Убийство на далеком астероиде

Глава 3. Жучок

Ожидание в кофейне

Мы ждали в полумраке «Свежевыжатого». Гирлянда мерно мигала, над стойкой горела одна лампа. Лин сидела напротив, вертя в пальцах остывшую чашку. Кофе мы выпили ещё час назад.

— Расскажи про Миру, — вдруг сказала она. — Ты ей доверяешь?

— Доверяю, — ответил я. — Она институционалист, верит в порядок, а не в людей. Но когда порядок рушится, она выбирает правду. — Я помолчал. — Она сохранила мне верность. И не задавала лишних вопросов.

— Она знала, что ты не убивал?

— Думаю, да. Она видела то же, что и мы: перевёрнутую кружку, капкейк над помолом. Мира не дура.

Лин кивнула.

— А Корвин? Что с ним?

— Корвин боится. — Я отодвинул пустую кружку. — Он заметил странности, но не хочет ворошить прошлое. Карьера, протоколы, репутация. Для него правда — риск.

— Он нас выдаст? Вейлу?

— Не знаю. Пока нет.

Лин допила остатки кофе, поставила чашку на стол. Потом вдруг усмехнулась — бледно, одними губами.

— Знаешь, как появилось название «Свежевыжатый»? Я заказывала вывеску «Свежевыжатый сок». А Куратор тогда только запустили, он склеил поля в системе, получилось «Свежевыжатый кофе». Я хотела переделать, а потом решила — к чёрту. Так и осталось.

— Элли твоих рук дело? — спросил я.

Планшет на стойке мигнул сам собой.

«Моя. И лучшая шутка за восемьдесят лет. Ты оценила, Лин. Не переделывай до сих пор».

Лин фыркнула.

Я улыбнулся — первый раз за этот день. Гирлянда мигнула, но теперь мне показалось, что не случайно.

— Элли, — спросил я, — как ты отключишь камеры?

«Сектор Д, коридоры 14–17. Перевожу их в режим диагностики. Датчики движения подавляю через имитацию циклических помех — Вейл подумает на старую проводку. Три минуты, максимум. Дольше — зафиксирует аномалию».

— Нам хватит.

Я встал, проверил фонарь, мультитул. Пустая кобура на поясе непривычно болталась. Лин застегнула тёмную кофту до горла.

Планшет мигнул зелёным.

«Пора. Камеры чисты. Идите. И не шумите».

Лин подошла к входной двери, на секунду задержалась, сняла колокольчик с петли и убрала в карман.

— На обратном пути повешу, — сказала она.

Мы вышли в холодный коридор.

Коридоры после полуночи

Колония ночью была другим миром. Гул гравитационной станции здесь, в технических коридорах, звучал не как дыхание, а как низкий, почти пульсирующий бас. Лампы горели через одну, стены сузились, потолок опустился.

Я шагал первым, Лин — за мной, её шаги почти не слышны.

— Вот этот тоннель, — сказал я, указывая на тёмный проход справа, — ведёт к портовому бару «Шлюз». Там почти каждую ночь сидит Грегор.

— Бывший пилот? Тот, что возил воду?

— Он самый. — Я ускорил шаг. — Грегор — трус, но трус с информацией. Если кто и знает схему Вейла изнутри, то он. Нужно будет с ним поговорить.

— Ты думаешь, он заговорит?

— Если предложить ему больше, чем страх. Амнистию. Или дать понять, что мы его не сдадим.

Лин ничего не ответила.

Мы свернули в узкий проход между двумя старыми шлюзовыми камерами. Я провёл рукой по стене — холодный металл, швы, заваренные ещё при первой колонии.

— Вот здесь, — сказал я, — был первый шлюз. Его заделали, когда построили новый. Элли сохранила разметку как памятник. Смотри.

На стене тускло серела маркировка: «Шлюз №1 — 2201». И ниже, мелом, кто-то дописал: «Здесь был первый вздох колонии».

— Поэтично, — сказала Лин.

— Это Элли. Она хранит такие вещи. Говорит, что память важнее мощности.

Мы двинулись дальше. Технический коридор «Д» тянулся бесконечно, и с каждым шагом он становился всё древнее. Я указал на толстую трубу под потолком:

— Теплотрасса от гравитационной станции. Если лопнет — зальёт весь сектор паром. А это, — я кивнул на заклёпанную стену, — старый воздуховод. Закрыт после аварии, когда треснул компенсатор. Трое погибло.

— Невесёлая история.

— Зато в гидропонике теперь новые фильтры. Цена прогресса.

Где-то за поворотом послышалось знакомое гудение. Я схватил Лин за руку и потянул в нишу между распределительными щитками.

Из темноты выплыл дрон. «Сторож-3», старый, с нарисованным на боку глазом и кривой надписью «Привет». Его сенсоры поворачивались из стороны в сторону. Он проплыл мимо ниши в полуметре от нас, не заметив.

Лин выдохнула.

— Напугал, — прошептала она.

— Он всех пугает, — ответил я. — Его запрограммировали десять лет назад, патч никто не обновлял. До сих пор считает, что крысы — это нарушители. И, кажется, он прав.

— Ты о той крысе в Г-7?

— О ней самой. Или о её родственнице. Колония полна сюрпризов.

Мы выбрались из ниши. Я оглянулся на удаляющийся силуэт дрона.

— Мира рассказывала, — сказал я, — как её повысили. Она не пошла на сделку с Вейлом, когда тот предлагал закрыть глаза на списание оборудования. Ей предложили должность шерифа, но она отказалась. Сказала: «Сержант и так может делать всё, что нужно, а ответственности меньше».

— Мудрая женщина, — сказала Лин.

— И надёжная.

Мы подошли к пересечению коридоров «Д» и «Е». Аварийная лампа заливала стены холодным синим светом. Впереди, в пятидесяти метрах, виднелась дверь склада вещдоков. Тяжёлая, серая, с магнитным замком.

Я достал планшет. Экран мигнул.

«Вы на месте. Камеры не активны. Датчики подавлены. Три минуты. Начинайте.»

Лин прижала ладонь к магнитной панели. Дверь щёлкнула и открылась.

Тьма склада пахла пылью и озоном.

Мы вошли. Три минуты пошли.

Склад вещдоков. Три минуты

Склад вещдоков пах пылью, старой изоляцией и тем особым сухим холодком, какой бывает только в помещениях, которые никогда не видят солнца. Здесь, под административным сектором, не было иллюминаторов — только низкий потолок, бетонные стены и стеллажи, уходящие в темноту. Аварийные лампы горели вполнакала, и всё вокруг казалось серым: серые коробки, серые контейнеры, серые бирки с инвентарными номерами.

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком. Я включил фонарь. Луч выхватил ближайший стеллаж — на полках стояли опечатанные пакеты с одеждой, какой-то инструмент, пара старых коммуникаторов в прозрачных боксах.

— Второй ряд, — тихо сказал я. — Средняя полка, секция четыре. Дело Тома.

Лин уже шла вперёд, луч её собственного фонарика прыгал по биркам. Мы двигались быстро, но без суеты — три минуты, если верить Элли. Три минуты — это много, когда варишь кофе. Три минуты — это почти ничто, когда стоишь в запретной зоне с чужими уликами в руках.

— Секция четыре, — прошептала Лин. — Здесь.

Она остановилась у стеллажа. Я подошёл и поднял фонарь выше.

Кофемашина номер три стояла на средней полке, в прозрачном пластиковом боксе с биркой: «Вещдок № 7-Т. Изъято: модуль Т. К. Хранить до решения инспектора». Рядом, в таких же боксах, лежали другие вещи с места преступления — кружка (та самая, чистая, перевёрнутая), блокнот Тома, пара инструментов. И капкейк в отдельном пакете — Лин скользнула по нему взглядом и тут же отвела глаза.

— Печать цела, — сказал я. — Придётся снять.

— Том говорил, — Лин уже открывала защёлки бокса, — что если его не станет, искать надо в машинах. В тех, что он чинил последними. — Она подняла крышку. — Эта была последней. Значит, здесь.

Я достал мультитул и аккуратно поддел край печати. Пластиковая полоска отошла с тихим треском. Лин тем временем открыла бокс — её пальцы в перчатках двигались ловко, как когда она открывала банку с кофейными зёрнами.

Кофемашина номер три выглядела так же, как в утро убийства: разобранный корпус, открытая крышка помольного механизма, дисплей с застывшими цифрами «РЕЖИМ ПОМОЛА: 0». Я вспомнил лицо Лин тогда, когда она склонилась над этой самой машиной и сказала: «Том не чинил её. Он искал что-то». Теперь мы знали, что именно.

— Нулевой помол, — прошептала Лин, касаясь дисплея кончиком пальца. — Он оставил его включённым. Чтобы тот, кто найдёт машину, сразу понял: здесь что-то не так.

Она запустила руку в помольную камеру, осторожно, как будто касалась живого существа.

— Есть, — выдохнула она. — Что-то.

Её пальцы сомкнулись вокруг предмета. Она потянула — и на свет появился маленький, не больше ногтя, прямоугольный объект, замотанный в чёрную изоленту. Аккуратно, в три слоя, без складок. Я узнал почерк Тома: он всегда заматывал провода именно так — чтобы не размотались, но чтобы можно было легко снять, если понадобится.

Лин держала жучок на ладони, глядя на него так, будто видела призрака.

— Он знал, — сказала она. — Знал, что его могут убить. И оставил нам ключ.

Рядом, за обшивкой помольного отсека, белел сложенный клочок бумаги. Лин извлекла и его — бережно, двумя пальцами. Развернула. На клочке, в жёлтом свете фонаря, проступили строки — мелкий, убористый почерк Тома:

«Загружено (контейнер 44): 12 400 л»

«Прибудет на Марс: 11 780 л»

«Разница: 620 л»

И ниже — три вопросительных знака, начертанных с таким нажимом, что ручка почти прорвала бумагу.

— Три вопроса, — тихо сказал я. — Он задал три вопроса. И за это его убили.

Лин молча сложила клочок и убрала в карман вместе с жучком. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из камня — ни дрожи, только холодная, сосредоточенная решимость.

Снаружи, за дверью склада, что-то зашуршало.

Мы замерли. Шорох повторился — кто-то или что-то двигалось в коридоре. Не шаги. Слишком лёгкое, слишком быстрое. Царапанье.

Крыса. Я вспомнил грузовой отсек Г-7, шорох в темноте, блестящие глазки, уставившиеся на меня с выражением вселенского недоумения. Сейчас бластера не было, а крыса, кажется, была та же самая — или её родственница.

Шорох затих. Крыса ушла по своим ночным делам.

Лин выдохнула.

— У нас ещё минута, — сказал я, взглянув на планшет. Экран мигал зелёным — чисто.

Лин закрыла корпус кофемашины, стараясь оставить всё в том же положении, что и прежде. Я помог ей защёлкнуть крышку бокса и аккуратно приложил печать на место — она держалась на честном слове, но издалека выглядела нетронутой.

— Уходим, — сказал я.

Мы двинулись к выходу. У двери я на секунду задержался и обернулся. Склад был таким же серым и тихим, как минуту назад. Но теперь в моём кармане лежало устройство, которое могло если не разоблачить убийцу, то хотя бы указать направление. И клочок бумаги, исписанный рукой мёртвого друга.

Дверь открылась. Мы вышли в коридор.

Экран планшета мигнул:

«Камеры активны. Датчики в норме. Вы чисты. Возвращайтесь. И поторопитесь — у меня ещё есть для вас кое-что.»

— Что у тебя? — спросила Лин.

«Запись. Он записывал. Вас ждёт сюрприз.»

Возвращение и прослушивание

Обратный путь я почти не запомнил.

Мы шли теми же коридорами — технический «Д», поворот у жилого сектора С, тёмная арка коммерческого бульвара. Лин молчала, я молчал. Только шаги и редкие щелчки остывающего металла за стенами. Гул гравитационной станции стал глубже — может, потому что ночь перевалила за половину, а может, потому что в кармане у меня лежал кусочек пластика и меди, который Том собрал перед смертью.

Дверь «Свежевыжатого» закрылась за нами, и Лин снова повесила колокольчик на петлю. Тот звякнул коротко и глухо, как выдох.

Она щёлкнула выключателем. Гирлянда над окном мигнула и загорелась ровным жёлтым светом. Лампа над стойкой тоже зажглась, и кофейня сразу стала собой — уютной, тёплой, пахнущей корицей и сушёными апельсиновыми корками. Только сейчас этот уют казался почти вызывающим. Как будто мы только что вернулись с похорон, а здесь всё ещё пахло праздником.

Лин стянула капюшон. Волосы рассыпались по плечам — влажные у корней, хотя на складе было холодно. Она молча подошла к стойке, достала из ящика свой старый планшет — тот самый, не подключённый к общей сети, с трещиной в углу экрана, — и положила его на стол. Затем извлекла из кармана жучок.

Он лежал на салфетке — маленький, нелепый, замотанный в три слоя изоленты. Я вдруг подумал, что именно так, наверное, выглядит самое важное устройство в колонии на данный момент. Не атомная станция, не гравитационные компенсаторы, не шлюзы. А вот это. Кусочек пластика и меди, собранный техником по имени Том в свободное от ремонта кофемашин время.

— Элли, — сказала Лин. — Ты здесь?

Экран планшета мигнул. По нему побежали строки:

«Я здесь. Это автономный аудиорегистратор. Без передатчика — только запись. Том не хотел, чтобы его засекли. Я декодировала файл. Одна запись, сорок одна минута. Качество плохое, но голоса различимы. Ставить?»

Лин посмотрела на меня. Я кивнул. Она коснулась экрана.

Сначала был только шум — ровный, низкий, с ритмичными щелчками. Я узнал его: так звучала диспетчерская грузового сектора, когда работали терминалы. Потом сквозь шум прорезался голос. Глухой, искажённый помехами, но слова можно было разобрать.

— «Подними потери до семи процентов по партии сорок четыре. Как в прошлый раз. Только аккуратно, без скачков».

Голос принадлежал мужчине, но я не узнал его. Слишком общий тембр, слишком стандартная дикция. Кто угодно из администрации.

— «Семь? В прошлый раз было пять. Марсианская сторона может запросить логи».

Второй голос — тоже незнакомый. Диспетчер? Оператор?

— «Марс получит то, что мы отправим. Делай».

Короткая пауза. Щелчки терминала. Потом третий голос — другой мужчина, чуть ниже тоном, с металлической ноткой в конце фраз.

— «Техник. Тот, который чинил кофемашину. Он рылся в накладных вчера».

— «Знаю. Мне доложили».

— «Что будем делать?»

Пауза. Долгая, тяжёлая. Потом:

— «Убери его. И убери чисто. Шериф — идеальный вариант. Они друзья. Состряпаем бытовую ссору. Подбросим улики».

— «Я займусь. Сегодня ночью».

Запись продолжалась, но я перестал разбирать слова. В ушах стоял звон — тонкий, высокий, как после выстрела. «Шериф — идеальный вариант. Они друзья». Меня выбрали не за слабость, не за ошибку. Меня выбрали, потому что я был рядом. Потому что моя дружба с Томом была удобной мишенью.

Лин стояла неподвижно. Её рука лежала на планшете, пальцы чуть подрагивали, но лицо оставалось каменным. Она смотрела на экран, где ползли строки расшифровки, и молчала.

А потом запись выдала ещё один голос. Тихое бормотание, почти шёпот, записанный, казалось, с другого конца комнаты.

— «Ты смотри, какие цифры… двенадцать четыреста, одиннадцать семьсот восемьдесят… шестьсот двадцать литров разницы… Это не испарение, это… это делают намеренно. Надо Джону сказать».

Голос Тома.

Он звучал так буднично, так спокойно. Он обращался к кому-то — диспетчеру, напарнику, не важно. Он просто нашёл несоответствие и хотел поделиться. Со мной.

Я закрыл глаза. Сосчитал до трёх. Открыл.

Лин стояла лицом к стене, и плечи у неё дрожали. Я думал, она плачет, но когда она повернулась, глаза были сухими. Она взяла со стойки салфетницу — старую, керамическую, с нарисованными кофейными зёрнами. Сжала её. Пальцы побелели.

— Лин…

— Я не разобью, — сказала она. Голос был тихим и ледяным. — Не здесь. Не сейчас.

Она поставила салфетницу на место. Аккуратно, как будто ничего не случилось. Потом выдохнула — медленно, как выпускают пар из перегретого бойлера, — и повернулась ко мне.

— Мы не знаем, кто говорит, — сказал я. — В записи нет имён. Только голоса.

— Но цифры есть, — ответила она. — 12 400, 11 780, 620. И слова «шериф», «техник», «убери его». Этого достаточно, чтобы начать копать.

Экран планшета ожил.

«Согласна. Я могу попробовать восстановить удалённые файлы из диспетчерской. Накладные за последний месяц. Том их смотрел — значит, они были. Если Вейл их не зачистил полностью, я найду».

— Сколько времени? — спросил я.

«День. Может, два. Сервер архивирует данные, но не удаляет сразу. Есть шанс».

Лин сжала край стойки.

— Грегор, — сказала она. — Ты говорил про Грегора. Он возил воду. Если он заговорит, у нас будет живой свидетель.

— А если нет?

— Тогда найдём другого. Но сначала попробуем с ним.

Я кивнул. Она была права.

— И Маркус, — добавил я. — Член совета. Старый, принципиальный. Если он согласится нас поддержать, у нас будет легитимность. Не просто два психа с аудиозаписью, а официальные обвинители.

— Ты знаешь, как с ним связаться?

— Он заходит в кофейню по средам. Завтра как раз среда. Ты поговоришь с ним. С пирогом. И аккуратно проверишь почву.

Лин кивнула. Потом взяла мел и подошла к доске, где были написаны сорта кофе. Внизу, под «Чёрным как космос» и «Лунным экспрессом», она вывела:

«Оправдательный — скоро в меню».

— Хорошее название, — сказал я.

— Хороший сорт, — ответила она, не оборачиваясь. — Крепкий. С горчинкой. Но с долгим сладким послевкусием.

Она положила мел, взяла турку, налила в неё воды, поставила на плиту.

— Кофе. Настоящий. Свежий. А потом — спать. Завтра у тебя Грегор.

— А у тебя — Маркус.

— А у Элли — накладные.

«А у меня, — написала Элли, — просто приятно, что вы вернулись целыми. И что Лин не разбила посуду. В следующий раз — можно».

Лин фыркнула. Я впервые за несколько часов выдохнул по-настоящему.

Кофе закипал. За окном, за фиолетовым стеклом иллюминатора, чёрный космос ждал рассвета. Гирлянда мигала. И где-то там, в темноте колонии, Вейл допивал свой растворимый кофе и не знал, что его время уже истекает.

Мы знали. И мы были готовы.

Финал. Новая надежда

Кофе закипел. Лин сняла турку с огня, разлила по чашкам — мне в кружку с трещиной, себе в белую, без рисунка.

— Ты иди, — сказала она, не глядя на меня. — Поспи пару часов. Утро скоро.

— А ты?

— А я дождусь рассвета. — Она провела пальцем по краю доски, где белела свежая надпись: «Оправдательный — скоро в меню». — Испеку что-нибудь. Для Маркуса. Ему на среду пирог нужен, а среда уже завтра.

— Ты не спала почти сутки.

— Бариста не спят перед важным днём. Это профессиональное.

Я хотел возразить, но посмотрел на неё — прямую, спокойную, сжавшую ладони вокруг горячей чашки, чтобы скрыть дрожь. И не стал.

Мы пили кофе молча. Гирлянда мигала, отсчитывая время, которого у нас становилось всё меньше. За стенами колония готовилась к новому дню — где-то загудели компрессоры, зашипели рециркуляторы воздуха. Рассвет приближался.

Я допил кофе, поставил кружку на стойку.

— Если меня убьют сегодня, Лин...

— Не надо, — перебила она. — Не говори глупостей.

— Если меня убьют, — повторил я, — не лезь одна. Зови Маркуса, Элли, кого угодно. Не становись героиней.

— Я бариста, — ответила она. — Героинями становятся те, кто заваривает слишком крепкий кофе. А я — хозяйка кофейни. И я не позволю Вейлу выиграть.

Она сунула руки в карманы тёмной кофты и посмотрела на дверь, за которой чернел коридор.

— Иди. У тебя завтра Грегор. А у меня — Маркус. И пирог, который я не успела испечь.

Я встал. Пустая кобура на поясе качнулась. На прощание я коснулся пальцами кружки с трещиной — Лин убрала её за стойку, подальше от чужих глаз.

— Тогда до утра.

— До утра, — сказала она.

Я вышел через служебный вход. Колокольчик не звякнул — Лин так и не повесила его обратно. В коридоре было пусто и холодно. Гул гравитационной станции стал тише — или мне просто показалось.

Я шёл к своему модулю, перебирая в голове план, который мы только что набросали. Грегор — завтра. Диспетчерская — потом. Маркус — середина недели. Элли — файлы.

Мы нашли начало. Теперь нужно было не ошибиться.

И не умереть раньше, чем скажем правду.

Дверь модуля закрылась за мной. Я лёг на кровать, не раздеваясь, глядя в потолок, и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, как свинцовая плита.

Где-то за стеной колония просыпалась. Гидропонные лампы зажигались фиолетовыми полосами. Начинался новый день — день, который должен был всё изменить.

Я проспал всего три часа. Этого хватило.

Глава 4. Грузовой сектор

Портовый бар «Шлюз»

Портовый бар «Шлюз» располагался в техническом подбрюшье колонии — там, где жилые сектора уступали место грузовым докам, а грузовые доки — шлюзам, за которыми начинался вакуум. Чтобы попасть сюда из кофейни, нужно было пересечь весь центральный бульвар, спуститься на два яруса по лестнице, которой никогда не пользовались чиновники, и пройти через ангар, где пахло машинным маслом и озоном от старых сварочных аппаратов. Джон знал дорогу наизусть.

Вывеска над входом мигала — буква «Ш» то гасла, то загоралась с тихим жужжанием. Под вывеской, как всегда, дремал робот-уборщик с нарисованными усами. Кто-то регулярно подрисовывал их маркером, и бармен давно перестал стирать.

Внутри было людно, но не шумно. «Шлюз» никогда не был шумным — это было место, куда приходили не праздновать, а пережидать. Пилоты с ночных рейсов, механики после двойной смены, контрабандисты, ожидающие заказа, и просто те, кому не сиделось в собственных модулях. Воздух был густым от сигаретного дыма — здесь ещё курили, хотя официально это запретили года три назад. Пахло разогретым маслом, старым алкоголем и той особой смесью человеческого пота с металлической пылью, которая говорила: здесь работают руками.

За барной стойкой, как всегда, возвышался Марек — двухметровый молчаливый поляк, который прибыл на «Little World» ещё в первую волну заселения и с тех пор, кажется, не покидал бар ни на сутки. Он кивнул Джону, не выронив трубки из зубов, и потянулся за чашкой.

— Кофе, — сказал Джон.

Марек замер. Трубка чуть дёрнулась.

— У меня растворимый, шериф.

— Знаю.

— Ты же не пьёшь растворимый.

— Сегодня пью.

Марек пожал плечами и достал банку. Джон смотрел, как серый порошок падает в чашку, как заливается кипяток из старого термопота, и думал, что Лин, наверное, сейчас почувствовала бы боль где-то в районе сердца. Он заплатил, взял чашку и отошёл от стойки.

В углу, у дальней стены, горела одинокая лампа. Под ней сидел человек, которого Джон искал.

Грегор выглядел так же, как год назад, когда Джон видел его в последний раз, — разве что морщин прибавилось, да пальцы, сжимавшие стакан, чуть заметно дрожали. Коренастый, с обветренным лицом, одетый в дорогой, но мятый комбинезон. Перстень с тёмным камнем на правой руке поблёскивал в свете лампы. Когда Грегор поднял голову на звук шагов, он улыбнулся — и в углу рта сверкнул золотой зуб. Левый резец. Джон помнил три версии его происхождения, и ни одна не повторялась дважды.

— Шериф, — сказал Грегор. Голос у него был хрипловатый, но весёлый. — А я думал, ты под домашним арестом.