Незваная

— Смотря кому, — Восс перешёл к следующей строке.

Красная сторона немного пошепталась, выясняя, кому именно и что магистр вообще имел в виду.

— Светлые эльфы: иллюзии, память, работа с восприятием. Лесные — живое. Морские — вода и ветер. — Мел спускался по ступеням, не задерживаясь. — Демониды и их полукровки — жар.

На «жаре» с красной стороны зала кто-то гордо кашлянул. Кашель Айра узнала бы из тысячи. Восс не поднял глаз от доски.

— Люди. — Он дописал нижнюю строку и отряхнул пальцы от мела. — Природа заимствованная: своего голоса нет, перенимают чужие. Медленно. Слабее оригинала. Зато — любые.

— А почему у нас нет своего? — спросили из середины зала. С обидой.

— Спросите у своей крови. Мне она не докладывает.

Полочка у людей вышла самой тесной. Айра поглядела на неё с сочувствием земляка. Ну ничего, убогенький, зато свой.

— Нить, — Восс вернулся к середине доски. — Основа всего, что вы будете здесь делать. Нить — это ваша собственная кровь, в её изначальной форме. Чистая энергия, способная менять мир так, как вам будет угодно. Из нити вяжется узор. Узор — это и есть чары: свет, жар, полог — смотря что связали. Свою нить вы ещё не звали. Завтра позовёте — впервые.

Своя кровь. Вот с ней-то у меня и заминка.

— Вязать из неё узор — забота основ плетений, не моя. Моя забота — чтобы вы знали, что у вас в жилах. Чем наградили вас достопочтенные предки.

Он внимательно оглядел аудиторию.

— Теперь то, ради чего вы сюда шли. — Восс отступил от доски. — У всякой нити есть цвет. Цвет наследуется, но не повторяется: двух одинаковых нитей не бывает, как не бывает двух одинаковых почерков. По цвету знающий глаз прочтёт род, силу и характер. Иногда, — он не изменил тона, — больше, чем вам хотелось бы.

Зал наконец проснулся: узнать про себя по цвету хотелось всем.

— А поменять цвет можно? — спросил кто-то смелый.

— Можно, — подтвердил Восс. Зал оживился. — Примерно тем же способом, каким меняют собственную печень.

Зал решил не уточнять. Где-то сзади уже шёпотом спорили, что означает прозелень и правда ли, что у влюблённых нить дрожит.

Айра проснулась вместе со всеми, только в другую сторону. Получается, всякий маг расписывается на всяком своём деле — собственной кровью, несмываемо. Она мысленно посочувствовала ворам из магов: подписанный инструмент — короткая карьера. И решила, что вчерашние огни в окнах ей правильно понравились издали.

Под лестницей магистр вывел рамку и вписал в неё, с нажимом: «Крови, состоящие в Реестре». Точка после «Реестра» вышла у него жирная, основательная — точка человека, для которого за этой рамкой мир обрывался — окончательно и бесповоротно.

Ни приписок, ни «прочего». У скупщиков так не водилось: самое интересное всегда шло внизу, кривым почерком, после честных строк. Здесь низ листа был чист. Ей вспомнился красный со сбитыми костяшками, и то, как гладко тогда не стало его вопроса.

— Сила у крови разная, — Восс отошёл от доски. — У одного крепкая, у другого едва теплится, у третьего и вовсе пусто. Числом её не мерят — её видно. А слову о собственной силе не верят даже в деревне. — Он помолчал и прибавил без выражения: — Особенно в деревне.

По залу прошёл неловкий смешок. Восс переждал его, как пережидают сквозняк.

— Поэтому силу не спрашивают. На неё смотрят. — Восс отложил мел. — Завтра, на основах плетений, каждый выйдет и позовёт свою нить. Что придёт — цвет и крепость — то и увидят все, то и запишут. И останется это при вас, как правило, навсегда.

Он обвёл зал взглядом без всякого выражения.

— Явка общая. Кто не придёт — тот будет признан неспособным к плетению и с позором изгнан из академии. Считайте это доводом в пользу того, чтобы прийти.

Айра сидела спокойно, руки на коленях, лицо скучное — а про себя, быстро и по-рабочему, свела концы. Завтра каждый позовёт свою нить. Ей звать нечем: там, где у прочих что-то отзывалось, у неё — сколько себя помнила — было пусто. Над чашей эту пустоту прикрыл Знак, опоздав на десять долгих секунд. Прикроет ли он и завтра, Айра не знала. Знала одно: смотреть будут все.

Неделю прожили — и то хлеб. Завтра поглядим, сколько ещё.

* * *

У Тени в тот день мерили другое.

— Двор Корпуса, — сказала декан, не вставая из-за стола. — Восточная стена. Сколько человек прошло под ней за время моего вопроса?

Двор они знали уже наизусть, с водостоками, — теперь выяснялось, что наизусть бывает разной глубины. К концу часа у Айры гудела голова, по-рабочему, как гудела когда-то от долгого дня на рынке.

О завтрашнем декан сказала одно — у двери, уже спиной:

— Завтра вас будут мерить. Потом будут мерить ещё. Мерка Клинка — сила, мерка Архива — знание. Мерка Тени одна: что о вас запомнили. Лучший счёт — ноль.

И вышла в дверь. Ногами. К этому Айра тоже почти привыкла.

* * *

До пяти она успела в канцелярию.

Устав ей выдали без слов: канцелярист, не дожидаясь, заполнил форму четырнадцать сам — от руки, привычно, только подпись оставил ей.

— Читальный час — до пяти. — Он помолчал и добавил: — Вы единственная, кто приходит за уставом добровольно.

— Я и в резерв ходила исправно.

— Помню, — отозвался канцелярист, и по его тону нельзя было понять, одобрение это или приговор.

Вторая половина устава оказалась интереснее первой. Первая ведала жизнью: распорядок, форма, взыскания, пункт сорок третий — старый знакомец. Вторая ведала испытаниями, и читалась она, как читаются чужие правила игры, в которую тебя уже посадили играть.

«Об испытаниях первого года». Палец привычно пошёл по строкам.

Участие — обязательно. Уклонение приравнивается — она проверила слово дважды — «к отчислению по собственному прошению». Красиво. Не выгоняют — сам ушёл.

Дальше шло про сроки, про лекарскую комнату, про «недопущение необратимого» — и, наконец, тем же казённым почерком, одна строка, ради которой, похоже, и стоило читать всю книгу:

«Средства прохождения испытания избираются испытуемым свободно, ежели оные не запрещены настоящим Уставом».

Айра посидела над строкой.

Свободно. Ежели не запрещены.

Всю её уличную жизнь эти средства были запрещены везде, всеми уложениями сразу, — а тут, в самом сердце самого казённого дома на свете, ей письменно разрешали выкручиваться как умеет. Она перечитала ещё раз, запоминая дословно: такие строки надо носить при себе точно, до буквы, как носят долговую расписку.

«Дочитайте. Вторая половина понадобится вам раньше первой».

Он знал, что понадобится. Знал — что во второй. Выходит, знал и зачем.

И вряд ли он раздаёт мне такие подсказки по доброте душевной. Что за игры?

* * *

Вечером в приёмной всё было по-вчерашнему: маятник, скамья, пустой стол, тёплая тьма за окном. И пахло по-вчерашнему, только к знакомому запаху теперь примешивалась палёная бумага: за дверью кабинета опять что-то не пережило вечера.

Она вписалась в журнал: «18:57», роспись легла сама. Села на скамью и приготовилась выглядеть мебелью. Вчерашний опыт подсказывал, что у здешней мебели неплохие условия труда.

Из-за двери — не вопросом даже, отметкой в ведомости:

— Устав.

— Дочитала.

Перо за дверью не остановилось.

— До какого места?

— До конца. — Айра поглядела на дверную щель. — Включая опечатку на тридцать первой странице.

Перо остановилось.

Секунды две в кабинете было слышно только маятник. Потом перо заработало снова, и голос сказал тем же тоном, каким пересчитывают сдачу:

— Её вносят в реестр опечаток четырнадцатый год. Канцелярия отвечает, что исправление требует переиздания, а переиздание требует согласования с автором. А автор почил около века назад.

Четырнадцатый год. Он знает её по номеру страницы. И реестр опечаток у них есть. Ну конечно есть.

— Сочувствую канцелярии, — сказала Айра сдержанно.

Из-за двери не ответили. Но перо — на слух — писало теперь чуть быстрее обычного.

Час досидела в тишине, вышла в восемь — по здешним часам, не по уличным: эту науку она усвоила с первого раза. Уже в коридоре, по дороге вниз, поймала себя на том, что пересчитывает лампы. Лампы были в порядке: ленивее к кабинету, живее к лестнице. Компас работал.

* * *

Наутро под плетения отвели большой практический зал — Айра в таком ещё не бывала. Каменный ящик высотой в три человеческих роста, пустой: ни столов, ни утвари, только скамьи вдоль стен да кое-где на полу тёмные подпалины, вплавленные в самый камень. Пахло воском, мелом и палёным — старым палёным, въевшимся за годы: этот зал явно видал всякое.

Первый курс согнали сюда целиком, всеми тремя цветами, и построили вдоль стен по спискам — вперемешку, как легла канцелярская рука. Тай на списки наплевала: отыскала Айру в общей толчее и втиснулась слева — от неё, как всегда, тянуло сухим жаром. Дальше по строю красный спорил с красным о том, чей род древнее. А справа кто-то из серых вполголоса повторял... Айра прислушалась... порядок дыхания. Стоял он так, будто впереди была не очередь, а плаха.

— Тихо.

Сказано было негромко. Гвалт сел, как огонёк, на который дунули.

Вдоль строя шёл человек в тёмно-красном: невысокий, жилистый, немолодой, стриженный коротко и просто, с ведомостью под мышкой. Ни жезла, ни перстней, ни единой блестящей вещи на всём теле. Айра опознала его раньше, чем имя: так ходят десятники на стройке — те, кому не надо кричать, потому что стены сами знают, кто тут считает кирпичи.

— Мастер Брек, — представился он. — Основы плетений. Забудьте слово «магия» — на моих занятиях его нет. Есть работа. У работы есть начало, середина и конец. Кто не умеет начать — тому я помогу. Кто не умеет закончить... — он обвёл зал взглядом, — тех я тут навидался.

А это, стало быть, тот самый Брек, который «из чего вы все тут сделаны». Тай не соврала. Такой — насыплет. А потом догонит и ещё насыплет.

— Магию не колдуют и не выпрашивают, — продолжал Брек, двигаясь вдоль ряда. — Её плетут. Плетут из нити, а нить маг творит сам — из себя, из воздуха, из ничего. Вязать из неё узор ты не умеешь и до зимы не научишься, и это правильный порядок вещей. Сегодня — не узор. Сегодня — только нить. Каждый выйдет, протянет руку и позовёт свою. Придёт — хорошо. Не придёт — тоже ответ. Врать она не умеет: покажет всем ровно то, что в тебе есть, и ни каплей больше. В этом смысле она честнее тебя самого.

Строй хмыкнул — осторожно, вполсилы.

— И правило. Одно, зато моё. — Брек остановился посреди прохода. — Зовёшь до первой звёздочки в глазах. Дальше — нельзя. Нить идёт из крови и кровью же платится. Крови у первого курса не так уж и много, а зима длинная.

Нить — это кровь. Это Айра прибрала себе сразу и накрепко. Вот, значит, почему тут так кормят.

— По одному. Начали.

И пошло.

Первым вышел тот самый тощий серый, что повторял дыхание. Протянул руку, зажмурился — и над раскрытой ладонью, не сразу, проступила нить: тонкая, серебряная, чуть живая. Та самая, что третьего дня зажигалась в окнах старших, только тоньше втрое и робче вдесятеро. Подержалась, подрагивая, и опала. Брек, глянув, черкнул одно короткое слово.

— Достаточно. Дальше.

Вторая — девица с зелёными прожилками у висков, лесная по вчерашней таблице. Её нить вышла не серебряной, а зелёной, с прозеленью живого, и запахло вдруг хвоей — посреди камня и мела. По ряду завистливо вздохнули.

Третьим — парень с Клинка, человек: нить пошла короткая, блёклая, рваная, гасла и зажигалась через раз. Он выжал её всё-таки — а отходил уже белый, как мел, и на втором шаге его качнуло. Сосед поддержал под локоть. Никто вокруг не удивился. Всё это было оплачено их кровью.

Айра стояла в своём ряду, смотрела — и внутри у неё, помимо всякого страха, работал скупщик. Вчерашняя доска оживала на глазах: вот серебро, вот прозелень, вот заимствованный рыжий. Товар показывал себя сам. Она запоминала не цвета даже — повадку: у кого нить идёт послушно, у кого рвётся, кто зовёт с запасом, а кто выложил всё и стоит теперь пустой, довольный, продешевивший.

Половину этого зала можно брать голыми руками сразу после их собственного фокуса. Учтём.

Учтём — на всякий случай. Просто по привычке. Привычка ей ещё ни разу плохого не советовала.

А потом дошёл черёд до Тай.

Та вышла, размяла пальцы, оглянулась на зал — убедиться, что смотрят, — и подняла руку. Позвать нить она, кажется, толком и не успела: нить пришла сама, и пришла с огнём.

Над ладонью полыхнуло — рыжим с белым сердцем, в локоть высотой, — и жаром достало до третьего ряда: ближние отшатнулись дружно, как один человек, а какой-то серый прижал к груди свои записи — спасал. Сама Тай стояла в этом зареве очень довольная, и багровая кожа её в отсветах была совсем медной.

— Ру! — Пламя опало.

— Он сам! — Тай подняла обе ладони, честнейшая из честных. — Мастер Брек, он у меня всегда сам! Я его так, чуть-чуть...

— Знаю, — сказал Брек. Ведомость его не дрогнула. — Контроль — это то, чему ты должна будешь обучиться в первую очередь. Сила, которую не сдерживает разум, — не более чем стихия.

Тай отошла сияющая: выговор она, по всему, засчитала себе как награду. Место возле неё, заметила Айра, освободилось само собой ещё в зареве: соседи по строю нашли себе неотложные дела на шаг левее и на шаг правее. Тай этого словно не видела. Или видела так давно, что перестала считать.

Дальше пошло своим чередом: серебро, рыжие искры, у одного морского нить не занялась вовсе — выступила на ладони капелькой влаги и погасла, и Брек на это черкнул своё, не удивившись. Тевра Айра прозевала бы, если б не следила: нить у него вышла скромная, тихая, вся в хозяина.

А потом на середину вышел высокий парень в красном.

Его Айра узнала не сразу — а узнав, вспомнила не лицо, а очередь: ворота, каменный страж и юноша, бледневший у черты добрую четверть часа, пока камень мучил его род стихами. Славный род Кессельроде. Отцы гремели при народе.

Кессельроде поднял руку — лениво, будто делал одолжение.

Нить не пришла.

Не пришла — и, похоже, не могла: рядом с ним ничему такому места не находилось. Другого объяснения у Айры не было. Воздух над его ладонью поплыл, как плывёт он в мороз над прорубью, сделалось будто темнее, чем только что, — а по стенам зала лампы, что горели с самого утра, разом пригнулись, потускнели, вытянулись пламенем в его сторону. Все. Как трава под ветром. К нему.

От дыхания парня шёл белёсый парок — в тёплом-то зале. Глаза у него на мгновение выцвели, сделались светлыми до водянистости, и Айре — шагов за двадцать от него — вдруг остро, до зуда, захотелось стоять где-нибудь ещё. Где угодно ещё. Она осталась стоять, где стояла, и только переложила вес с ноги на ногу — старая наука: если тянет бежать, сперва просто перенеси вес.

— Кессельроде, — сказал Брек. И написал не одно слово, а два. — Достаточно. Курс, посмотрели? Вот этому не учат. С этим рождаются. Всему остальному, — он захлопнул ведомость на пальце, — учат. Дальше.

Лампы по стенам разгорались обратно не сразу, нехотя, как выпрямляется трава, по которой прошли. Кессельроде отошёл не оглядываясь. На него смотрел весь зал, и он, в отличие от Тай, это знал, считал правильным и носил, как носят герб.

Записываем. Верхняя строка вчерашней лестницы, живьём: чарам не с чего начаться. Обходить за квартал. Хорошо, что за неделю мы с ним ни разу не...

— Сол.

Очередь пришла, как приходит зима: все знали, и всё равно вдруг.

Айра вышла на середину. Где-то за спиной дышал зал — сто пятьдесят человек, которым не было до неё никакого дела. До той самой минуты, пока с ней что-нибудь не случится.

Знак под воротом лежал тихо и не встревал.

Правильно. Сиди и молчи, тут я сама опозорюсь.

Она подняла руку — ладонью кверху, как поднимали до неё, — и позвала. Молча, изнутри, потянувшись к тому месту, откуда у всех прочих это шло.

Место было. Пустое. Ни нити, ни тепла, ни самой завалящей искры — тихо, как в вывернутом кармане.

Над ладонью не проступило ничего.

Секунда. Две. Она уже стояла так однажды — над чашей, десять самых длинных секунд своей жизни, — и оттого сейчас держала лицо и руку недвижно: наука была плачена вперёд.

— Выше, — поправил Брек. Без раздражения. — И не тужься. Зови, а не тужься.

Она подняла выше и позвала ещё раз, всерьёз, всем, что нашлось. Нашлось немного.

Над ладонью по-прежнему было пусто.

Айра опустила руку и одну долгую секунду разглядывала собственную ладонь. Ладонь как ладонь. Рабочая. Ничего не жмёт, нигде не тянет — а звать нечем.

— Так.

Он поглядел на неё — коротко, по-десятницки: не в глаза, а всю разом, как глядят на стену, прикидывая, выдержит ли полку. Потом раскрыл ведомость и стал писать — дольше, чем про других.

Зал молчал недолго.

— Тень-то берёт и таких, — бросил кто-то сзади, вполголоса, но с расчётом.

Смешок пробежал по ряду и умер, не докатившись до конца, потому что Брек поднял голову.

— Кровь — не заслуга, — сказал он в пространство, ни к кому. — Кровь — это сколько тебе насыпали при рождении, а насыпали без спросу. Заслуга — что ты с ней делаешь. Я вот сам слабой крови. — Он переждал общую заминку и ничего к этому не прибавил. — Кто желает высказаться про слабую кровь, подойди после занятия. Высказывание будет учебным.

Желающих не сыскалось. Тишина в зале сделалась почтительная и очень старательная.

— Сол, — Брек дописал своё и закрыл ведомость. — Кровь слабая. Канал спящий: нить не идёт. Бывает — у людей чаще прочих, к зиме иные просыпаются. Придёшь ещё раз, ближе к зиме. Дальше.

И всё. Ни жалости, ни любопытства — «дальше». Следующий уже выходил на середину.

Айра отошла к своему месту в строю той самой походкой, которую улица ставила ей годами: скучной. Внутри у неё, распихивая страх, устраивалось поудобнее что-то очень похожее на ликование, и она давила его, как давила когда-то неуместный смех на деле.

Кровь слабая. Канал спящий. Записано в ведомость, рукой преподавателя, при полутора сотнях свидетелей.

Три года она платила за то, чтобы сходить за пустое место, — платила бегом, голодом, чужими именами. Здесь ей это выписали казённой строкой и бесплатно. Не грамота — лучше грамоты. Теперь у её пустоты была печать.

Только не радуйся в голос. Радуются пусть вон — у кого столб до потолка.

Она стояла, скучала лицом и слушала, как за спиной, один за другим, курс выкладывает на общий погляд всё, что у кого есть. У кого-то были яркие нити, у кого-то не очень, а кто-то, как и сама Айра, не смог изобразить вообще ничего.

Под конец, когда последний опустил руку, Брек захлопнул ведомость и сказал залу — буднично, как объявляют расписание обозов:

— К зиме каждый из вас сплетёт ллеу. Сам, из собственной нити. — Он переждал вопросительную тишину и не стал её кормить: — Узнаете. Не радуйтесь заранее.

Ллеу.

Слово было незнакомое, короткое, на вкус — из старых монет. Айра отложила его в копилку: незнакомые здешние слова имели привычку становиться её заботой.

* * *

О жребии объявили после полудня, и делала это, разумеется, доска у столовой — самое людное место в академии, если не считать самой столовой.

«Первый порог. Испытание первого курса», — сообщал лист писарским почерком. Ниже шли правила — Айра прочла их дважды, второй раз пальцем. Завтра, с полудня до заката. Парами. У каждого — метка, на шнуре, носить на шее открыто. Задача — принести чужую. Поле испытания — вся академия, исключая ректорское крыло и закрытый фонд. Вред — «в пределах обратимого». Обратимость, уточнял лист мелко, определяет лекарская комната.

Определяет — уже после. Удобная у них там работа. А вторая неделя, как и обещали, начиналась прямо с порога.

Пары — по жребию. Жребий — сегодня, у кураторов, под роспись. Списки пар — вечером, здесь же. Обжалованию, сообщала знакомая печать, не подлежит.

— ПАРАМИ! — Тай возникла рядом, прочтя всё через её плечо и, судя по голосу, только лучшее. — Я же говорила! Не подвал! Живой человек! Мне бы кого-нибудь большого. Большие медленные. И падают дольше — я успею отойти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.