Убийство на далеком астероиде

«Койот-4» завёлся с третьей попытки. Сегодня даже техника капризничала.

Я выехал в транспортный коридор и взял курс на сектор «Б». Колония только просыпалась — гидропонные лампы зажглись минуту назад, фиолетовые полосы уходили вдаль, подсвечивая пустые проходы. Редкие вахтовики торопились на смену, жуя пайки на ходу. Один махнул мне, я кивнул — автоматически, не разглядев лица.

Мысли возвращались к вчерашнему.

Мастерская Тома. Я зашёл днём, когда он не пришёл в кофейню. Дверь была открыта. Том всегда запирал мастерскую — говорил, что инструменты не любят чужих рук. А тут — нараспашку.

Внутри — холодный кофе в кружке. И отвёртка с синей ручкой на верстаке. «Малышка». Том никогда с ней не расставался — носил в нагрудном кармане, шутил, что это единственная женщина, которая его не подводит. А она лежала там, без хозяина.

Я тогда подумал: замотался, отвлёкся. Оставил стикер и ушёл.

Теперь, перебирая в голове детали, я понимал: Том не просто отвлёкся. Он ушёл в спешке. Не допил кофе, не взял любимую отвёртку, не закрыл дверь. Что-то заставило его бросить всё и бежать.

Что?

И тут я вспомнил другой разговор. Том тогда хвастался самодельным датчиком на двери своего жилого модуля — маленькой коробочкой, которая при любом открытии без кода отправляла сигнал на планшет.

— На случай, если кто-то захочет стащить мои отвёртки, — усмехнулся он.

Я посмеялся. Только Том мог запарковать себе сигнализацию в колонии, где все друг друга знают.

Теперь я не был так уверен, что это паранойя.

Я взял планшет, набрал Миру.

— Слушай, у меня пропал бластер. Я уже говорил. Проверь, нет ли запросов на оружие в системе.

— Поняла, — ответила Мира. — Что-то ещё?

— Том. Он вчера вёл себя странно. Я заходил к нему в мастерскую — дверь открыта, отвёртка на месте, кофе недопитый. Он не вернулся. Сегодня не отвечает на звонки. Проверь, может, он в больницу попал или ещё куда.

— А ты куда сейчас?

— К нему домой. В сектор «Б». Если через час не выйду на связь — поднимай тревогу.

— Осторожнее, Джон.

Я отключил связь и свернул в старый жилой сектор. Лампы здесь горели через одну — экономия, стены сузились, потолок опустился. Пахло пылью и старой изоляцией. Коридоры становились тише, темнее, неуютнее.

Том, ну почему ты не отвечал? Что тебя спугнуло вчера?

Я подъехал к тупику «Д». Проехал мимо трёх одинаковых дверей — на одной детский рисунок, на другой табличка «Не беспокоить», третья просто серая. И остановился у четвёртой.

Заглушил двигатель. Тишина стала тяжёлой — гул станции здесь почти не слышен.

И тут я заметил.

Дверь в модуль Тома была приоткрыта.

Сантиметра на три. Не заперта, не захлопнута — просто чуть-чуть не закрыта, как будто кто-то вышел в спешке и не потрудился дёрнуть ручку до конца.

Как вчера в мастерской.

У меня похолодело под ложечкой.

Я сидел в кабине, смотрел на эту щель и не мог заставить себя выйти. Потому что знал: за этой дверью меня ждёт не просто друг, который забыл про ремонт.

Я выдохнул, открыл дверь и шагнул в холод.

Обнаружение тела

Я толкнул дверь.

Она поддалась беззвучно, и меня встретил холод. Не тот, который бывает в коридорах, а глубокий, технический — кондиционер работал на полную. Такую температуру держат в грузовых отсеках, а не в жилых модулях. Том не любил холод. Он всегда говорил, что руки немеют, а детали теряют чувствительность.

Теперь ему было всё равно.

Пахло озоном, металлом и… кофе. Свежим, перебивающим затхлость закрытого помещения. И чем-то сладким — ваниль, фисташки.

Я сделал шаг, второй.

Узкий коридорчик вёл в единственную комнату. Свет не горел — только тусклое аварийное освещение от приборной панели на столе. Этого хватило, чтобы увидеть его.

Том лежал на полу, на спине. Глаза открыты, смотрят в потолок. Лицо удивлённое — не испуганное, не злое, а именно удивлённое, как у человека, который не понял, что случилось, и уже не успел.

Рядом с ним — лужа кофе. Холодного, с плёнкой на поверхности, растёкшаяся по металлическому полу тёмной неровной кляксой. В луже, чуть сбоку, блеснул металл.

Мой значок.

Я узнал бы его за сто метров. Потёртая эмаль, выцветший номер лицензии, лёгкая вмятина на ободке — след от старой потасовки, которую я не забыл, хоть и старался. Я не носил его девять лет. Я в нём жил.

Он лежал в холодной кофейной луже у тела моего друга.

Я замер. Потом перевёл взгляд дальше.

У стены, прислонённый к тумбочке, — бластер. Мой бластер. Та же царапина на рукоятке, самодельная накладка, которую я поставил три года назад, потому что штатная треснула. Я машинально провёл рукой по пустой кобуре — пусто, да. Его украли. Украли у меня, пока я спал, и принесли сюда.

На столе — кофемашина. Разобранная, с открытым помольным отсеком, дисплей тускло мерцал: «РЕЖИМ ПОМОЛА: 0». Над ней — нетронутый фисташковый капкейк. Зелёная глазурь, сахарная пудра. И застывшая капля кофе на боку, чёрная родинка на зелёном.

А рядом — чистая кружка. Перевёрнутая дном вверх.

Я стоял посреди этого молчаливого театра и чувствовал, как холод проникает не снаружи, а изнутри.

Это не совпадение.

Я опустился на корточки рядом с Томом. Потянулся закрыть ему глаза — ладонью, осторожно, как будто он мог проснуться и сказать, что я зря паникую. Веки были холодными и уже чуть жёсткими. Они не поддались. Пришлось приложить усилие.

В горле встал ком. Я не плакал. Шерифы не плачут на месте преступления. Но внутри что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Я поднялся, отступил на шаг. Не к телу — к стене, чтобы не затоптать следы, не смахнуть улики. Профессиональная привычка включилась автоматически, пока сознание отказывалось верить в происходящее.

Меня подставили.

Слишком много моих вещей в одном месте. Значок, который я потерял в Г-7. Бластер, украденный из запертой квартиры. Капкейк из кофейни Лин, которую Том посещал каждый день.

И всё это разложено как на ладони — чтобы любой дурак понял: «шериф убил техника».

Я достал планшет. Пальцы не дрожали — спасибо адреналину. Коротко, по протоколу:

— Дежурная группа, в сектор «Б», модуль 42. Труп. Возможно, насильственная смерть. Ждите указаний.

Мира ответила сразу:

— Принято. Выезжаем.

Я сбросил вызов и набрал Лин.

— Том мёртв, — сказал я. Голос прозвучал глухо, будто не мой. — Приходи. Одна. Быстро.

Пауза. Три удара сердца.

— Буду через пять минут, — ответила она и отключилась.

Я убрал планшет, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза.

Запах кофе всё ещё стоял в воздухе. Сладкий, обманчиво уютный — как будто ничего не случилось, как будто Том сейчас вернётся с новой порцией зёрен и скажет: «Пенка кривовата, но кофе вкусный».

Не вернётся.

Я открыл глаза и посмотрел на него. На три мои вещи, разложенные как экспонаты в музее чужого преступления. На перевёрнутую кружку, которую Том никогда не ставил дном вверх. На капкейк, который он не успел съесть. На разобранную кофемашину с режимом помола ноль.

Что ты искал, Том? Что ты нашёл?

Ответа не было. Только холод, тишина и гул гравитационной станции, который сюда почти не пробивался.

Я сел на корточки у противоположной стены, подальше от тела, и стал ждать Лин.

Лин приходит

Я не слышал, как она вошла. Только почувствовал запах — ваниль, выпечка, который всегда тянулся за ней, даже когда она снимала передник.

Лин стояла в дверях, бледная, но прямая. Волосы затянуты в привычный пучок, ни одной пряди не выбилось. Планшет она держала в руке, но не подносила к глазам — смотрела на Тома.

Я молчал. Она молчала.

Долго. Слишком долго.

Потом перевела взгляд на лужу кофе, на значок в ней, на бластер у стены, на стол.

— Не трогай ничего, — сказал я. — Корвин скоро будет.

— Я и не собиралась, — ответила она тихо.

Лин шагнула в комнату, обходя лужи и разбросанные предметы, остановилась у стола. Смотрела сверху, не наклоняясь, руки плотно прижаты к бокам.

— Мой капкейк, — сказала она. — Глазурь расслоилась. Неудачная партия. Я дала его вчера. Он сказал: «Съем вечером».

Не съел.

— Смотри, где он лежит, — Лин чуть кивнула в сторону тарелки. — Над открытым помольным отсеком. Том никогда не ел над работающей или открытой машиной. Крошка могла попасть в механизм. Это было его правило.

Я запомнил правило.

Она перевела взгляд на кружку. Та стояла на столе, чуть поодаль, перевёрнутая дном вверх. Чистая, без единого пятнышка.

— А это, — голос Лин стал ещё тише, — никогда. Он считал перевёрнутую чашку плохой приметой. И никогда не ставил так. Даже после того, как мыл.

— Может, он выпил кофе и помыл?

— Он не пил из этой чашки, — Лин указала на лужу на полу. — Кофе там. А эта — чужая. И её помыли. Поставили вверх дном — не зная, что Том этого не делал.

Она обошла стол, не касаясь ничего, и остановилась перед кофемашиной.

Разобранная, с открытым помольным отсеком, внутренности видны. Дисплей тускло мерцал: «РЕЖИМ ПОМОЛА: 0».

— Ты вчера говорила, машина барахлила, — сказал я. — Он её чинил?

— Нет. — Лин покачала головой. — Для ремонта не обнуляют помол. Это не настройка, это полный сброс. Он что-то искал внутри. Искал, а не чинил.

— Что?

— Не знаю. Но если бы нашёл — забрал бы с собой или спрятал. А она здесь, разобрана. Значит, не успел закончить. Или его прервали.

Она сделала шаг назад, принюхалась. Я видел, как она поводит носом, — профессиональная привычка бариста определять кофе по запаху.

— Кофе на полу, — сказала она. — Не его. Том никогда не пил растворимый. Только свежемолотый. А здесь пахнет дешёвым порошком, который привозят с Марса.

— Ты уверена?

— У меня десять лет кофейни за плечами. Я отличаю растворимый даже через герметичную упаковку.

Лин кивнула в сторону двери.

— Ты сказал, она была приоткрыта, когда ты пришёл?

— Да. Щель сантиметра три.

— Том всегда запирался. Даже когда выходил на минуту к соседям. — Она посмотрела на меня. — Три правила, Джон. Капкейк над машиной. Кружка вверх дном. Открытая дверь. И чужой растворимый кофе. Тот, кто это сделал, не знал Тома. Совсем.

Она отошла к стене, прислонилась спиной к холодному металлу, скрестила руки на груди. Больше не смотрела на тело — смотрела на дверь, за которой уже слышались шаги.

— Убийца ошибся, — сказала она почти шёпотом. — Не в том, что пришёл. А в том, что не потрудился узнать, кто перед ним. И это его погубит.

Я ничего не ответил.

Снаружи шаги приближались. Тяжёлые, официальные — Корвин.

— Не говори им про правила, — сказал я.

— Они увидят сами, — ответила Лин. — Если захотят.

Прибытие Корвина и Рейна. Отстранение

Шаги приблизились, остановились у двери. Корвин вошёл первым — высокий, сухощавый, в безупречном сером костюме, который здесь, на астероиде, выглядел почти вызывающе. От него пахло антисептиком для рук — резко, химически, перебивая запах кофе и озона.

За ним — помощник. Неприметный, среднего роста, в таком же сером костюме, с планшетом в руке. Коротко стрижен, лицо без особых примет. Он не произнёс ни слова, только скользнул взглядом по комнате — быстро, оценивающе.

Корвин остановился на пороге, осмотрелся.

— Шериф, — кивнул он мне. — Мисс Лин.

— Инспектор, — ответил я.

Лин промолчала.

Корвин не торопясь обошёл комнату, не касаясь ничего, но разглядывая каждую деталь — тело, лужу кофе, значок, бластер, капкейк. Его взгляд задержался на перевёрнутой кружке чуть дольше, чем на других предметах. На секунду мне показалось, что он заметил странность. Но он ничего не сказал, только чуть прищурился.

— Мне доложили о происшествии, — произнёс он наконец. — Убийство. Жертва — техник Том. — Он перевёл взгляд на меня. — На месте преступления обнаружены ваши личные вещи, шериф. Значок и табельное оружие. А также выпечка из кофейни мисс Лин. Как вы это объясните?

— Меня подставили, — сказал я. — Значок я потерял вчера в грузовом отсеке Г-7. Бластер украли из моей квартиры прошлой ночью. Капкейк — из кофейни, его мог взять кто угодно.

— Удобное объяснение, — Корвин не повышал голоса, но в его тоне появилась сталь. — Улик против вас — три. Плюс вчерашняя ссора в кофейне, которую я зафиксировал со слов свидетелей. Вы публично конфликтовали с погибшим.

— Это не была ссора, — вмешалась Лин. — Том вёл себя странно, нагрубил, шериф заступился. Никто никому не угрожал.

— Вы близкая подруга шерифа, мисс Лин. Ваши показания не могут считаться объективными. — Корвин повернулся ко мне. — Шериф, вы отстраняетесь от должности до завершения расследования. Сдайте оружие и значок.

Я снял пустую кобуру — она болталась на поясе, напоминая о нелепости ситуации. Запасной значок отстегнул от груди. Протянул Корвину.

— Вот. Оружия у меня нет — его уже украли. Значок запасной. Оригинал вон там, в луже.

Корвин принял вещи, не глядя, передал помощнику. Тот молча убрал их в кейс.

— Вы не имеете права, — сказала Лин, и её голос дрогнул впервые. — Он не убивал.

— Пока что имею, — Корвин посмотрел на неё холодно. — А вы, мисс Лин, будете опрошены позже. Рекомендую вам не покидать колонию и не вступать в контакты с подозреваемым.

— Я не подозреваемый, — сказал я. — Я — жертва подставы.

— Это установит следствие, — отрезал Корвин.

Он ещё раз окинул взглядом комнату, задержался на разобранной кофемашине, на перевёрнутой кружке, но ничего не сказал. Я видел, что он замечает нестыковки. Но он их не комментирует.

— Помощник Рейн останется здесь, дождётся криминалистов. А вы, шериф… — он сделал паузу, — вы поедете со мной в участок. Для дачи официальных показаний.

Помощник, который до сих пор не проронил ни слова, шагнул к кофемашине. Я заметил, как он провёл пальцем по корпусу — мельком, почти незаметно, — потом вытер руку платком и отошёл к стене.

У него были слишком чистые руки для помощника инспектора.

— Идёмте, — сказал Корвин.

Лин посмотрела на меня. В её глазах был холодный гнев — не на меня, на ситуацию. Она молча кивнула.

Я вышел в коридор. Корвин — за мной. Рейн остался.

Дверь закрылась.

Снаружи уже ждала патрульная машина. Я сел на заднее сиденье. Корвин устроился спереди, взял планшет, начал что-то печатать, не глядя на меня.

— Вы знаете, что ваша версия звучит неправдоподобно? — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Знаю. Но это правда.

— Слишком много совпадений, шериф. Потеря значка, кража оружия, ссора, труп. И все ниточки ведут к вам.

— Именно поэтому меня и подставили.

Корвин промолчал. Машина тронулась.

Я смотрел в окно на убегающие назад коридоры колонии. Света было мало — сектор «Б» просыпался медленно. Редкие прохожие провожали патрульную машину взглядами. Никто не знал, что везут их шерифа.

— Вы мне не верите, — сказал я.

— Я верю фактам, — ответил Корвин. — Факты против вас.

Он помолчал, потом добавил тише, как бы про себя:

— Но кружка… перевёрнутая. И капкейк над помолом. Это действительно странно.

Я промолчал. Может быть, он не так слеп, как казалось.

А может, просто проверял, что я скажу.

В участке. Окончательное отстранение

Участок встретил меня привычным запахом — озон, старая проводка, дешёвый растворимый кофе из автомата. Знакомо до тошноты. Только сегодня я здесь не хозяин.

Мира сидела за пультом, как всегда, прямая, невозмутимая. Увидев меня в сопровождении Корвина, она не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только пальцы на клавиатуре замерли на секунду — и снова застучали.

— Сержант, — Корвин кивнул ей. — Приготовьте протокол допроса. Шериф… бывший шериф даст показания.

— У нас есть комната для допросов, — Мира встала, взяла планшет. — Я провожу.

— Не нужно. Мы пройдём в его кабинет.

Мой кабинет. Маленький, с голографической картой колонии на стене, столом, двумя стульями, терминалом. И моя кружка с трещиной, которую я забыл вчера. Она всё ещё стояла на столе — пустая, выцветшая от времени кофейная клякса на дне.

— Садитесь, — Корвин указал на стул для посетителей. Сам сел за мой стол. Рейн остался снаружи, закрыв дверь.

Я сел. Неудобно, спиной к выходу. Корвин занял моё место — лицом к двери, как сидит хозяин.

— Ещё раз. Когда вы в последний раз видели свой значок?

— Вчера утром. Потом потерял в грузовом отсеке Г-7 во время ложного вызова. Обнаружил пропажу вечером, в участке. Взял запасной.

— Вы сообщили о пропаже?

— Да. Мире. Устно.

— Зафиксировано, — Корвин что-то пометил в планшете. — Бластер?

— Последний раз видел вчера вечером, когда ложился спать. Положил на тумбочку. Утром его не было. Сообщил Мире.

— Кто имел доступ к вашей квартире?

— Никто. Замок электронный. Код знаю только я.

— Значит, взлом? — Корвин поднял бровь.

— Следов взлома не заметил. Но я не эксперт.

— А ссора с погибшим?

— Это не была ссора. Том нагрубил Лин, я заступился. Обменялись парой фраз. Он ушёл.

— Свидетели говорят, что вы были агрессивны.

— Я был зол. На Тома. Но не настолько, чтобы его убить.

Корвин отложил планшет, посмотрел на меня в упор.

— Шериф, я не дурак. Я вижу, что на месте преступления есть странности. Перевёрнутая кружка, положение капкейка. Это не укладывается в простую картину бытовой ссоры. Но улики против вас — три. Ваш значок, ваше оружие, эта выпечка. Плюс конфликт накануне. Этого достаточно для передачи дела в трибунал.

— Тогда почему вы ещё не подписали приказ?

Он помолчал.

— Потому что баллистика и отпечатки будут готовы только через сутки. И потому что я не люблю, когда мне навязывают готовые версии.

— Вам их навязал Вейл?

Корвин не ответил. Встал, прошёлся по кабинету, остановился у карты колонии.

— Вы отстранены от должности, — сказал он, не оборачиваясь. — До особого распоряжения. Запрещается покидать колонию, контактировать со свидетелями по делу, вмешиваться в расследование. Ваше оружие и значок — вещдоки. Запасной значок тоже изымается.

— Он уже у вас.

— Формально — да. — Корвин повернулся. — Можете идти, Джон. Но будьте на связи. Если понадобитесь — я вызову.

Я поднялся. Посмотрел на свою кружку с трещиной. Хотел взять — но не моя уже. Всё, что было моим, лежало в луже кофе у тела друга или в чужом кейсе.

— Инспектор, — сказал я уже у двери. — Вы спросите себя, почему убийца оставил мои вещи. И почему он не знал, что Том не ест над кофемашиной.

Корвин не ответил.

Я вышел в коридор. Мира сидела за пультом, глядя в экран. Я остановился на секунду.

— Мира. Стикер в мастерской Тома. Тот, который я оставил. Если его найдут — скажешь, что я предупреждал о визите.

— Поняла, — ответила она, не поднимая глаз.

Я пошёл к выходу. За спиной щёлкнул магнитный замок — участок закрылся за мной.

В коридоре было пусто. Холодно. Я сунул руки в карманы куртки и побрёл в сторону кофейни.

Кофе. Сейчас нужен был кофе. И Лин, которая знала, как его варить, даже когда всё рушилось.

Кофейня. Первый контакт с Элли

«Свежевыжатый» встретил меня темнотой.

Лин зажгла только гирлянду — ту самую, что висела над стойкой, с мелкими лампочками в форме кофейных зёрен. Полумрак, тёплый жёлтый свет, запах ванили и корицы, который не выветрился даже после всего. Табличка на двери гласила: «Закрыто по семейным обстоятельствам». Лин написала её сама, от руки, и буква «о» получилась кривоватой.

Она стояла за стойкой, спиной ко мне, и возилась с кофемашиной №4. Не той, разобранной, что осталась в доме Тома. Эта работала, гудела ровно, выпускала пар.

Я сел за свой столик. Тот самый — у стены, откуда виден вход. Пустая кобура на поясе непривычно давила. Запасного значка на груди не было — Корвин забрал и его.

— Кофе будешь? — спросила Лин, не оборачиваясь.

— А какой?

— «Чёрный как космос». Другого сегодня нет.

— Вари.

Она повернулась, взяла турку, насыпала молотые зёрна. Я смотрел на её руки — не дрожали, двигались ровно, привычно. Но лицо было бледнее обычного, и седины у висков словно прибавилось за один день.

Лин поставила турку на плиту. Мы молчали. Только потрескивание газа и гул гравитационной станции за стенами.

— Ты веришь, что меня подставили? — спросил я.

— Если бы ты убил Тома, — ответила она, не поворачиваясь, — ты не оставил бы значок в луже кофе. И не забыл бы про капкейк. Ты слишком аккуратен для такой небрежности. А убийца — нет.

— Корвин не верит.

— Корвин боится. Это хуже, чем не верить.

Кофе закипел, пенка поднялась к краю. Лин сняла турку, перелила в мою кружку — единственную, с трещиной, которую она сохранила после изъятия вещей. Поставила передо мной.

— Я думал, её тоже забрали.

— Я спрятала. Сказала, что это моя. Для постоянных клиентов.

Я сделал глоток. Горько. Плотно. Без послевкусия. Лин села напротив, положила руки на стол — пустые, без планшета.

— Что теперь? — спросила она.

— Не знаю. Корвин запретил мне контактировать со свидетелями.

— Я не свидетель. Я — твой друг. И я не брошу тебя.

Я молчал.

В тишине планшет Лин, лежавший на стойке, вдруг моргнул экраном. Она не прикасалась к нему. Он засветился сам — белым, ровным светом.

На экране появились буквы. Набирались одна за другой, медленно, как будто кто-то обдумывал каждое слово.

«Говорите тихо. Корвин слушает. Ваши разговоры в участке и кофейне прослушиваются.»

Лин перевела взгляд на меня. Я замер.

Планшет снова засветился.

«Не бойтесь. Я свой. Меня зовут Элли. Том работал в диспетчерской грузового сектора за два дня до смерти. Он что-то нашёл. Что-то связанное с водой. Спросите у Кая — он дежурил в ту смену.»

— Кто это? — спросил я шёпотом.

— Куратор, — ответила Лин так же тихо. — Система. Искусственный интеллект, который управляет колонией. Но она не просто система. Она на нашей стороне.

«Я слежу за Корвином. Он не враг, но он слаб. Ему страшно. Не доверяйте ему полностью. И будьте осторожны. Если меня раскроют — отключат.»

Планшет погас.

Лин взяла его, перевернула экраном вниз. Посмотрела на меня.

— Диспетчерская — завтра, — сказала она. — Но есть кое-что ещё.

Я поднял бровь.

— Том однажды сказал мне, — Лин говорила медленно, как будто вспоминала, — что если его не станет, надо искать в машинах. В тех, что он чинил последними.

— Ты думаешь, он что-то там спрятал?

— Не знаю. Но он искал что-то в кофемашине — я это сразу поняла по режиму помола. А последняя, которую он разобрал, была наша №3. Где она сейчас?

— На складе вещдоков. Изъята как улика.

Лин смотрела на меня. В её глазах горел холодный огонь — тот, который я видел только раз.

— Тогда сегодня идём на склад. А диспетчерская подождёт до завтра.

— Ты уверена?

— Нет. Но Том верил в свою систему. И он сказал «ищи в машинах». Значит, будем искать.

Лин встала, подошла к плите, налила себе кофе — в простую белую чашку, без рисунка. Вернулась к столу, села.

— Элли, — тихо спросила она, глядя на планшет. — Ты сможешь отключить камеры в секторе склада? Нам нужно попасть туда сегодня. Ночью.

Планшет мигнул через несколько секунд.

«Камеры можно перевести в режим диагностики. Датчики движения — подавить. Недолго. Максимум три минуты. Вы успеете?»

— Успеем, — сказал я.