Незваная

Глава 6. Прошение

Во второе утро всё было проще. Айра встала до колокола, оделась без спешки и явилась в канцелярию без двух минут семь — по коридорам, которые уже знала, мимо арки, где никто не стоял.

— Явка, — сказал канцелярист и поднял глаза на часы.

В графу легло: «6:58». Айра проследила, как сохнут цифры, и осталась довольна, как бывала довольна разве что чужим кошельком. Вчерашние «7:06» эти две минуты, конечно, не отменяли — бумага не прощает и не забывает, — но теперь в журнале было видно: она учится быстро.

— Распишитесь.

Роспись вышла сама, без подглядывания в память: чужое имя обживалось в руке.

Айра отдала перо, но от конторки не отошла.

— Мне нужен полный устав. Там внизу написано: предоставляется по письменному запросу. Вот я. Запрашиваю.

— Письменно.

— Дайте бумагу.

Он посмотрел на неё второй раз за два дня — целых пол-удара сердца, неслыханная щедрость — и выдвинул длинный ящик. В ящике, стопка к стопке, лежали бланки. Много. Разные. У каждого в углу стоял номер, как клеймо на скотине.

— Форма четырнадцать, — он выложил перед ней лист. — Прошение о выдаче документов. Заполнять разборчиво. Помарки не допускаются.

Ага. То есть у них тут заранее напечатана бумага для тех, кто хочет попросить другую бумагу. Хозяйство поставлено на широкую ногу.

Писала Айра так же, как читала, — медленно и на совесть. Буквы у неё выходили как забор после бури: вкривь, зато честно. «Прошу выдать полный текст Устава Архонтии» — на этой строке она застряла дважды. Первый раз — на «выдать»: так и подмывало написать «отдать», а разница между этими словами была ей известна профессионально. Второй — на слове, которым кончалась приписка мелким шрифтом.

— Как пишется «предоставление»? — спросила она, не поднимая головы.

— Пре. До. Став. Ле. Ни. Е, — продиктовал канцелярист, не отрываясь от своего письма и не удивившись ни на волос.

Так они и работали какое-то время — два пера, его беглое и её спотыкливое, скрип в два голоса. Со стороны, надо думать, выходило даже трогательно.

Внизу бланка она поставила роспись — вторую за утро — и подвинула лист через конторку. Канцелярист прочёл. Прочёл ещё раз. Взял штемпель, приложил к углу и вывел номер — мелко, чисто.

— Рассмотрение — в порядке поступления.

— А много поступило?

— Ваше — первое.

Он не уточнил, за какой срок оно первое, а Айра не стала спрашивать. Вопросы тут были не в чести, а ответы этот человек выдавал, как хлеб на раздаче: по ломтю, и не в её час.

Остаток резерва она просидела на табурете, глядя, как её прошение лежит на краю конторки — отдельно от прочих бумаг, наособицу. Первым в очереди, где никого больше не было. К бланку она испытывала что-то вроде родственного чувства.

В столовую она пришла, как ей теперь полагалось, — к чистым котлам. Но на столе Тени ждала миска, накрытая второй миской, а над ней — Тай, с локтем наготове.

— Отвоевала, — сообщила она. — У раздачи и у одного нахала. Вчерашняя ошибка учтена: место без миски не занимаю.

Толокно было уже не горячее, но тёплое, и Айра съела его всё, с хлебом, назло всем здешним цифрам. Долг рос — она заносила это в счёт привычно, как заносила теперь всё, — но хуже оно от этого не становилось.

Там же, за столом, Тень наконец нашла общее расписание. Вернее — длинный парень из шестёрки молча выложил на стол лист: казённый, с печатью, сложенный вчетверо совсем не по-казённому. «История. К девяти. Большая аудитория. Все», — прочёл он и подвинул лист на середину, чтобы видели остальные.

Почерк Айра узнала с одного взгляда: чистый, без единой помарки, тридцать строк в четверть часа. Лист был из канцелярии. Из той самой канцелярии, где она сидела каждое утро. Расписание Тени, стало быть, существовало — его просто никто не собирался вешать: хочешь — добудь. Она провела рядом с этим листом два часа за два дня и ни разу не подумала посмотреть.

Позорище, Айра.

До этого утра парень числился у неё просто «длинным». Человек, уносящий лист из-под носа канцелярии, заслуживал имени — и имя нашлось само, из переклички Отта: Юст. Память у Айры хранила всё. Она просто выдавала по заслугам.

Откуда Юст его взял, никто не спросил. Во-первых, Тень не спрашивает. Во-вторых, вопросы запрещены — хотя это, наверное, касалось только Отта. А в-третьих, всё и так было ясно: «когда оно вас найдёт» у Тени означало «когда кто-нибудь из вас его добудет».

«Все» — по-видимому, значило: три факультета разом, в одном зале. У красных и серых История с самого утра висела на доске, по-людски. Тени — гвоздь и самообслуживание. В принципе могли бы и догадаться, поглядев чужие расписания...

Но лёгкие пути — это определённо не про них.

Большая аудитория оказалась залом на пол-Корпуса: скамьи поднимались кругами, одна над другой, высокие окна, кафедра внизу — тёмного дерева, потёртая локтями поколений нерадивых учеников. Первокурсников согнали всех разом, и они расселись, как в столовой, по цветам: красные — широко и шумно, серые — тесно и с приборами, Тень — врозь, поодиночке, на задних рядах. Айра выбрала место с краю, спиной к стене, с видом на обе двери. Место было хорошее. Такие места она выбирала всю жизнь — правда, раньше за них не полагалось учёбы.

У всех вокруг были перья, чернильницы, бумага. У серых — по две чернильницы, тетради в переплётах и какие-то линейки с делениями, о назначении которых Айра могла только гадать по цене. У Тени не было ничего. Шестёрка сидела с пустыми руками, и на неё косились.

С красных рядов, над головами, широко, как сигналят тонущему, замахала Тай. Айра кивнула — скупо, как, должно быть, полагалось студентам Тени. Тай, однако, то ли не заметила, то ли не удовлетворилась реакцией.

— Эй! Ренн! Я тут! Эй!

Айра прикусила губу и кивнула чуть менее скупо. В этот раз Тай заметила. Ну или её просто усадили на место соседи по факультету. Так или иначе, она растворилась в толпе учеников в красном.

А к Айре наклонился Тевр, явно озадаченный тем, что им шестерым не выдали никаких принадлежностей для письма:

— А нам точно ничего не надо записывать?

— Нам нельзя записывать.

— А почему?

— А вопросы нам тоже нельзя, — напомнила Айра, и Тевр кивнул с облегчением: наконец-то ему объяснили правила.

Лектор вошёл без колокола — высокий, сухой, старый той опрятной старостью, которая не горбится, а высыхает. Светлые длинные волосы. Лицо и уши в старческих морщинах, глаза цвета разбавленного чая. За ним, не торопясь и никого не спрашивая, вошла давешняя пегая кошка, поднялась на кафедру и легла с краю, мордой к залу.

— Меня зовут лектор Эйн, — сказал старик голосом, каким наливают тёплое молоко. — Мы с вами будем заниматься историей. Историей Совета, историей рас и историей того, почему всё устроено так, как устроено, а не так, как некоторым хотелось бы. Начнём с начала.

И начал. С самого начала — такого далёкого, что у Айры заслезились глаза от одних только дат.

Говорил он мягко, гладко, без единого острого угла, и слова его действовали, как то самое тёплое молоко на ночь. К середине первого часа треть Клинка спала в открытую, головами на скамьях. Архив спал сидя, с прямыми спинами и открытыми глазами, — выучка, которой Айра восхитилась. Кошка на кафедре спала откровеннее всех, всеми четырьмя лапами кверху, и была единственной в зале, кто не притворялся, что слушает.

Тень не спала. Тень смотрела. Спать при чужих — привычка, которой ни у кого из шестёрки, похоже, не водилось.

Айра слушала вполуха, по-рыночному: гул отдельно, дело отдельно. Совет правит полтора века. До Совета был беспорядок, и беспорядок этот в приличном обществе поминать не принято. Дома стоят по старшинству крови, кровь считается по Знакам, Знаки ведёт Реестр. В год после Большого изъятия был утверждён нынешний порядок испытаний...

Про Большое изъятие лектор сказал тем же голосом, что и про порядок испытаний, — прошёл, не запнувшись, как проходят по мосту, о котором знают, что он выдержит. Никто в зале не спросил, что это было. Айра отметила это особо: сотня человек из лучших домов страны — и ни одна рука не поднялась. В нижнем городе про изъятие она слышала дважды за всю жизнь, оба раза шёпотом и оба раза от пьяных. Здесь, наверху, про него, выходит, тоже говорили шёпотом. Только шёпот у них был учёный: вслух, с кафедры, и мимо.

— …природа же Знака, — тёк дальше сонный голос, — такова, что подделать его невозможно, а передать — немыслимо. Знак прирастает к крови носителя. Он признаёт одну кровь и служит одной крови. Снять чужой Знак — всё равно что снять с человека его собственное сердце: сколько ни тяни, в руках останется только цепочка.

Почти то же говорили в подворотнях — с оглядкой и вполголоса, только вместо сердца там было имя. Наука и подворотня редко сходятся во мнениях, а тут, гляди-ка, спелись. Наука разве что вышла кровожаднее.

Айра сидела очень спокойно. Спиной к стене, лицом к двум дверям, руки на коленях. Скучное лицо, полусонные глаза — как у всех.

Под воротом, на груди, лежал Знак, который снялся с мёртвой шеи сам. Легко. Как «здравствуйте».

Вот тебе и наука.

Выходило одно из двух — она уже привыкла, что здесь всё выходит одно из двух. Либо почтенный лектор ошибался, и тогда грош цена всей их истории с датами. Либо он говорил правду — и тогда ошибалась она. Тогда в переулке за красильней случилось что-то, чему в тёплом молоке этой лекции места не было. Что-то немыслимое. И это немыслимое висело сейчас у неё на шее, тёплое от её тепла.

Знак молчал — притворялся ветошью, как договаривались.

Ты-то знаешь, как ты снялся, — сказала она ему без слов. — Знаешь и молчишь.

— …о чём нам красноречиво свидетельствует хроника Второго передела, — сообщил лектор Эйн, и Айра вернулась в зал, где ничего не изменилось: спали красные, сидели серые, кошка на кафедре перевернулась на другой бок.

С заднего ряда красной секции подняли руку. Парень — крупный, со сбитыми костяшками — спросил, правда ли, что на севере до сих пор находят тех, у кого кровь не по Реестру, и что с ними тогда делают.

Зал просыпался неравномерно: там уже гудели, тут ещё клевали носом.

Лектор Эйн улыбнулся доброй улыбкой очень старого человека, которому задали любимый вопрос.

— Прекрасный вопрос, юноша. Он делает честь вашей любознательности и вашему чтению на ночь. — И дальше, три полных минуты, он отвечал: про строгость Реестра, про мудрость учёта, про то, что порядок — как хорошая кровля, которую не замечаешь, пока она есть. Говорил гладко, тепло и охотно.

Когда он закончил, Айра добросовестно попыталась вспомнить, что он ответил. Ответа не было. Была кровля. Хорошая. Крепкая. А под ней — пустота.

Вот это работа. Столько слов — и ни одного по делу. В суде за такое умение платят золотом.

Красный со сбитыми костяшками поморгал и сел, вполне довольный. Он, кажется, так и не заметил, что с ним произошло. Айра — заметила и запомнила: и вопрос, и то, как гладко его не стало.

Оставалось только понять, что это за Реестр, что за Второй передел и почему все будто уже знают об этом, кроме неё самой.

За обедом Тай нашла её сама — плюхнулась рядом, брякнув о стол чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось её собственным локтем. Рукав у неё был подпалён по краю, скула отливала свежим синяком, а глаза сияли так, что от них можно было зажигать свечи.

— Плац! — объявила она вместо приветствия. — Сразу после истории нас погнали на плац. Настоящий! Три часа, двоих унесли, одного увели, я жива. Мастер Брек сказал, что я стою двоих.

— Поздравляю.

— Потом добавил: по шуму — четверых. — Тай задумалась. — Я решила считать это похвалой. Если складывать, выходит шестеро, а шестеро — это уже отряд.

Арифметика была её собственная, тёплая, и оспаривать её Айра не стала. Ела и слушала: про плац, про то, как строй держит удар, про то, что у мастера Брека голос, от которого «внутри всё встаёт по росту», и что синяк — это учебная отметка, почти как в журнале, только честнее.

— А про что вообще была история? — спохватилась Тай, уже сгружая посуду. — Я пыталась слушать, честно. Но этот дед на третьем слове меня срубил. Очнулась — уже про какой-то передел.

— Я узнала, что всё устроено так, как устроено.

— Ужас, — искренне посочувствовала Тай. — Ладно, мне пора: после обеда нас будут учить падать. Я умею! Я, может, лучше всех умею. Но у них тут, говорят, падают по науке.

И утекла — падать по науке.

В подвале Тени всё было по-прежнему: низкий потолок, круглый стол, семь стульев и лампа, при которой тени вели себя вольнее, чем положено. Декан уже сидела за столом. К этому начали привыкать — насколько вообще можно привыкнуть к человеку, которого никогда не видишь входящим.

Про вчерашнее задание она не сказала ни слова. Ни «кто понял», ни «откуда я знаю», ни даже взгляда, который бы это спрашивал. Задание просто осталось лежать где-то там, невыполненное или выполненное — не разберёшь.

Проверки не будет, — сообразила Айра, усаживаясь. — Проверка и не прекращалась.

— Сегодня — наблюдение, — сказала декан. Всем сразу. — Опишите человека, который выдавал вам сегодня обед.

Тишина вышла особого рода: пятеро одновременно поняли, что не могут вспомнить лицо, которое видели два часа назад с расстояния вытянутой руки. Шестая помнила оба — и молчала по соображениям, которых тут лучше было не объяснять.

— Мужчина, — рискнул наконец Юст. — Ну… в фартуке. Немолодой?

— Женщина, — тихо, но твёрдо возразила девушка с косой. — Женщина в сером платке.

Юст посмотрел на неё, как на больную:

— Какой платок? Мужик там стоял. С половником.

— Женщина. Я ей миску подавала.

— Мужик!

Спор разгорелся неожиданно живой — первый громкий звук, который эта комната слышала от шестёрки. Правы, как быстро сообразила Айра, были оба: на похлёбке стоял мужчина, на хлебе — женщина, и каждый из спорящих запомнил своего, в упор не заметив второго человека, у которого точно так же брал еду из рук.

Декан не вмешивалась. Грызня её, похоже, вполне устраивала — удобнее ответа не придумаешь.

Близнецы дождались паузы и ответили — поделив, как делили всё: одному первый котёл, другой второй.

— Двое. Мужчина на первом котле: около пятидесяти, седой, ожог на левом запястье, старый.

— Женщина на втором: моложе, платок серый, серьги сняты недавно — мочки со следами. Оба устали. Мужчина — больше.

В комнате стало тихо и немного неуютно, как всегда, когда кто-то делает твою работу лучше тебя. Дом, где рассказывают, подумала Айра. И, судя по всему, показывают.

— Кольцо, — выпалил вдруг Тевр. Все обернулись. Он порозовел, но договорил: — У мужчины обручальное кольцо великовато. Он его крутит большим пальцем, когда очередь встаёт. Похудел, а кольцо старое. Перековывать жалко.

Вот тебе и вывеска булочной. Айра посмотрела на соседа с уважением: ничего хитрого он в это не вкладывал — просто у сына лавочника глаз намётан на то, где убыло. Такой глаз не куётся, такой — растёт.

Очередь дошла до неё.

Она знала обоих. Знала, что у мужчины ключи на поясе слева, хотя он правша, — стало быть, связка с чужого ремня. Что фартук ему выдали недавно, а у котла он стоит давно. Что женщина в платке привыкла к серьгам потяжелее тех, что сняла, и что деньги на раздаче не ходят, но ящик с записями стоит под правой рукой мужчины, и замочек на нём — смешной. Она знала про этих двоих столько, что хватило бы на приличное ограбление или на неприличный шантаж. Кстати, стоит записать что-нибудь из этого в планы на будущее.

— Женщина. Немолодая. Уставшая. Половник держит в левой.

Четыре факта. Один — с ноготок, для честности: совсем пустой ответ выглядел бы хуже среднего. Средний ответ — самый незаметный, это она знала твёрдо. Серые отвечают серо.

Декан смотрела на неё дольше, чем на остальных. На знакомые полсекунды. Потом взгляд ушёл дальше, и Айра отпустила задержанный воздух — по глотку, чтоб не слышно.

— Пятеро из шести не вспомнили человека, который два часа назад вложил им в руки миску, — сказала декан. Без упрёка — как читают показания весов. — Это нормально. Так устроен всякий: вы смотрели на еду, а человек за котлом — мебель, пока не понадобится. Наш факультет — про то, чтобы мебели для вас не осталось. Ни одной.

Она помолчала — столько, чтоб стало слышно, как потрескивает лампа.

— Закройте глаза. Все.

Шестёрка закрыла. Айра — чуть позже прочих: закрывать глаза там, где сидят пятеро чужих и женщина с текучим лицом, три года учили не делать вовсе.

— Сосед справа, — донеслось из темноты под веками. — Во что одет, что в руках, куда смотрел, когда садился.

Справа сидел Тевр. Айра и вслепую перечислила бы пуговицы на его куртке, надорванный шнурок на левом башмаке и то, как он весь урок косился на дверь без ручки — прикидывал, поддастся ли она ему так же покорно, как декану. Перечислять, разумеется, не стала.

— Куртка тёмная. В руках ничего. — Средний ответ. Мерка та же.

— Открыли.

Открыли. У кого-то на лице было написано, что сосед за один такт темноты сделался совершенным незнакомцем.

Дальше декан гоняла их по приёмам — скучным, казённым, с названиями. Как удержать в голове лицо, не разглядывая его в упор. Как сосчитать людей в комнате, не поворачивая головы. Как за один проход снять с помещения всё — выходы, кто где сидит, что где лежит — и унести с собой, будто кошелёк из чужого кармана. Айра слушала с двойным чувством: половину этого она умела и так, только называла иначе или не называла никак. Академия просто вешала казённые бирки на то, за что в прежней её жизни отрубали руку. Оставалось надеяться, что тем же острым глазом здесь не выучены смотреть и на неё.

— Смотреть можно на что угодно, — сказала декан. — Видеть нужно всё. Вся разница между этими двумя словами — и есть ваш факультет. Кто не усвоит её к зиме — тому здесь не место. А куда деваются те, кому здесь не место, вам, полагаю, уже рассказали.

Рассказали. Про стены и третий кирпич от угла. Никто не засмеялся — с этой женщиной нельзя было поручиться, что она шутит.

— Завтра, — декан поднялась, — оба раздатчика. Полностью. И имейте в виду: они меняются через день.

То есть завтра на раздаче встанут двое, которых мы в глаза не видели, — и на всё про всё будет один обед. Милая женщина.

Дверь открылась перед ней загодя — двери здесь выучивались быстрее людей. У порога декан приостановилась — не оборачиваясь:

— Вчерашнее задание никто не отменял.

И вышла. Шестёрка осталась сидеть, пересчитывая в головах всё, что успела сказать друг другу за эти полчаса — и при ком.

Вечером Айра лежала на своей кровати, смотрела в потолок и раскладывала день по полкам, как раскладывала когда-то дневную добычу.

Легло быстро. Прошение — первым в очереди из одного. Наука, по которой её Знак невозможен: где-то врут — либо наука, либо Знак, — и с этим враньём ей теперь жить. Тень, где серость не прячет, а метит мишень, — и завтра опять решать, на сколько фактов она уставшая женщина с половником.

И была ещё четвёртая полка, на которую она весь день старалась не смотреть, а теперь вот смотрела.

Пункт сорок третий. «Время и место отбытия определяет канцелярия».

Канцелярия. Не ректор.

Ректор сказал «семь утра» — вслух, в тёмной арке, без свидетелей. А устав, его собственный устав, который он ей сам и подложил, говорил: время определяет канцелярия. Сухой человек в нарукавниках, который ставит номера в порядке поступления и выдаёт слова по слогам.

Айра села на кровати.

Прошение о переносе часа. По форме четырнадцать — или какая у них там форма для такого. Основание — вон оно, отчёркнуто мелким шрифтом, его же рукой вложено ей за пазуху. Он дал ей это оружие сам, с вежливым поклоном, уверенный, что она умеет только читать по складам.

А вот посмотрим, господин ректор, чей устав.

Наглость? Наглость. Но наглость по всей форме, с росписью и входящим номером. За такую не бьют — на такую отвечают. Письменно. А бьют уже потом, если догонят.

Она легла обратно и долго лежала, глядя в тёмный потолок, слушая, как тепло держится в казённом камне.

Впервые за три дня ей всерьёз хотелось, чтобы поскорее наступило семь утра.

— Явка. — В графу легло «6:57». Он развернул журнал, она расписалась — роспись уже не вспоминалась, писалась.

Потом он нагнулся, достал из-под конторки свёрток в серой обёртке, перевязанный шнуром, и положил перед ней.

— По вашему прошению. Устав Архонтии, полный текст. Во временное пользование. Из помещения не выносить.