смотрел в окно. Гавриил подождал секунду. Аввакум не повернулся. Гавриил вышел.
Григорович подал Эссену руку второй раз. Рука была всё та же — сухая, твёрдая.
— До церкви, Николай Оттович. Я вас провожу.
— Спасибо, Иван Константинович. Я с Адрианом Ивановичем поговорю в коридоре.
— Хорошо.
Эссен повернулся к окну.
— Отец Аввакум.
Аввакум обернулся.
— Извините, что отнимаю.
— Адмирал.
— Сколько ещё в Петрограде?
— До завтрашнего вечера.
— Я зайду в Лавру перед отъездом.
Аввакум кивнул. Не улыбнулся. Не сказал «буду рад». Просто кивнул.
Эссен вышел из кабинета первым. Ренгартен — за ним. Непенин — следом, на ходу проверяя клочок бумаги в нагрудном кармане ладонью, не доставая.
В коридоре у двери — секретарь со стопкой папок, глаза опущены, не поднял взгляда.
Эссен прошёл мимо. Десять шагов вдоль коридора. Остановился у окна, выходящего на сад. Положил ладонь на холодный мраморный подоконник.
Под ладонью — мрамор холоднее обычного, ненамного, но заметно.
Он стоял минуту. Не оборачивался.
Непенин остановился в трёх шагах за спиной. Подождал.
— Адриан Иванович.
— Слушаю.
Эссен полуобернулся, кивнул на окно. Непенин подошёл, встал рядом — справа, у того же подоконника. Лицом к саду, не к Эссену.
Молчали. За окном — пустой Александровский сад, ни одного прохожего. Снег на тропинке отбит лопатой, но за час по нему никто не прошёл.
Лицо у Непенина — серое, как и весь Петроград. Глаза — те же цепкие, не сданные. Седеющие виски. Усы коротко подстрижены.
— Григорович сказал — «уступите».
— Сказал.
— Он не про характер.
— Не про характер, Николай Оттович. Про список.
— Колчака почему вычеркнули?
— Скандал. Колчак архимандрита выгонит из каюты на третий день. До Гибралтара не дойдут.
— Канина?
— По болезни. С декабря.
Эссен помолчал.
— А меня — потому что вытерплю.
— Вытерпите, Николай Оттович. До конца похода.
Эссен снял ладонь с подоконника.
Непенин достал клочок бумаги из нагрудного кармана. Не показал. Подержал в ладони.
— Адриан Иванович.
— Да.
— Когда я приеду на «Кречет», у меня в каюте будет пакет от вас. С тремя именами.
— Слушаюсь.
— Не три. Пять. По синодальному списку.
— Из тех, кого нам положат?
— Раньше, чем мне передаст архимандрит. У меня вето на четырёх. Хочу знать, кого вычёркивать, не глядя в его лицо.
— Слушаюсь.
— И ещё. Имя Колчака в эфире не зацепите. Чёрное море — не моё.
— Слушаюсь.
Непенин убрал клочок в карман. Сделал полшага назад.
В коридоре послышались шаги — лёгкие, неспешные, с лёгким приволакиванием правой ноги.
Эссен повернулся.
Аввакум.
Шёл по коридору вдоль стены, в полковом мундире, хромая. Подошёл, остановился в полуторе шагах. Посмотрел. Лицо у него было то же, что в кабинете — открытое, серьёзное, без выражения.
— Простите, Николай Оттович.
— За что, отец Аввакум?
— За Гавриила.
Эссен помолчал две секунды. Кивнул.
— Идите, отец Аввакум.
Аввакум кивнул в ответ. Развернулся медленно, на здоровой ноге, и пошёл назад по коридору к двери кабинета. Шаги — лёгкие, с тем же приволакиванием.
Эссен смотрел ему вслед.
Посадка плеча была — дедовская.
Эссен закрыл глаза.
Когда открыл — Аввакум уже скрылся за дверью.
В носу — земля, дальше от форточки.
Непенин рядом — молчал.
За окном — пустой Александровский сад. Ни одного прохожего. Тропинка между чугунной решёткой и деревьями была отбита лопатой — но до полудня по ней никто не прошёл.
* * *
Церковь Адмиралтейства — церковь Святого Спиридония Тримифунтского — стояла во внутреннем углу здания, не выходя на улицу: вход с парадной лестницы, через широкий каменный проход. Освящена была в начале сороковых годов, при императоре Николае Павловиче. Эссен бывал в ней дважды — в сорок четыре года, в день перевода с Чёрного моря на Балтику, и год назад, на отпевании капитана первого ранга Фёдорова, погибшего на минной постановке у Дагерорта. Между двумя посещениями — двенадцать лет.
В третий раз вошёл в начале четвёртого. Шинель оставил швейцару у входа в коридор, перед нею — фуражку. Перчатки — снял на пороге храма, как полагалось, и сунул в боковой карман тужурки. На груди — крест Святого Георгия и Андреевская лента. Ленту по уставу при молебне в военной церкви не снимали.
В храме было тепло. Не как у Казанского — а как в небольшом домовом храме, где топили дровами и где тепло держалось от тел собравшихся. Ламповый свет — низкий, жёлтый. Свечи — стояли горящими на трёх подсвечниках перед иконостасом и на двух у амвона. Пахло восковым дымом, маслом лампад, потом мужских тел в шерсти.
Запах сырой земли — отступил.
Не ушёл — отступил на шаг. Эссен это отметил так же, как отметил у Казанского: ослабел, не пропал. Где-то в углу, у двери, был, но не давил. На амвоне — не был.
Через каменный пол храма — гул, тот же, что в купе и в кабинете, но тут — глуше, как через толстую стенку. Ладан мешал.
Народу было немного — человек тридцать. Старшие офицеры Морского министерства, два-три адмирала в отставке, несколько штатских из гражданских отделов. У бокового подсвечника, в углу, — двое нижних чинов: вестовой одного из отставных адмиралов и матрос-послушник из служителей храма, в чёрной рабочей бескозырке без ленты. Григорович был уже там — стоял в правом приделе, у иконы Святого Николая, в шинели нараспашку, без головного убора, с опущенными руками. Непенин — рядом, на полшага позади. Ренгартен — за Эссеном.
Архимандрит Гавриил служил.
В полном облачении — тёмно-синяя фелонь с золотым крестом на спине, золотая епитрахиль, поручи, наперсный крест архимандритского чина, панагия. Ризы тяжёлые — но у Гавриила движения были не тяжёлыми. Ходил по солее размеренно, без сбоев, с той же экономностью, что и в кабинете. Ему помогали два иеромонаха — оба молодые, лет тридцати, в синодальном чёрном, с гладко подстриженными бородами. Стояли в боковых местах, по знаку Гавриила выходили подавать кадило, бумагу, чашу.
Эссен встал в первом ряду, по правую руку от центрального аналоя, как полагалось командующему Балтийским флотом. Сапог под ним нашёл стёртое место в каменном полу — вмятину от сотен подошв за восемьдесят лет, и встал в неё. Привычка с двенадцатого года, со Спиридония.
Гавриил начал.
Голос у него в храме оказался иной, чем в кабинете. В кабинете — тихий, размеренный, без подъёма. В храме — тот же тембр, но без сдержки. Пошёл в полный объём купола. Эссен не помнил, чтобы в кабинете слышал у Гавриила такой голос. Это был служебный голос — тот, которым служат в монастырях по двадцать лет. Звучал без напряжения связок, без уставания. У Гавриила в этом голосе было что-то, чего у Иннокентия не было ни на «Севастополе», ни на «Кречете», — запас. Иннокентий служил с нагрузкой. Гавриил — без неё.